NASA готово ко второй миссии к Луне в рамках программы «Артемида». Стартовое окно открывается в ночь на 2 апреля по Москве, но стоит учесть, что из-за утечек водорода и иных событий запуск ракеты уже не раз переносился. Благоприятность по погоде в районе запуска ранее оценили в 80%. Вопреки тому, что часто пишут СМИ, эта миссия не будет включать облет Луны — скорее ее следует назвать пролетной. Дело в том, что для первого полета туда Агентство выбрало такую траекторию, что даже при отказе двигательной системы на корабле Orion он сможет вернуться к Земле, летя по инерции. Такая орбита означает чуть больше безопасности, но не позволяет выйти на окололунную орбиту в этот раз. https://www.youtube.com/live/m3kR2KK8TEs Трансляция запуска Artemis II к Луне / ©NASA, YouTube В следующих полетах «Артемиды» SpaceX космической отрасли покажут стыковку двух Starship на орбите и затем перекачку топлива между ними. Эта перекачка нужна для дозаправки на орбите лунной версии Starship. По планам в 2028 году еще одна миссия «Артемиды», используя подобный корабль, высадит американских астронавтов на Луну. Для этого он предварительно стыкуется с Orion, первый пилотируемый полет которого как раз должен случиться сегодня, за 2,5 года до высадки на земном спутнике. Впрочем, ряд наблюдателей полагает, что в реальности астронавты выйдут на лунную поверхность уже в 2029 году. Сходные планы имеет и Китай, хотя его отставание в разработке ракеты, скорее всего, не даст ему сделать то же самое ранее 2030 года. В отличие от китайцев, нацеленных на низкие широты, США планируют высадить людей на Луне в районе южного полюса. Высадиться у экватора баллистически проще, но научная отдача от полета в приполярную зону выше: там под пылью есть водный лед. Анализ изотопов водорода в нем позволит решить вопрос о том, как возник спутник нашей планеты. У запускаемой в эти сутки десятидневной миссии цели будут существенно скромнее. Orion должен показать возможность без проблем пролететь мимо Луны, затем вернуться к Земле и с помощью теплового щита затормозить о ее атмосферу. https://youtu.be/vLCdiS7cdZg?si=RgyEdWkL8pw0C0FK Почему американцы возвращаются на Луну через полвека перерыва: видеоподкаст Naked Science / ©Naked Science При возвращении от Селены кораблю нужно потерять скорость на 11 километров в секунду, а при спуске с МКС — только восемь километров в секунду. То есть кинетическая энергия в этот раз будет много выше обычной. В ходе беспилотного полета Orion в 2022 году эта энергия вызвала незапланированные локальные разрушения в тепловом щите.

NASA готово ко второй миссии к Луне в рамках программы «Артемида». Стартовое окно открывается в ночь на 2 апреля по Москве, но стоит учесть, что из-за утечек водорода и иных событий запуск ракеты уже не раз переносился. Благоприятность по погоде в районе запуска ранее оценили в 80%. Вопреки тому, что часто пишут СМИ, эта миссия не будет включать облет Луны — скорее ее следует назвать пролетной. Дело в том, что для первого полета туда Агентство выбрало такую траекторию, что даже при отказе двигательной системы на корабле Orion он сможет вернуться к Земле, летя по инерции. Такая орбита означает чуть больше безопасности, но не позволяет выйти на окололунную орбиту в этот раз. https://www.youtube.com/live/m3kR2KK8TEs Трансляция запуска Artemis II к Луне / ©NASA, YouTube В следующих полетах «Артемиды» SpaceX космической отрасли покажут стыковку двух Starship на орбите и затем перекачку топлива между ними. Эта перекачка нужна для дозаправки на орбите лунной версии Starship. По планам в 2028 году еще одна миссия «Артемиды», используя подобный корабль, высадит американских астронавтов на Луну. Для этого он предварительно стыкуется с Orion, первый пилотируемый полет которого как раз должен случиться сегодня, за 2,5 года до высадки на земном спутнике. Впрочем, ряд наблюдателей полагает, что в реальности астронавты выйдут на лунную поверхность уже в 2029 году. Сходные планы имеет и Китай, хотя его отставание в разработке ракеты, скорее всего, не даст ему сделать то же самое ранее 2030 года. В отличие от китайцев, нацеленных на низкие широты, США планируют высадить людей на Луне в районе южного полюса. Высадиться у экватора баллистически проще, но научная отдача от полета в приполярную зону выше: там под пылью есть водный лед. Анализ изотопов водорода в нем позволит решить вопрос о том, как возник спутник нашей планеты. У запускаемой в эти сутки десятидневной миссии цели будут существенно скромнее. Orion должен показать возможность без проблем пролететь мимо Луны, затем вернуться к Земле и с помощью теплового щита затормозить о ее атмосферу. https://youtu.be/vLCdiS7cdZg?si=RgyEdWkL8pw0C0FK Почему американцы возвращаются на Луну через полвека перерыва: видеоподкаст Naked Science / ©Naked Science При возвращении от Селены кораблю нужно потерять скорость на 11 километров в секунду, а при спуске с МКС — только восемь километров в секунду. То есть кинетическая энергия в этот раз будет много выше обычной. В ходе беспилотного полета Orion в 2022 году эта энергия вызвала незапланированные локальные разрушения в тепловом щите.

