Available in English

Сверхконцентрация сверхбогатства

В 1324 году Манса Муса, правитель Мали и, по некоторым оценкам, богатейший человек в истории, решил совершить хадж — религиозное паломничество в Мекку. Современники писали о его путешествии с восторгом и ужасом: короля сопровождали 60 тысяч слуг и 12 тысяч рабов, а караван верблюдов, помимо снаряжения, вез больше тонны золота. Муса, которому принадлежал фактически весь золотой запас империи, был настолько богат, что города, через которые он проходил, сталкивались с невиданной до того инфляцией и переживали локальные экономические кризисы. Точно определить состояние короля в современном эквиваленте сложно, но некоторые источники оценивают его приблизительно в $400 млрд.

Сегодня самый обеспеченный человек в мире, Илон Маск, богаче легендарного императора Мали более чем в полтора раза. Конечно, современное сверхбогатство радикально отличается от средневекового или даже от капитала начала XX века. Если раньше речь шла о владении землей, природными ресурсами (как у того же Мансы Мусы) или средствами производства, о которых так беспокоились марксисты, то сегодня крупнейшие состояния в значительной степени нематериальны: они базируются на рыночной оценке интеллектуальной собственности и потенциале роста бизнеса (который иногда долгие годы может стремительно расти за счет инвестиций, даже не принося прибыли). Это относительно новое явление, возникшее уже в эпоху цифровой экономики, и разработанные до сих правила игры плохо приспособлены для новых условий.

При этом с 1990-х годов доля людей, живущих меньше чем на $6,85 в день (согласно Всемирному банку, это порог бедности для стран со средним доходом), практически не уменьшилась и колеблется на уровне 44%. Таким образом, богатство хотя и растет, но остается сконцентрированным в руках одной узкой группы населения. 

Чтобы ощутить последствия такого распределения на себе, вовсе не обязательно ждать, пока Илон Маск примет ислам и отправится со своими 12 тысячами рабов в хадж. Миллиардеры оказывают влияние на экономический рост, финансовую стабильность, социальное благосостояние и даже на эффективность демократических институтов. Сам по себе факт растущего разрыва в доходах повышает социальное недовольство и ослабляет доверие общества к государственным институтам, но что еще хуже — сверхбогатые активно пользуются своими ресурсами, чтобы влиять на эти самые институты, закрепляя свое привилегированное положение (что лишь дополнительно снижает доверие к этим институтам со стороны широких слоев общества).

Последнее десятилетие ознаменовалось историческим ростом состояний. С 2009 года число миллиардеров почти удвоилось, и примерно раз в два дня появляется новый. В 2024-м темп роста состояния сверхбогатых достиг $5,7 млрд в день. А к 1 января 2026 года совокупное состояние 12 самых обеспеченных граждан США превысило $2 трлн (на 193% больше, чем в 2020-м), что примерно равно ВВП России.

Эти тенденции не ограничиваются Западом — в Китае и Индии наблюдаются схожие рост и концентрация богатства. Отчет «Базы мирового неравенства» (World Inequality Database) за 2025 год показывает, что в глобальном масштабе беднейшая половина взрослого населения Земли владеет всего 2% мирового богатства, в то время как на 10% самых богатых приходится 75%. На средний класс (оставшиеся 40%) выпадает 23%.

Ни талант, ни интеллект, ни усилия не гарантируют богатства. Куда лучше работает происхождение: по данным Федерального резерва США, с 1995 по 2016 год суммы от $1 млн передавались по наследству всего в среднем в 2% случаев, но при этом на наследование пришлось 40% передаваемых между поколениями средств. 

Ни талант, ни интеллект, ни усилия не гарантируют богатства. Куда лучше работает происхождение

Другими словами, финансы поколениями концентрируются в одних и тех же семьях, что укрепляет состояние элиты. Дети богатых родителей, в свою очередь, могут позволить себе лучшее образование и имеют больше возможностей в бизнесе, то есть это замкнутая система, воспроизводящая сама себя.

При этом многие, если не большинство, из нынешних лидеров списка Forbes — такие как Джефф Безос и Марк Цукерберг — не были наследниками финансовых империй. Они обрели влияние благодаря особенностям современной экономики, устройство которой сделало появление сверхбогатых практически неизбежным.

Почему с монополиями так трудно бороться

Налоговые органы и политическая система все хуже справляются со стремлением капитала к концентрации. Еще в 2014 году французский исследователь Тома Пикетти в работе «Капитал в XXI веке» (и ряде других статей) отмечал, что сегодня доходность капитала часто превышает уровень экономического роста. То есть богатство держателей активов — за счет ренты, дивидентов, прибыли от инвестиций и так далее — растет быстрее, чем заработная плата среднего работника. Получается, что все бóльшая доля национального дохода достается тем, кто уже владеет значительной его частью. Выгоду им обеспечивает и легкий доступ к информации, талантам и экспертизе (например, финансовым консультантам или эксклюзивным инвест-фондам).

При этом экономическая элита, как и политическая, склонна сама себя воспроизводить. Сверхбогатые, как правило, формируют закрытые сети (клубы, ассоциации выпускников, политические сообщества), члены которых получают доступ к эксклюзивным возможностям, будь то элитное образование, высокоуровневые сделки или банальное устройство по знакомству. Более того, связи помогают сверхбогатым попадать в советы крупных НКО, лоббистских групп или частных исследовательских центров, напрямую влияющих на политическую повестку стран. Это только укрепляет их положение, позволяя им, например, ратовать за дальнейшее снижение налогов, или добиваться помощи в захвате рынка, как случилось с Илоном Маском и Space X, получившим госконтракты на рекордные суммы. Впрочем, неравноправным доступ был более или менее всегда, но начиная с 1990-х годов эта проблема наложилась на еще одну тенденцию — бум глобализации и роста мировых корпораций, особенно в сфере IT.

В ряде технологических и наукоемких отраслей действует правило «победитель получает всë». Так, в фарм-секторе или IT изначальный успех часто гарантирует устойчивую позицию на рынке и огромную долгосрочную прибыль из-за отдачи от масштаба: очень упрощая, чем крупнее становится компания, тем меньше она тратит и больше получает. Цифровые платформы после крупных вложений на старте имеют почти нулевые расходы на обслуживание каждого нового пользователя, а предложить их можно всему человечеству сразу, поэтому сама природа IT-гигантов предопределяет сверхвысокую концентрацию капитала в руках небольшой группы собственников.

Особенно ярко эта тенденция проявляется в соцсетях и других сервисах, построенных по сетевому принципу, так как там действует закон Меткалфа: полезность сети приблизительно равна половине квадрата численности пользователей — иными словами, она растет в геометрической прогрессии, так что тот, кто обеспечил себе первый вход, снимает все сливки. Кажется, что соцсетей много, но это не конкуренция равных, а скорее олигополия — множество монополистов, разделенных на ниши: к примеру, Meta (Instagram и Facebook) не конкурирует с Twitter — это разные сервисы с разным функционалом. А у Google конкуренция возникла лишь в странах, где есть большой внутренний рынок и свой национальный язык — таких как Россия и Китай. Возможно, со временем и на эти рынки прорвутся конкуренты, но даже если это произойдет, их будет немного, так что это, скорее, скажется лишь на повышении качества сервисов, при этом прибыли останутся сверхвысокими.

Усиление роли финансового сектора в экономике тоже способствует росту сверхбогатства. С 1980-х годов экономическая активность, особенно в западных странах, начиная с США, сместилась в сторону финансовых рынков и кредитования — их доля в ВВП увеличилась более чем в три раза. По мнению нобелевского лауреата по экономике Пола Кругмана, такая ситуация непропорционально выгодна наиболее богатым слоям общества. Он приводит в пример кризис 2008 года, выросший во многом из финансовых спекуляций и ударивший в первую очередь по бедным и среднему классу, обогатив при этом верхние 10%. Помимо увеличения риска экономических кризисов, расширение финансового сектора приводит к наращиванию стоимости активов, что в подавляющем большинстве случаев выгодно именно богатым домохозяйствам.

На руку миллиардерам были и исторически низкие налоги, особенно на фоне растущей мобильности капитала. Во многих странах с 1980-х годов — когда экономические элиты пришли к так называемому вашингтонскому консенсусу — были снижены максимальные предельные ставки налога на доходы и наследство. Это объяснялось просто: в глобализированной экономике бизнесы и их владельцы свободно перемещаются туда, где доходность после всех выплат будет выше. И чтобы создать для них привлекательные условия, страны начали своеобразную гонку по снижению налогов.

В результате с 1985 по 2010 год средние ставки корпоративного налога во всем мире упали примерно вдвое (с ~49% до ~24%). Но если раньше налоговыми убежищами были в основном отдельные небольшие страны, сегодня на это идут и крупные развитые экономики. Так, согласно данным МВФ, даже США можно назвать налоговым убежищем, поскольку Вашингтон не спешит делиться информацией о счетах иностранцев с другими государствами.

C 1985 по 2010 год средние ставки корпоративного налога во всем мире упали примерно вдвое

Даже когда эта политика позитивно сказывалась на экономическом росте — что, как подчеркивает Кругман, случалось далеко не всегда, — она все равно неизменно увеличивала неравенство. Последствия были известны и описаны практически сразу, в 1990-х — с большей оглаской, но принципиально это ситуацию не изменило.

Чем опасно сверхбогатство

Экономисты продолжают спорить о моральных и практических сторонах неравенства и склоняются к тому, что, хотя в целом определенный уровень неравенства для общества естественен, чрезмерное неравенство и чрезмерно высокая концентрация богатства вредят развитию общества. Расслоение тормозит рост общего спроса, показал лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц. Люди с низкими и средними доходами их тратят, стимулируя экономику, тогда как богатые в основном откладывают бóльшую часть прибыли. Если слишком много средств уходит в сбережения или спекулятивные инвестиции, совокупный спрос может ослабнуть, что приведет к замедлению роста.

Некоторые аналитики связывают непропорциональную концентрацию богатства с образованием пузырей на рынке активов и последующими кризисами. В ряде исследований утверждается, что по мере сокращения доли труда капитал накапливался в руках богатых, вызывая «избыточный спрос» на финансовые активы. Этот излишек сбережений уходил в ипотечные кредиты, а затем в ипотечные ценные бумаги — что привело к росту цен на жилье и кредитному пузырю, который лопнул в 2007–2008 годах. Проще говоря, когда у сверхбогатых людей есть лишние деньги, они ищут рискованные инвестиции, что приводит к нестабильности.

Того же мнения придерживается экономист Эдисон Джакурти. Изучив историю 18 развитых экономик за 150 лет, он пришел к выводу, что резкий рост концентрации богатства повышает вероятность банковских кризисов. Джакурти указывает, что даже с учетом известных предикторов кризиса рост доли богатства верхнего 1% на одно стандартное отклонение связан с ростом риска кризиса на 3–8 процентных пунктов.

Резкий рост концентрации богатства повышает вероятность банковских кризисов

Другими словами, финансовая нестабильность более вероятна, когда богатство накапливается в верхних слоях общества. Богатые домохозяйства, вкладывающие деньги в кредитные рынки, могут поддерживать пузыри, которые в конечном итоге лопаются. Напротив, более равное распределение средств, по-видимому, оказывает умеренно стабилизирующее влияние на банковскую систему.

Неравенство также подрывает социальную мобильность. Когда богатство сильно сконцентрировано, меньше ресурсов поступает в школы, программы профессионального обучения и другие средства карьерного продвижения для людей с низким доходом. Брукингский институт отмечает, что по мере роста неравенства межпоколенческая мобильность снизилась. В неравных обществах возможности ребенка все больше зависят от богатства родителей.

Кроме того, видимое неравенство может подрывать социальные связи. Исследования связывают высокий уровень экономического расслоения с ростом преступности, ухудшением здоровья населения и снижением удовлетворенности жизнью для всех, кроме самых богатых. Экономист Роберт Фрэнк утверждает, что, даже если семьи со средним доходом сохраняют заработок, нужда «не отставать» от все более расточительных элит налагает как психологические, так и материальные издержки.

Сверхбогатые и коррупция

Еще одна проблема со сверхбогатыми состоит в возникновении политического дисбаланса. Многие аналитики предупреждают, что, когда слишком узкий круг людей владеет слишком большими деньгами, демократия сама по себе оказывается под угрозой. С этим согласны и сами богатые: как показал опрос организации «Патриотичные миллионеры», 70% состоятельных граждан считают, что их «коллеги» обладают «неправомерной и непропорциональной властью» в своих странах.

Во многих государствах частные лица финансируют избирательные кампании. Особенно остро эта проблема стоит в США, где законодательство очень слабо ограничивает влияние денег на политику. В США 100 семей-миллиардеров пожертвовали на избирательные кампании больше $2,6 млрд в 2024 году — вдвое больше, чем в предыдущие выборы. И извлекли вполне ощутимые выгоды: Маск, вложивший в кампанию Дональда Трампа $120 млн, получил в управление «Департамент государственной эффективности» (DOGE) и, по некоторым оценкам, неплохо на нем заработал.

Илон Маск, вложивший в кампанию Дональда Трампа $120 млн, получил в управление «Департамент государственной эффективности»

В целом, когда в политических пожертвованиях доминируют богатые, власти, как правило, удовлетворяют их интересы — например, отказываются от повышения налогов на экстремально высокие доходы.