Миссия «Артемида II» с февраля 2026 года дала уже немало переносов сроков запуска. Основная их причина — непростая ракета SLS, использующая в качестве топлива водород, газ, обладающий уникальной способностью утекать через соединения и клапаны. Несмотря на эти проблемы, в ночь с 1 на 2 апреля по московскому времени NASA запланировало отправить на этой ракете в космос корабль Orion. Редакция Naked Science заранее подготовила видеоподкаст, разбирающий миссию. Часть из того, что мы обсуждали, в момент съемки подкаста было скорее слухами — например, вопрос о возможности стыковки Starship и корабля Orion на околоземной орбите или о том, что окололунную станцию США ждет сомнительное будущее. Однако мы решили не переделывать подкаст, чтобы читатели и зрители могли сами проверить, насколько наши оценки и прогнозы из февраля 2026 года совпали (или не совпали) с реальными изменениями планов Агентства: https://youtu.be/vLCdiS7cdZg?si=vn5jDS1hl8Atixf5 Видеоподкаст о миссии «Артемида II» и последующих американских полетах к Луне / © Naked Science, YouTube Для тех читателей, кто испытывают проблемы c YouTube, наш видеоподкаст можно просмотреть на резервной площадке.

Лунные базальты — застывшие лавы древних извержений — хранят историю внутреннего строения естественного спутника Земли. Особенно ценны так называемые высокотитановые базальты, где значительная часть титана заключена в ильмените (FeTiO₃). Именно по его составу ученые восстанавливают температуру и окислительно-восстановительные условия (FO₂), при которых кристаллизовалась лава. Считается, что Луна сформировалась в более восстановительной среде, чем Земля, однако прямых доказательств некоторых химических особенностей, к примеру существования трехвалентного титана (Ti³⁺), до сих пор не хватало.  Теперь, проанализировав крошечный фрагмент породы возрастом около 3,8 миллиарда лет (образец 75035, доставленный «Аполлоном-17») с помощью методов электронной микроскопии и спектроскопии, исследователи «увидели» атомную структуру и определили валентность атомов некоторых элементов. Оказалось, ильменит в породе содержит избыток титана, причем примерно 13 процентов находится именно в форме Ti³⁺, а не привычного Ti⁴⁺.   Именно эта тонкая химическая деталь дает прямое подтверждение: чтобы сохранить электрический баланс в кристалле, часть атомов железа и титана «перестраивается», из-за чего структура минерала отклоняется от классической формулы. По сути, лунная магма, из которой образовался минерал, была куда более «восстановительной», чем предполагали модели. [shesht-info-block number=1] Выяснить это удалось, связав количество Ti³⁺ с так называемой кислородной фугитивностью — параметром, описывающим доступность кислорода в магме. Сопоставив экспериментальные данные с измерениями, авторы научной работы, опубликованной в журнале Nature Communications, заключили, что порода кристаллизовалась в условиях существенно ниже буфера вюстита (IW) — стандартной шкалы окислительно-восстановительных условий. Это согласуется с другими независимыми оценками для Луны, но дает более точный инструмент измерения.   Результаты также показали, что такой тип титана может встречаться не в одном образце. Анализ базы данных лунных минералов намекает, что Ti³⁺ потенциально присутствует во многих породах, просто раньше измерить его не удавалось. Таким образом, Ti³⁺ имеет магматическое происхождение и не связан с космическим выветриванием. Более того, ильменит может стать своего рода «геохимическим термометром и барометром» — индикатором условий формирования не только на Луне, но и на других небесных телах с низким содержанием кислорода.   По итогу небольшая деталь на уровне атомов превращается в инструмент планетологии: по содержанию Ti³⁺ ученые смогут восстанавливать условия в недрах небесных тел миллиарды лет назад. Значит, старые образцы лунных миссий еще долго будут приносить новые открытия — просто потому, что теперь мы умеем задавать точные вопросы.