Влияние может оказываться не только через финансирование партий, но и через медиа. Например, Безос, купивший в 2013 году издание The Washington Post, в 2025-м объявил, что в своих материалах оно будет фокусироваться на «личных и рыночных свободах». А все тот же Илон Маск, помимо активной «работы» в администрации президента, пытается оказывать влияние и на политику других стран. Например, после того как Еврокомиссия оштрафовала его соцсеть Twitter (Х) на $120 млн, Маск объявил ЕС войну и начал призывать к уничтожению блока, сравнив его с нацистской Германией. Трамп, разумеется, заступился за соратника, назвав ЕС «противным».

Надо отметить, что политическое влияние сверхбогатых не всегда имеет правый или консервативный уклон. Майкл Блумберг или Джордж Сорос десятилетиями инвестируют миллиарды в продвижение ценностей демократии и прав человека, экологические инициативы и реформы образования. Сорос раздал 76% своего состояния (которое равняется $7,5 млрд). А некогда самый богатый человек мира Билл Гейтс и вовсе пожертвовал почти все свое состояние на благотворительность. Быстрее всех (и чуть-чуть не дотянув в объемах) раздает богатство Маккензи Скотт — бывшая жена Безоса, активно участвовавшая в создании Amazon. За последние семь лет она пожертвовала $26 млрд, раздав 75% своих акций Amazon (примерно 46% ее состояния). Но щедрость для сверхбогатых — скорее исключение из правил. Суммарно 25 наиболее щедрых граждан США поделились 14% своего общего капитала. При этом Маск за свою жизнь пожертвовал всего 0,06% своего состояния, Ларри Пейдж, второй богатейший человек, не пожалел целых 0,03%, а Джефф Безос — 1,85%. В целом, из 12 богатейших людей США всего 6 попали в список 25 наиболее щедрых.

Вопрос не в конкретных именах, а в том самом факте, что сверхвысокая концентрация частного капитала позволяет отдельным лицам (независимо от их взглядов) конкурировать по уровню влияния с государственными институтами. 

Как это можно регулировать

По мере нарастания разрыва в обществе увеличивается спрос на усиление регулирования. Все чаще слышны призывы к «лимитаризму» и введению порога, выше которого накопления должны облагаться налогом или ограничиваться как вредные. Растет и популярность левых политиков, избирающихся на волне недовольства экономическим расслоением: так, в ноябре на выборах в мэры Нью-Йорка, мировой финансовой столицы, победил «демократический социалист» Зоран Мамдани.

Инициативы по борьбе с неравенством в последнее время особенно активно появляются по всему миру. В 2025 году экономисты (Габриель Цукман, Тома Пикетти и другие) призвали Францию ввести «налог солидарности» для миллиардеров. Пикетти утверждает, что с введением налога в 2% на состояние свыше 100 млн евро потребуются столетия, чтобы «стереть» прибыли последних 15 лет, учитывая, как быстро они растут. По его мнению, самые богатые могут платить небольшие налоги, не теряя своего состояния, потому что оно продолжает увеличиваться.

Условный Илон Маск может обладать большими пакетами акций нескольких быстрорастущих корпорациях, что стремительно увеличивает его богатство. Но пока он эти доли не продаст, такой рост капитала не облагается налогом — по крайней мере, если Маск не откажется от гражданства США, пишет Габриель Цукман. И предлагает несколько вариантов для налогообложения такой нереализованной прибыли. Например, «предоплаченный налог» с возможностью его возмещения в случае потери капитала. Похожую инициативу недавно одобрили в парламенте Нидерландов: с 2028 года они планируют взимать 36-процентный налог с необналиченных доходов от криптовалюты, акций и облигаций.

Еще одна проблема — обход или уклонение от уплаты налогов. У сверхбогатых есть доступ к огромному набору инструментов для снижения налоговой нагрузки, как легальных, так и не очень. Это дополнительно усиливает концентрацию богатства. Поэтому эксперты и политики все чаще обсуждают глобальный минимальный налог, а также меры вроде более жестких правил для перемещения капитала между юрисдикциями; или, например, публичные реестры владельцев бизнесов и недвижимости, автоматический обмен финансовой информацией между странами, скоординированные действия против налоговых убежищ или криптовалют и так далее.

Большие надежды возлагаются на антимонопольные меры и меры по изменению структуры рынка. Юристы выступают за обновление регулирования, чтобы оно соответствовало современным реалиям. Бывший комиссар Федеральной торговой комиссии США Лина Хан — ее называют одним из лидеров нео-Брандизианского движения — выступает за структурное разделение современных мегаплатформ. Она утверждает, что де-факто монополизация целых рынков гигантами вроде Amazon и огромное количество негативных последствий оправдывают государственную интервенцию в виде разделения корпорации: то есть отсечения, например, торговой платформы Amazon от его ретейл- или логистических бизнесов.

Большинство экономистов согласны, что требуется расширение «предистрибутивной» политики: инвестиций в ранее детское развитие, школы, университеты и так далее. Растет уверенность в необходимости ужесточить антимонопольное законодательство и прогрессивное налогообложение. Тем не менее все эти идеи пока далеки от реализации — особенно учитывая то, с каким успехом сверхбогатые накапливают не только деньги, но и власть.

В 2024 году Евросоюз начал применять свой парный пакет законов о цифровых услугах и рынках: Digital Service Act (DSA) и Digital Markets Act (DMA). Первый, по крайней мере в теории, направлен на защиту прав потребителей; второй концентрируется на рыночных практиках. Практически сразу по истечении срока внедрения новых правил Брюссель оштрафовал четырех гигантов бигтеха за их неисполнение: Google, Apple, Meta и X (бывший Twitter). Общая сумма штрафов составила 3,77 млрд евро, хотя бóльшая ее часть — 2,95 млрд евро — пришлась на Google.

Суммарно штрафы ЕС против американских IT-гигантов составили 3,77 млрд евро

Оба закона направлены на укрепление «цифрового суверенитета» ЕС, то есть способности блока самостоятельно формировать правила игры в цифровой среде и обеспечивать их исполнение вне зависимости от влияния глобальных корпораций и международных платформ. Речь идет в том числе о прозрачности алгоритмов, ограничении монопольного влияния так называемых гейткиперов и, что самое главное, о безопасности данных европейских граждан. В каком-то смысле ЕС видит свои проекты в области цифрового суверенитета как способ вернуть контроль над интернетом в руки самих европейцев.

Помимо штрафов от Еврокомиссии, существуют и другие примеры подобного «возвращения контроля». Важным сдвигом стало недавнее судебное разбирательство между Meta — владельцами Facebook — и нидерландской правозащитной организацией Bits of Freedom, обвинившей корпорацию в нарушении DSA. Суд Нидерландов постановил, что компания должна дать европейским пользователям возможность отказываться от алгоритмических лент в приложениях в пользу хронологических.