Средняя температура Марса − 63 °С, что сопоставимо с центральными районами Антарктиды. Из-за этого такой парниковый газ, как СО2, там превращается в лед, покрывающий полюса. Ранее ряд работ показал, что если устойчиво поднять глобальную температуру четвертой планеты на несколько градусов, сухой лед полярных шапок может растаять и запустить цепную реакцию потепления до температур, близких к средним земным. В последние годы новые научные работы о недавнем прошлом четвертой планеты, кажется, подтверждают выводы о возможности такой «цепной реакции». Узким местом остается одно: что именно могло бы поднять температуру на первые несколько градусов? Предлагаемые ранее методы, например, использование элегаза и иных газов с парниковым потенциалом в десятки тысяч раз выше СО2, все равно требовали огромных химических производств на Марсе, работающих сто лет и более. Теперь международная группа исследователей опубликовала в Geophysical Research Letters расчеты аналогичных действий с помощью двух видов искусственных аэрозолей. Первый состоит из графеновых дисков диаметром 250 нанометров, второй — из алюминиевых цилиндров длиной в 8000 нанометров и диаметром в 60 нанометров. При этом скорость выпуска подобных частиц в атмосферу в расчетах никогда не поднималась выше 60 литров в секунду. Похоже, что с ними запустить процесс терраформирования Марса будет куда легче. [shesht-info-block number=1] При таких размерах частицы не смогут создавать эффект «астероидной зимы», потому что будут слишком малы для эффективного перехвата солнечного видимого излучения и коротковолнового ИК-излучения. Между тем, именно на них приходится основная энергия солнечных лучей. Зато длинноволновое инфракрасное излучение будет хорошо поглощаться этими частицами. Такие волны появляются в атмосфере планет земного типа в основном в результате переизлучения их поверхностью, нагревающейся под солнечными лучами. То есть Марс с такими частицами будет получать столько же энергии от Солнца, что и сегодня, но отдавать ее существенно меньше. По мере потепления, средняя скорость ветров на Марсе вырастет: сегодня она, вне кратких пылевых бурь, довольно мала. Это дополнительно ускорит распространение подобных аэрозолей в атмосфере планеты. График температур на Марсе после выпуска искусственных аэрозолей, обсуждаемых в работе / © Mark I. Richardson et al. По мнению авторов работы, они быстро распространятся по планете, даже если все их выпускать только в одной точке. Благодаря очень малым размерам, частицы не только быстро разносятся атмосферой, но и слабо оседают вниз. Тем более, что главный механизм их осаждения в, например, земных условиях — с каплями воды — на Марсе работает очень слабо. В его атмосфере почти нет водяных паров, и до очень серьезного потепления их и останется очень мало. Поэтому перегреть так четвертую планету нельзя. В то же время, темп рассчитанного потепления в работе очень велик. Всего через 15 земных лет средняя температура теплого сезона в средних широтах (47,5 градуса) превысит 280 кельвинов, то есть приблизится к среднегодовой в Москве до глобального потепления. [shesht-info-block number=2] Разумеется, в более высоких широтах будет все равно холодно, да и в холодный сезон средних широт тоже. Но даже этого достаточно для массового таяния льдов, разбросанных под поверхностью четвертой планеты. И это даже при том, что авторы исключали из своих расчетов последствия испарения сухого льда из марсианских полюсов под действием аэрозольного потепления. Работа не претендует на полную картину, поскольку после существенного потепления на четвертой планете резко изменится количество водяного пара в атмосфере, и дальнейшую эволюцию климата понять уже сложнее. Но пока все выглядит так, что аэрозольный метод терраформирования самый быстрый и недорогой из всех предложенных. Всего за 15 лет (менее полумиллиарда секунд) при расходе не более чем 30 миллионов кубометров таких наночастиц можно добиться серьезнейшего глобального потепления, хотя в моделях с суперпарниковыми газами сходные результаты требовали сотен лет активной наработки таких газов на поверхности Марса.

Нанокристаллы сульфидов активно используются в электрохимических батареях, квантовых вычислениях, фотонике, оптоэлектронике, фотогальванике, а также в нелинейной оптике. Тонкие пленки на основе нанокристаллов широкозонных полупроводников Ag₉GaS₆, AgInS₂ и CuGaS₂ обладают интересными оптическим свойствами, такими как двойное лучепреломление и нелинейное оптическое поглощение (когда процесс поглощения света материалов зависит от интенсивности излучения). Получение однородных тонких пленок на основе коллоидных нанокристаллов (30–80 нм) — технически сложная задача. В этом процессе необходимо учесть равномерное распределение наночастиц по площади, предотвратить слипание молекул, расположенных на поверхности нанокристаллов и получение однородной толщины. До настоящего времени их нелинейно-оптические свойства практически не изучались. Это первое исследование нелинейных оптических свойств таких пленок сульфидных нанокристаллов. Исследователи из МФТИ синтезировали нанокристаллы в коллоидных растворах с последующим послойным нанесением на стекло для формирования пленок. Они использовали новый реагент — раствор серы в децене-1 для подготовки коллоидных нанокристаллов. После синтеза их коллеги из Узбекистанского университета охарактеризовали полученные материалы с помощью спектроскопических методов. Статья опубликована в журнале Physica Scripta. «Для получения нанокристаллов мы разработали прекурсор серы, состоящий из доступных продуктов отечественной химической промышленности и являющийся ключевым реагентом в синтезе. Использование этого прекурсора позволило существенно упростить синтез коллоидных нанокристаллов, т. к. он обладает устойчивостью к окислению на воздухе и может храниться длительное время без потери реакционной способности», — рассказал Владимир Лим, сотрудник Центра испытаний функциональных материалов Института квантовых технологий МФТИ. В результате были получены сульфидные нанокристаллы с размерами 9 нм (Ag₉GaS₆), 17 × 8,3 нм (AgInS₂) и 14,5 нм (CuGaS₂) и с ширинами запрещенных зон 2,49 эВ, 1,66 эВ и 2,56 эВ соответственно. Такие размеры и ширины запрещенных зон идеально подходят для эффективного управления нелинейными свойствами материалов. Эксперимент показал, что пленки обладают усиленными нелинейно-оптическими свойствами за счет локального поля (усиления электромагнитного поля внутри пленки из-за близкого расположения нанокристаллов) и квантового ограничения (увеличения ширины запрещенной зоны в малых частицах). Ученые обнаружили, что при облучении фемтосекундным лазером пленок Ag₉GaS₆ и CuGaS₂ с низкой интенсивностью доминирует трехфотонное поглощение (поглощение трех фотонов одновременно), которое при росте интенсивности переходит в насыщаемое поглощение (уменьшение поглощения из-за насыщения энергетических уровней). В случае AgInS₂ при 515 нм наблюдалось насыщаемое поглощение, а при 1030 нм трехфотонное поглощение отсутствовало. Для 515 нм импульсов в Ag₉GaS₆ было зарегистрировано двухфотонное поглощение (поглощение двух фотонов одновременно) с последующим переходом в насыщаемое. Эти значения говорят о возможности создания устройств на основе таких пленок с контролируемым откликом на интенсивность света, что в 2–10 раз эффективнее аналогов в коллоидах для лазерных устройств. «Ключевыми результатами нашего исследования можно назвать — успешное создание тонких пленок регулируемой толщины на основе полученных нами материалов, а также определение их нелинейно-оптических характеристик методом Z-сканирования, таких как коэффициенты двух- и трехфотонного поглощений и интенсивность насыщаемости. Полученные нами характеристики позволят лучше оценить потенциальные возможности для применения этих коллоидных нанокристаллов в нелинейной оптике», — поделился Иван Шуклов, старший научный сотрудник Центра испытаний функциональных материалов Института квантовых технологий МФТИ. Усиленный эффект насыщаемого поглощения в тонких пленках на основе нанокристаллов позволяет использовать их в качестве пассивных модуляторов добротности для