В одну категорию с DSA и DMA иногда записывают еще один законопроект — так называемый Регламент о сексуализированном насилии над детьми (Child Sexual Abuse Regulation, CSAR), который чаще называют «чат-контролем» (chat control). В первоначальной версии, представленной в 2022 году, акт предполагал повсеместное сканирование содержания личных переписок европейцев на предмет материалов с насилием над детьми. Однако, в отличие от DSA и DMA, инициатива столкнулась с резкой критикой европейской общественности и с тех пор неоднократно пересматривалась.

Больное место

Вашингтон отреагировал на разбирательства с американскими компаниями болезненно, если не сказать воинственно: еще до того, как ЕС вынес окончательное решение о штрафах для Apple, Google и Meta, президент США Дональд Трамп назвал новые законы «вымогательством» и пригрозил наложить новые пошлины на европейские товары. 

Еще жестче оказалась реакция Илона Маска — владельца платформы X. В ответ на официальное объявление о штрафе миллиардер написал, что «ЕС следует упразднить, а суверенитет вернуть отдельным странам». Маск счел произошедшее персональной атакой и пригрозил  «ответом не только ЕС, но и отдельным лицам, которые предприняли эти действия против него».

После выставления штрафа платформе Илона Маска X тот написал, что ЕС «следует упразднить, а суверенитет вернуть отдельным странам»

На протяжении нескольких дней Маск активно публиковал в своем аккаунте новые и новые призывы к расформированию Евросоюза как такового, Еврокомиссии в отдельности, обвинял последнюю в «убийстве Европы», а европейских политиков обзывал «гейскими». Вдогонку он запретил Еврокомиссии размещать рекламу в X. 

Многие американские конгрессмены также раскритиковали новые европейские законы. Республиканец Джим Джордан, в частности, назвал DSA «глобальным законом о цензуре» и обвинил ЕС в злоупотреблении антимонопольным законодательством. Госсекретарь США Марко Рубио заявил, что штраф X — это «атака на американских граждан», а вице-президент Джей Ди Вэнс еще до официального объявления о решении европейских властей обвинил их в «цензуре».

Цензура или защита прав?

Несмотря на заявления американской верхушки о «цензуре», официальные причины штрафа, назначенного X, не связаны ни с модерационной политикой соцсети, ни с обвинениями в распространении дезинформации и разжигании ненависти.

Еврокомиссия пришла к выводу, что изменения в системе верификации аккаунтов в X вводят пользователей в заблуждение. Ранее платформа бесплатно добавляла значок подлинности — синюю галочку — подтвержденным профилям публичных личностей и организаций. Однако позже политика соцсети изменилась: галочка стала продаваться как подписка, что создавало неверное впечатление у пользователей.

Комиссия постановила, что это решение нарушает требования DSA о прозрачности. Пользователям навязывалась новая платная услуга, а достоверность аккаунтов перестала поддаваться оценке. Платформу также обвинили в непрозрачной рекламной политике и в отказе делиться данными с независимыми исследователями, что ранее гарантировалось.

Европейские чиновники в целом категорически не согласны с обвинениями в цензуре. Как подчеркивает Европарламент, DSA направлен в первую очередь против незаконного контента — материалов, связанных с терроризмом, сексуализированным насилием над детьми и так далее — и оставляет широкое пространство для свободы самовыражения.

DSA в основном фокусируется на правах пользователей. Его действие распространяется на все онлайн-сервисы, включая небольшие приложения, с дополнительными обязательствами для самых крупных (таковыми считаются те, у которых более 45 млн пользователей в ЕС). DSA требует от платформ соблюдать прозрачность в вопросах модерации, объяснять пользователям те или иные решения и раскрывать принципы работы алгоритмов — в частности, рекомендаций. Пользователи получают новые права (например, на обжалование блокировки), а сервисы обязаны предоставлять четкую информацию о рекламных и рекомендательных системах. Кроме того, запрещаются так называемые темные паттерны. Под этим подразумеваются любые методы, используемые онлайн, «чтобы заставить пользователя сделать то, чего тот не хотел, например, зарегистрироваться или что-либо купить» — от ложных кнопок до использования ИИ.

Критика DSA с позиций свободы слова, разумеется, существует — в том числе и внутри институтов ЕС. Европарламент, например, отмечает, что отсутствие единого определения тех же «темных паттернов» может привести к ошибкам в правоприменении. Эксперты, вроде юристов Инге Греф, Мартина Бреннке и их коллег, отмечают, что это чревато тем, что сами платформы либо не будут следовать рекомендациям и в итоге продолжат использовать манипулятивные практики, либо наоборот — начнут избавляться от вполне легальных материалов или механик. То же самое касается и отсутствия четкого определения «нелегального контента» — это дает платформам повод удалять что угодно, ссылаясь на размытые законодательные формулировки, даже несмотря на требования по прозрачности модерации. 

Невидимая рука DMA

Второй закон, регулирующий интернет в Европе, также вырос из достаточно очевидных проблем. Дело в том, что всего несколько американских фирм практически полностью контролируют европейскую онлайн-экономику. Google обрабатывает около 90% глобальных поисковых запросов, Apple продают почти 40% всех смартфонов, Amazon контролирует больше половины электронной коммерции на крупнейших рынках ЕС, а Facebook охватывает более 80% пользователей интернета на континенте.

В цифровой рекламе Google и Meta получают больше половины всей выручки. Microsoft остается основным игроком на рынке операционных систем для ПК и профессионального программного обеспечения. Столкнувшись с такой концентрацией американских цифровых продуктов, Евросоюз, судя по всему, пришел к выводу, что обычные антимонопольные меры уже не работают. Как отметила профессор медиаисследований Мичиганского университета Аманда Лотц, каждая из этих компаний фактически контролирует свою рыночную нишу в одиночку.

Facebook охватывает более 80% пользователей интернета в Европе, Google и Meta вместе — более 50% от всей выручки от интернет-рекламы

Именно для таких корпораций DMA вводит специальный термин: «гейткипер» — то есть тот, кто контролирует целые сегменты рынка и может ограничить доступ других игроков к ним. В сентябре 2023 года Еврокомиссия официально определила шесть первых «гейткиперов» — это Alphabet (Google), Amazon, Apple, ByteDance (владелец TikTok), Meta и Microsoft. 

Каждая из этих компаний оказывает те или иные «ключевые платформенные услуги», будь то магазины мобильных приложений, поисковые системы или социальные сети, связывающие бизнес с миллионами пользователей. В этой позиции, по мнению ЕС, «гейткиперы» могут создавать так называемые бутылочные горлышки — то есть зоны, где денежные потоки практически полностью им подконтрольны. 

Позиция у Европы следующая: если компания контролирует де-факто жизненно важный сервис, она не должна злоупотреблять этой властью. В соответствии с DMA «гейткиперы» обязаны следовать конкретному списку правил. Например, они должны позволять пользователям легко удалять предустановленные приложения или выбирать альтернативные магазины с ними. Также от компаний требуют открывать доступ к данным, будь то показатели эффективности рекламы или информация, которую бизнес-пользователи генерируют на платформах. Запреты включают, среди прочего, отслеживание поведения пользователей вне платформы, несправедливое ранжирование собственных продуктов выше конкурентов и так далее.

Помимо прочего, в европейском цифровом законодательстве затрагиваются и моральные аспекты. В тексте DMA часто мелькает слово «несправедливость». Она определяется как «дисбаланс между правами и обязанностями бизнес-пользователей» на платформе. Если, например, разработчик приложения или продавец теряется в непрозрачных условиях и требованиях и за счет этого фактически оказывается под контролем владельца платформы, то она будет считаться «несправедливой». Этот ориентированный на потребителей и разработчиков подход совсем не совпадает с более дружелюбной к крупным компаниям практикой американского антимонопольного законодательства, что создает очередную точку напряжения между Евросоюзом и США.

Американские эксперты и чиновники, разумеется, сочли, что преобладание компаний из США в списке «гейткиперов» говорит о предвзятости Европы по отношению к их технологиям. Однако присутствие китайской ByteDance в том же перечне опровергает эту версию. К тому же у антитрастового комитета США имеются претензии ровно к тем же самым фирмам.

Тем не менее, с учетом нынешних напряженных трансатлантических отношений цифровая политика ЕС дает повод для разговоров об экономической «холодной войне» в сфере технологий. Как выразились аналитики Атлантического совета, «новые европейские правила — это декларация независимости от Кремниевой долины».

Невыполнение DMA влечет довольно ощутимые последствия для компаний. Несоблюдение может повлечь за собой штрафы в размере до 10% (или 20% для особо злостных нарушителей) от глобальной выручки фирмы и даже возможные структурные изменения в качестве крайней меры. Речь тут, например, о принудительном выводе отдельных подразделений из состава корпораций.

Так, по итогам разбирательства по антимонопольному иску в 1982 году правительство США разделило гиганта телекоммуникаций AT&T, превратив его локальных провайдеров в отдельные маленькие компании. А в 2001 году под нож чуть не попал Microsoft, но после смены администрации в Вашингтоне всё закончилось сделкой, и фирме удалось избежать реструктуризации.

Трампоугроза

Позиция Евросоюза спровоцировала не только критику, но и ответные законодательные меры со стороны США, которым нет смысла без боя сдавать свои преимущества. В июле 2025 года комитет Палаты представителей по вопросам судопроизводства опубликовал доклад под названием «Угроза иностранной цензуры: как закон ЕС о цифровых услугах нарушает свободу слова американцев».

В документе утверждается, что требования DSA к модерации контента фактически вынуждают платформы подавлять политические дискуссии во всем мире, в том числе и в Соединенных Штатах. Авторы отчета, ссылаясь на некие непубличные материалы ЕС, обвиняют европейские регулирующие органы в стремлении принудить крупные платформы соблюдать их требования не только в Европе, но и на глобальном уровне, что способствует подавлению свободы слова. По их версии, DSA используется даже для цензурирования «юмора и сатиры».

Юридическое экспертное сообщество резко раскритиковало подобные формулировки. В одном из открытых писем отмечается, что в докладе Палаты представителей полностью игнорируются предусмотренные DSA меры по защите и продвижению свободы слова и выражения, а требования закона в значительной степени соответствуют давно принятым в США нормам по удалению незаконного контента. К тому же, подчеркивают авторы, не существует свидетельств, что к американским компаниям относятся хуже, чем к европейским или, например, китайским.

Тем не менее в августе 2025 года президент Трамп в социальных сетях предупредил «все государства, имеющие налоги или ограничения в цифровой сфере» (то есть, по сути, любые государства), что если эти «дискриминационные меры» не будут отменены, он «введет существенные дополнительные пошлины на экспорт этих стран в США». Вдогонку он пригрозил европейским чиновникам санкциями. Другими словами, цифровые законы, принятые ЕС, стали для Трампа очередным поводом помахать торговой дубинкой.

Меры защиты в интернете, принятые ЕС, стали поводом для Трампа снова помахать торговой дубинкой

Представители торгового ведомства США прозрачно намекнули, что прогресс в таких, казалось бы, отвлеченных вопросах, как тарифы на сталь и алюминий, может зависеть от отмены европейских технологических ограничений. Брюссель отверг даже идею переговоров об этом, настаивая, что защита своего цифрового рынка является суверенным правом Евросоюза. 

Не исключено, что такая воинственная реакция связана с особой теплотой, которую Трамп питает к крупным технологическим компаниям. Корпорации вроде Google, Apple, Meta и X традиционно входят в число крупнейших лоббистов в США, инвестируя десятки миллионов долларов в работу с Конгрессом и Белым домом. Особую роль в этой системе играет еще и фактор персональных связей: крупные технологические предприниматели и инвесторы стремятся выстраивать отношения лично с Трампом и республиканским лагерем. Илон Маск, например, потратил $277 млн на поддержку предвыборной кампании Трампа. Марк Цукерберг пожертвовал миллион долларов на его инаугурацию. Google выделил столько же, а глава компании Сергей Брин ездил с почетным визитом в резиденцию Трампа Мар-а-Лаго. 

Дочатились

Главным спорным моментом в цифровом законодательстве ЕС стало предложение о так называемом чат-контроле. Изначально этот план предусматривал проверку личных переписок пользователей на наличие материалов, связанных с сексуализированным насилием над детьми. Предполагалось даже сканирование сообщений со сквозным шифрованием, то есть, по словам критиков проекта, фактическое внедрение шпионского ПО на телефон каждого европейского гражданина. 

Активисты и ученые предупреждали, что массовый неизбирательный перехват пользовательских сообщений до шифрования разрушит базовые принципы онлайн-приватности и поставит под вопрос основные права человека. Кроме того, эксперты многократно подчекривали, что не существует технологии, позволяющей надежно обнаруживать незаконные материалы без проверок прочего безобидного контента, что чревато огромным количеством ложных тревог.

Не существует технологии, позволяющей надежно обнаруживать незаконные материалы без проверок прочего безобидного контента

Сторонники проекта (включая группы защиты детей и некоторые правоохранительные органы) утверждали, что чат-контроль необходим для поимки преступников. Разногласия возникли даже внутри европейских институций: в конце 2025 года Дания, возглавлявшая Совет ЕС, отказалась поддержать инициативу. 

В итоге законопроект был смягчен. Брюссель отказался от требования обходить шифрование; вместо этого выбрали менее инвазивные инструменты и добровольный обмен информацией. Обязательный элемент повсеместного наблюдения был исключен.