создания импульсных лазерных пучков. Этот эффект делает их перспективными в качестве модовых синхронизаторов для генерации сверхкоротких лазерных пучков. Варьируя размер и морфологию нанокристаллов, можно менять разрешенный спектральный диапазон, при котором свет будет легко проходить через пленку и, наоборот, отсекать потенциально опасные на высоких интенсивностях длины волн. Это позволит использовать синтезированные пленки в ограничителях для защиты глаз и чувствительных приборов от мощного излучения. Тонкие пленки из нанокристаллов Ag₉GaS₆, AgInS₂ и CuGaS₂ являются перспективными материалами для Q-переключателей, модовых синхронизаторов и генераторов высоких гармоник. Это первое исследование таких свойств в пленках, открывающее путь к их практическому применению в ИК-диапазоне.

До сих пор считалось, что Земля сформировалась в результате сложного космического смешивания. Метеориты, падающие на нашу планету, делятся на две большие группы: одни образовались ближе к Солнцу, другие — на окраинах Солнечной системы. Поскольку химический состав Земли занимает промежуточное положение между ними, ученые полагали, что в процессе образования она получила заметную долю вещества из внешних областей, вероятно, вместе с водой и летучими элементами. В некоторых моделях эта доля достигала десятков процентов, делая историю формирования Земли как планеты довольно «миграционной» и хаотичной. Авторы нового исследования под руководством Паоло А. Сосси (Paolo A. Sossi) из Швейцарской высшей технической школы Цюриха предложили более строгий и комплексный подход. Вместо анализа одного-двух изотопных показателей ученые сравнили сразу 10 различных изотопных систем — своеобразных «отпечатков» вещества, сформированных до появления планет. Дело в том, что изотопные аномалии позволяют проследить, из каких именно резервуаров протопланетного диска произошел материал. Для этого исследователи сначала снизили размерность данных с помощью анализа главных компонент, а затем уточнили результаты, применив метод Байеса (статистический подход, позволяющий уточнить вероятность события, учитывая ранее известную информацию о нем). Подход позволил учесть погрешности изменений и увидеть общую картину распределения вещества в ранней Солнечной системе. Выяснилось, что Земля идеально вписывается в линейный тренд, характерный для тел, сформировавшихся во внутренней области системы, таких как Марс и некоторые типы метеоритов. При этом тренд не пересекается с материалом из внешних областей. Иными словами, химически портрет нашей планеты можно объяснить без привлечения вещества с окраин Солнечной системы. Расчеты также показали, что возможная доля внешнего материала крайне мала и составляет менее нескольких процентов, а в некоторых случаях — меньше одной десятой процента. Это существенно меньше прежних оценок. [shesht-info-block number=1] Результаты исследования, представленного в журнале Nature Astronomy, также указали на однородность вещества, из которого формировалась Земля. Значит, планета либо накапливала материал с практически неизменным составом на протяжении миллионов лет, либо все различия в исходных компонентах были впоследствии «сглажены» при образовании ядра и мантии. В обоих случаях получается, что процесс формирования нашего мира был упорядоченнее, чем считалось. Ученые также попытались заглянуть дальше и предсказать состав других планет. Их модель показала, что Венера и Меркурий должны иметь еще более экстремальные изотопные характеристики, отражающие распределение вещества в раннем протопланетном диске. Проверить эти выводы позволят будущие миссии, которые доставят образцы с этих миров. Таким образом, новое исследование меняет саму логику планетообразования: вместо хаотичного смешивания вещества по всей Солнечной системе Земля могла сформироваться локально — из материала, который был рядом с ее орбитой с самого начала. Открытие упрощает модели рождения планет, а также по-новому ставит вопрос о происхождении воды и условий, сделавших наш мир пригодным для жизни.

До сих пор считалось, что Земля сформировалась в результате сложного космического смешивания. Метеориты, падающие на нашу планету, делятся на две большие группы: одни образовались ближе к Солнцу, другие — на окраинах Солнечной системы. Поскольку химический состав Земли занимает промежуточное положение между ними, ученые полагали, что в процессе образования она получила заметную долю вещества из внешних областей, вероятно, вместе с водой и летучими элементами. В некоторых моделях эта доля достигала десятков процентов, делая историю формирования Земли как планеты довольно «миграционной» и хаотичной. Авторы нового исследования под руководством Паоло А. Сосси (Paolo A. Sossi) из Швейцарской высшей технической школы Цюриха предложили более строгий и комплексный подход. Вместо анализа одного-двух изотопных показателей ученые сравнили сразу 10 различных изотопных систем — своеобразных «отпечатков» вещества, сформированных до появления планет. Дело в том, что изотопные аномалии позволяют проследить, из каких именно резервуаров протопланетного диска произошел материал. Для этого исследователи сначала снизили размерность данных с помощью анализа главных компонент, а затем уточнили результаты, применив метод Байеса (статистический подход, позволяющий уточнить вероятность события, учитывая ранее известную информацию о нем). Подход позволил учесть погрешности изменений и увидеть общую картину распределения вещества в ранней Солнечной системе. Выяснилось, что Земля идеально вписывается в линейный тренд, характерный для тел, сформировавшихся во внутренней области системы, таких как Марс и некоторые типы метеоритов. При этом тренд не пересекается с материалом из внешних областей. Иными словами, химически портрет нашей планеты можно объяснить без привлечения вещества с окраин Солнечной системы. Расчеты также показали, что возможная доля внешнего материала крайне мала и составляет менее нескольких процентов, а в некоторых случаях — меньше одной десятой процента. Это существенно меньше прежних оценок. [shesht-info-block number=1] Результаты исследования, представленного в журнале Nature Astronomy, также указали на однородность вещества, из которого формировалась Земля. Значит, планета либо накапливала материал с практически неизменным составом на протяжении миллионов лет, либо все различия в исходных компонентах были впоследствии «сглажены» при образовании ядра и мантии. В обоих случаях получается, что процесс формирования нашего мира был упорядоченнее, чем считалось. Ученые также попытались заглянуть дальше и предсказать состав других планет. Их модель показала, что Венера и Меркурий должны иметь еще более экстремальные изотопные характеристики, отражающие распределение вещества в раннем протопланетном диске. Проверить эти выводы позволят будущие миссии, которые доставят образцы с этих миров. Таким образом, новое исследование меняет саму логику планетообразования: вместо хаотичного смешивания вещества по всей Солнечной системе Земля могла сформироваться локально — из материала, который был рядом с ее орбитой с самого начала. Открытие упрощает модели рождения планет, а также по-новому ставит вопрос о происхождении воды и условий, сделавших наш мир пригодным для жизни.