Риски, правда, остаются, хоть и в меньшей степени. Обновленная инициатива по-прежнему ограничивает анонимность, предусматривая обязательную проверку личности пользователя и подтверждение возраста при регистрации на тех или иных сервисах.

Это, безусловно, ставит под угрозу многих потенциально уязвимых людей. Журналисты часто используют анонимные учетные записи или зашифрованные сервисы для общения с источниками. Информаторы, сообщающие о коррупции или иных нарушениях, также полагаются на конфиденциальность. Активисты, правозащитники или беженцы, находящиеся вне ЕС, а иногда и внутри, могут оказаться в опасности, если их коммуникации не защищены.

Это же касается ЛГБТК+ людей — особенно в странах, где сексуальная ориентация или гендерная идентичность криминализированы или сильно стигматизированы. Зачастую они вынуждены использовать анонимные каналы коммуникации для безопасного общения с сообществом и сетями поддержки.

США, впрочем, беспокоит не это. В конце концов администрация Трампа совершенно не стесняется игнорировать приватность собственных граждан. Вашингтон больше озабочен благополучием своих технологических платформ, которые наращивают лоббистские усилия как в США, так и в Европе. Если Соединенные Штаты продолжат вводить пошлины, то технологии (от полупроводников до программного обеспечения) могут оказаться втянуты в полномасштабную торговую войну. Но, возможно, самое важное: это столкновение влияет на то, как во всём мире воспринимают и используют интернет. 

В Европе пользователи могут получить больший контроль над своими данными и более безопасные онлайн-платформы. США делают акцент на свободе выражения мнений — как минимум некоторых — и рыночных инновациях. Компаниям же придется учитывать правила игры в обоих мирах, чего, вероятно, гигантам вроде Apple или Google вряд ли хочется.

Сверхконцентрация сверхбогатства

В 1324 году Манса Муса, правитель Мали и, по некоторым оценкам, богатейший человек в истории, решил совершить хадж — религиозное паломничество в Мекку. Современники писали о его путешествии с восторгом и ужасом: короля сопровождали 60 тысяч слуг и 12 тысяч рабов, а караван верблюдов, помимо снаряжения, вез больше тонны золота. Муса, которому принадлежал фактически весь золотой запас империи, был настолько богат, что города, через которые он проходил, сталкивались с невиданной до того инфляцией и переживали локальные экономические кризисы. Точно определить состояние короля в современном эквиваленте сложно, но некоторые источники оценивают его приблизительно в $400 млрд.

Сегодня самый обеспеченный человек в мире, Илон Маск, богаче легендарного императора Мали более чем в полтора раза. Конечно, современное сверхбогатство радикально отличается от средневекового или даже от капитала начала XX века. Если раньше речь шла о владении землей, природными ресурсами (как у того же Мансы Мусы) или средствами производства, о которых так беспокоились марксисты, то сегодня крупнейшие состояния в значительной степени нематериальны: они базируются на рыночной оценке интеллектуальной собственности и потенциале роста бизнеса (который иногда долгие годы может стремительно расти за счет инвестиций, даже не принося прибыли). Это относительно новое явление, возникшее уже в эпоху цифровой экономики, и разработанные до сих правила игры плохо приспособлены для новых условий.

При этом с 1990-х годов доля людей, живущих меньше чем на $6,85 в день (согласно Всемирному банку, это порог бедности для стран со средним доходом), практически не уменьшилась и колеблется на уровне 44%. Таким образом, богатство хотя и растет, но остается сконцентрированным в руках одной узкой группы населения. 

Чтобы ощутить последствия такого распределения на себе, вовсе не обязательно ждать, пока Илон Маск примет ислам и отправится со своими 12 тысячами рабов в хадж. Миллиардеры оказывают влияние на экономический рост, финансовую стабильность, социальное благосостояние и даже на эффективность демократических институтов. Сам по себе факт растущего разрыва в доходах повышает социальное недовольство и ослабляет доверие общества к государственным институтам, но что еще хуже — сверхбогатые активно пользуются своими ресурсами, чтобы влиять на эти самые институты, закрепляя свое привилегированное положение (что лишь дополнительно снижает доверие к этим институтам со стороны широких слоев общества).

Последнее десятилетие ознаменовалось историческим ростом состояний. С 2009 года число миллиардеров почти удвоилось, и примерно раз в два дня появляется новый. В 2024-м темп роста состояния сверхбогатых достиг $5,7 млрд в день. А к 1 января 2026 года совокупное состояние 12 самых обеспеченных граждан США превысило $2 трлн (на 193% больше, чем в 2020-м), что примерно равно ВВП России.

Эти тенденции не ограничиваются Западом — в Китае и Индии наблюдаются схожие рост и концентрация богатства. Отчет «Базы мирового неравенства» (World Inequality Database) за 2025 год показывает, что в глобальном масштабе беднейшая половина взрослого населения Земли владеет всего 2% мирового богатства, в то время как на 10% самых богатых приходится 75%. На средний класс (оставшиеся 40%) выпадает 23%.

Ни талант, ни интеллект, ни усилия не гарантируют богатства. Куда лучше работает происхождение: по данным Федерального резерва США, с 1995 по 2016 год суммы от $1 млн передавались по наследству всего в среднем в 2% случаев, но при этом на наследование пришлось 40% передаваемых между поколениями средств. 

Ни талант, ни интеллект, ни усилия не гарантируют богатства. Куда лучше работает происхождение

Другими словами, финансы поколениями концентрируются в одних и тех же семьях, что укрепляет состояние элиты. Дети богатых родителей, в свою очередь, могут позволить себе лучшее образование и имеют больше возможностей в бизнесе, то есть это замкнутая система, воспроизводящая сама себя.

При этом многие, если не большинство, из нынешних лидеров списка Forbes — такие как Джефф Безос и Марк Цукерберг — не были наследниками финансовых империй. Они обрели влияние благодаря особенностям современной экономики, устройство которой сделало появление сверхбогатых практически неизбежным.

Почему с монополиями так трудно бороться

Налоговые органы и политическая система все хуже справляются со стремлением капитала к концентрации. Еще в 2014 году французский исследователь Тома Пикетти в работе «Капитал в XXI веке» (и ряде других статей) отмечал, что сегодня доходность капитала часто превышает уровень экономического роста. То есть богатство держателей активов — за счет ренты, дивидентов, прибыли от инвестиций и так далее — растет быстрее, чем заработная плата среднего работника. Получается, что все бóльшая доля национального дохода достается тем, кто уже владеет значительной его частью. Выгоду им обеспечивает и легкий доступ к информации, талантам и экспертизе (например, финансовым консультантам или эксклюзивным инвест-фондам).

При этом экономическая элита, как и политическая, склонна сама себя воспроизводить. Сверхбогатые, как правило, формируют закрытые сети (клубы, ассоциации выпускников, политические сообщества), члены которых получают доступ к эксклюзивным возможностям, будь то элитное образование, высокоуровневые сделки или банальное устройство по знакомству. Более того, связи помогают сверхбогатым попадать в советы крупных НКО, лоббистских групп или частных исследовательских центров, напрямую влияющих на политическую повестку стран. Это только укрепляет их положение, позволяя им, например, ратовать за дальнейшее снижение налогов, или добиваться помощи в захвате рынка, как случилось с Илоном Маском и Space X, получившим госконтракты на рекордные суммы. Впрочем, неравноправным доступ был более или менее всегда, но начиная с 1990-х годов эта проблема наложилась на еще одну тенденцию — бум глобализации и роста мировых корпораций, особенно в сфере IT.

В ряде технологических и наукоемких отраслей действует правило «победитель получает всë». Так, в фарм-секторе или IT изначальный успех часто гарантирует устойчивую позицию на рынке и огромную долгосрочную прибыль из-за отдачи от масштаба: очень упрощая, чем крупнее становится компания, тем меньше она тратит и больше получает. Цифровые платформы после крупных вложений на старте имеют почти нулевые расходы на обслуживание каждого нового пользователя, а предложить их можно всему человечеству сразу, поэтому сама природа IT-гигантов предопределяет сверхвысокую концентрацию капитала в руках небольшой группы собственников.

Особенно ярко эта тенденция проявляется в соцсетях и других сервисах, построенных по сетевому принципу, так как там действует закон Меткалфа: полезность сети приблизительно равна половине квадрата численности пользователей — иными словами, она растет в геометрической прогрессии, так что тот, кто обеспечил себе первый вход, снимает все сливки. Кажется, что соцсетей много, но это не конкуренция равных, а скорее олигополия — множество монополистов, разделенных на ниши: к примеру, Meta (Instagram и Facebook) не конкурирует с Twitter — это разные сервисы с разным функционалом. А у Google конкуренция возникла лишь в странах, где есть большой внутренний рынок и свой национальный язык — таких как Россия и Китай. Возможно, со временем и на эти рынки прорвутся конкуренты, но даже если это произойдет, их будет немного, так что это, скорее, скажется лишь на повышении качества сервисов, при этом прибыли останутся сверхвысокими.

Усиление роли финансового сектора в экономике тоже способствует росту сверхбогатства. С 1980-х годов экономическая активность, особенно в западных странах, начиная с США, сместилась в сторону финансовых рынков и кредитования — их доля в ВВП увеличилась более чем в три раза. По мнению нобелевского лауреата по экономике Пола Кругмана, такая ситуация непропорционально выгодна наиболее богатым слоям общества. Он приводит в пример кризис 2008 года, выросший во многом из финансовых спекуляций и ударивший в первую очередь по бедным и среднему классу, обогатив при этом верхние 10%. Помимо увеличения риска экономических кризисов, расширение финансового сектора приводит к наращиванию стоимости активов, что в подавляющем большинстве случаев выгодно именно богатым домохозяйствам.

На руку миллиардерам были и исторически низкие налоги, особенно на фоне растущей мобильности капитала. Во многих странах с 1980-х годов — когда экономические элиты пришли к так называемому вашингтонскому консенсусу — были снижены максимальные предельные ставки налога на доходы и наследство. Это объяснялось просто: в глобализированной экономике бизнесы и их владельцы свободно перемещаются туда, где доходность после всех выплат будет выше. И чтобы создать для них привлекательные условия, страны начали своеобразную гонку по снижению налогов.

В результате с 1985 по 2010 год средние ставки корпоративного налога во всем мире упали примерно вдвое (с ~49% до ~24%). Но если раньше налоговыми убежищами были в основном отдельные небольшие страны, сегодня на это идут и крупные развитые экономики. Так, согласно данным МВФ, даже США можно назвать налоговым убежищем, поскольку Вашингтон не спешит делиться информацией о счетах иностранцев с другими государствами.

C 1985 по 2010 год средние ставки корпоративного налога во всем мире упали примерно вдвое

Даже когда эта политика позитивно сказывалась на экономическом росте — что, как подчеркивает Кругман, случалось далеко не всегда, — она все равно неизменно увеличивала неравенство. Последствия были известны и описаны практически сразу, в 1990-х — с большей оглаской, но принципиально это ситуацию не изменило.

Чем опасно сверхбогатство

Экономисты продолжают спорить о моральных и практических сторонах неравенства и склоняются к тому, что, хотя в целом определенный уровень неравенства для общества естественен, чрезмерное неравенство и чрезмерно высокая концентрация богатства вредят развитию общества. Расслоение тормозит рост общего спроса, показал лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц. Люди с низкими и средними доходами их тратят, стимулируя экономику, тогда как богатые в основном откладывают бóльшую часть прибыли. Если слишком много средств уходит в сбережения или спекулятивные инвестиции, совокупный спрос может ослабнуть, что приведет к замедлению роста.

Некоторые аналитики связывают непропорциональную концентрацию богатства с образованием пузырей на рынке активов и последующими кризисами. В ряде исследований утверждается, что по мере сокращения доли труда капитал накапливался в руках богатых, вызывая «избыточный спрос» на финансовые активы. Этот излишек сбережений уходил в ипотечные кредиты, а затем в ипотечные ценные бумаги — что привело к росту цен на жилье и кредитному пузырю, который лопнул в 2007–2008 годах. Проще говоря, когда у сверхбогатых людей есть лишние деньги, они ищут рискованные инвестиции, что приводит к нестабильности.

Того же мнения придерживается экономист Эдисон Джакурти. Изучив историю 18 развитых экономик за 150 лет, он пришел к выводу, что резкий рост концентрации богатства повышает вероятность банковских кризисов. Джакурти указывает, что даже с учетом известных предикторов кризиса рост доли богатства верхнего 1% на одно стандартное отклонение связан с ростом риска кризиса на 3–8 процентных пунктов.

Резкий рост концентрации богатства повышает вероятность банковских кризисов

Другими словами, финансовая нестабильность более вероятна, когда богатство накапливается в верхних слоях общества. Богатые домохозяйства, вкладывающие деньги в кредитные рынки, могут поддерживать пузыри, которые в конечном итоге лопаются. Напротив, более равное распределение средств, по-видимому, оказывает умеренно стабилизирующее влияние на банковскую систему.

Неравенство также подрывает социальную мобильность. Когда богатство сильно сконцентрировано, меньше ресурсов поступает в школы, программы профессионального обучения и другие средства карьерного продвижения для людей с низким доходом. Брукингский институт отмечает, что по мере роста неравенства межпоколенческая мобильность снизилась. В неравных обществах возможности ребенка все больше зависят от богатства родителей.

Кроме того, видимое неравенство может подрывать социальные связи. Исследования связывают высокий уровень экономического расслоения с ростом преступности, ухудшением здоровья населения и снижением удовлетворенности жизнью для всех, кроме самых богатых. Экономист Роберт Фрэнк утверждает, что, даже если семьи со средним доходом сохраняют заработок, нужда «не отставать» от все более расточительных элит налагает как психологические, так и материальные издержки.

Сверхбогатые и коррупция

Еще одна проблема со сверхбогатыми состоит в возникновении политического дисбаланса. Многие аналитики предупреждают, что, когда слишком узкий круг людей владеет слишком большими деньгами, демократия сама по себе оказывается под угрозой. С этим согласны и сами богатые: как показал опрос организации «Патриотичные миллионеры», 70% состоятельных граждан считают, что их «коллеги» обладают «неправомерной и непропорциональной властью» в своих странах.

Во многих государствах частные лица финансируют избирательные кампании. Особенно остро эта проблема стоит в США, где законодательство очень слабо ограничивает влияние денег на политику. В США 100 семей-миллиардеров пожертвовали на избирательные кампании больше $2,6 млрд в 2024 году — вдвое больше, чем в предыдущие выборы. И извлекли вполне ощутимые выгоды: Маск, вложивший в кампанию Дональда Трампа $120 млн, получил в управление «Департамент государственной эффективности» (DOGE) и, по некоторым оценкам, неплохо на нем заработал.

Илон Маск, вложивший в кампанию Дональда Трампа $120 млн, получил в управление «Департамент государственной эффективности»

В целом, когда в политических пожертвованиях доминируют богатые, власти, как правило, удовлетворяют их интересы — например, отказываются от повышения налогов на экстремально высокие доходы.

Влияние может оказываться не только через финансирование партий, но и через медиа. Например, Безос, купивший в 2013 году издание The Washington Post, в 2025-м объявил, что в своих материалах оно будет фокусироваться на «личных и рыночных свободах». А все тот же Илон Маск, помимо активной «работы» в администрации президента, пытается оказывать влияние и на политику других стран. Например, после того как Еврокомиссия оштрафовала его соцсеть Twitter (Х) на $120 млн, Маск объявил ЕС войну и начал призывать к уничтожению блока, сравнив его с нацистской Германией. Трамп, разумеется, заступился за соратника, назвав ЕС «противным».

Надо отметить, что политическое влияние сверхбогатых не всегда имеет правый или консервативный уклон. Майкл Блумберг или Джордж Сорос десятилетиями инвестируют миллиарды в продвижение ценностей демократии и прав человека, экологические инициативы и реформы образования. Сорос раздал 76% своего состояния (которое равняется $7,5 млрд). А некогда самый богатый человек мира Билл Гейтс и вовсе пожертвовал почти все свое состояние на благотворительность. Быстрее всех (и чуть-чуть не дотянув в объемах) раздает богатство Маккензи Скотт — бывшая жена Безоса, активно участвовавшая в создании Amazon. За последние семь лет она пожертвовала $26 млрд, раздав 75% своих акций Amazon (примерно 46% ее состояния). Но щедрость для сверхбогатых — скорее исключение из правил. Суммарно 25 наиболее щедрых граждан США поделились 14% своего общего капитала. При этом Маск за свою жизнь пожертвовал всего 0,06% своего состояния, Ларри Пейдж, второй богатейший человек, не пожалел целых 0,03%, а Джефф Безос — 1,85%. В целом, из 12 богатейших людей США всего 6 попали в список 25 наиболее щедрых.

Вопрос не в конкретных именах, а в том самом факте, что сверхвысокая концентрация частного капитала позволяет отдельным лицам (независимо от их взглядов) конкурировать по уровню влияния с государственными институтами. 

Как это можно регулировать

По мере нарастания разрыва в обществе увеличивается спрос на усиление регулирования. Все чаще слышны призывы к «лимитаризму» и введению порога, выше которого накопления должны облагаться налогом или ограничиваться как вредные. Растет и популярность левых политиков, избирающихся на волне недовольства экономическим расслоением: так, в ноябре на выборах в мэры Нью-Йорка, мировой финансовой столицы, победил «демократический социалист» Зоран Мамдани.

Инициативы по борьбе с неравенством в последнее время особенно активно появляются по всему миру. В 2025 году экономисты (Габриель Цукман, Тома Пикетти и другие) призвали Францию ввести «налог солидарности» для миллиардеров. Пикетти утверждает, что с введением налога в 2% на состояние свыше 100 млн евро потребуются столетия, чтобы «стереть» прибыли последних 15 лет, учитывая, как быстро они растут. По его мнению, самые богатые могут платить небольшие налоги, не теряя своего состояния, потому что оно продолжает увеличиваться.

Условный Илон Маск может обладать большими пакетами акций нескольких быстрорастущих корпорациях, что стремительно увеличивает его богатство. Но пока он эти доли не продаст, такой рост капитала не облагается налогом — по крайней мере, если Маск не откажется от гражданства США, пишет Габриель Цукман. И предлагает несколько вариантов для налогообложения такой нереализованной прибыли. Например, «предоплаченный налог» с возможностью его возмещения в случае потери капитала. Похожую инициативу недавно одобрили в парламенте Нидерландов: с 2028 года они планируют взимать 36-процентный налог с необналиченных доходов от криптовалюты, акций и облигаций.

Еще одна проблема — обход или уклонение от уплаты налогов. У сверхбогатых есть доступ к огромному набору инструментов для снижения налоговой нагрузки, как легальных, так и не очень. Это дополнительно усиливает концентрацию богатства. Поэтому эксперты и политики все чаще обсуждают глобальный минимальный налог, а также меры вроде более жестких правил для перемещения капитала между юрисдикциями; или, например, публичные реестры владельцев бизнесов и недвижимости, автоматический обмен финансовой информацией между странами, скоординированные действия против налоговых убежищ или криптовалют и так далее.

Большие надежды возлагаются на антимонопольные меры и меры по изменению структуры рынка. Юристы выступают за обновление регулирования, чтобы оно соответствовало современным реалиям. Бывший комиссар Федеральной торговой комиссии США Лина Хан — ее называют одним из лидеров нео-Брандизианского движения — выступает за структурное разделение современных мегаплатформ. Она утверждает, что де-факто монополизация целых рынков гигантами вроде Amazon и огромное количество негативных последствий оправдывают государственную интервенцию в виде разделения корпорации: то есть отсечения, например, торговой платформы Amazon от его ретейл- или логистических бизнесов.

Большинство экономистов согласны, что требуется расширение «предистрибутивной» политики: инвестиций в ранее детское развитие, школы, университеты и так далее. Растет уверенность в необходимости ужесточить антимонопольное законодательство и прогрессивное налогообложение. Тем не менее все эти идеи пока далеки от реализации — особенно учитывая то, с каким успехом сверхбогатые накапливают не только деньги, но и власть.