Психологи и социологи изучают теории заговора уже больше полувека. За это время накопилось неожиданно много данных о том, кто и почему начинает им доверять. Исследования показали, что склонность к конспирологическому мышлению чаще всего связана с недоверием к официальным источникам информации и потребностью максимально упростить сложные явления. Иногда в игру вступают и неожиданные факторы — например, недосып: как ранее писал Naked Science, недостаток сна может заметно усилить веру в заговоры.  В научной литературе под конспирологическими теориями обычно понимают альтернативные объяснения важных событий, согласно которым официальная версия скрывает настоящую правду, а за происходящим стоят могущественные группы, действующие в собственных интересах. Один из классических примеров — истории о подмене президентов двойниками или даже роботами. Эти теории популярны именно потому, что предлагают простое и драматичное объяснение сложных политических процессов, хотя ни одна из таких версий никогда не подтверждалась фактами.  Теории о том, что у мировых лидеров есть множество двойников, заменяющих их на официальных мероприятиях, крайне популярны на просторах Сети, причем уже много лет / © The Washington Post, Josh Meller При этом настоящие заговоры в истории действительно существовали. Политические интриги, секретные операции спецслужб или корпоративные сговоры — все это реальные явления. Конспирологические теории отличаются от них принципиально: они всегда опираются на косвенные интерпретации, натяжки или недоказанные связи. Несмотря на это, вера в такие объяснения остается массовой. Психологические исследования показывают, что она влечет за собой целый ряд социальных последствий — от отказа от вакцинации до усиления политической поляризации и недоверия к научным институтам. Взять, к примеру, пандемию Covid-19: люди, которые верили в конспирологические версии происхождения вируса, заметно реже соблюдали профилактические меры и прививались. В 2021 году более половины россиян и вовсе назвали пандемию коронавируса новым видом биологического оружия.     Ученые рассматривают конспирологию не просто как заблуждение, а как сложный психологический феномен. Склонность видеть за событиями скрытые заговоры связана со стремлением найти смысл в хаотичных событиях, вернуть ощущение контроля и понять, кому в конечном итоге можно доверять. В условиях неопределенности такие объяснения могут казаться наиболее убедительными.  В конце XX — начале XXI века к этим механизмам добавился новый мощный фактор — цифровая информационная среда. Соцсети и алгоритмы резко ускорили распространение сенсационных и эмоциональных интерпретаций важных и непростых событий. В результате конспирологические теории начали конкурировать с научными версиями почти на равных.  По этой причине многие исследователи задаются вопросом: можно ли вообще победить конспирологию одними фактами — или же корень проблемы лежит глубже, в том, как люди воспринимают знания в современном мире?  «Откуда ноги растут»: краткая история конспирологии  Хотя сегодня теории заговора чаще всего связывают с интернетом и соцсетями, сама склонность объяснять события тайными интригами возникла задолго до цифровой эпохи. Историки и социологи отмечают, что подобные идеи регулярно появлялись в периоды политических кризисов, войн и быстрых социальных изменений — ситуациях, когда привычные объяснения происходящего переставали казаться убедительными.    Некоторые примеры находят в политических конфликтах раннего Нового времени. В Европе XVII—XVIII веков слухи о тайных заговорах активно распространялись во время религиозных и династических противостояний. Подобные обвинения становились частью политической борьбы: противников изображали участниками тайных сетей, стремящихся подорвать существующий порядок. Иногда эти подозрения приводили к реальным судебным процессам и политическим чисткам, усиливая общественную напряженность и показывая, насколько серьезно люди воспринимали идеи заговоров.  Великая французская революция 1793 года, художник Жак Берто / © Jacques Bertaux - Prise du palais des Tuileries - 1793 После французской революции многие публицисты пытались объяснить происходящее не социальными и экономическими причинами, а действиями тайных организаций. Французский священник Огюстен Баррюэль, например, утверждал, что революция якобы стала результатом заговора философов-просветителей, масонов и ордена иллюминатов. Вот только современные исторические исследования доказательств подобного рода не нашли. Сама идея при этом оказалась чрезвычайно влиятельной и стала одним из ранних примеров системной конспирологии.  Эти объяснения были психологически привлекательны потому, что упрощали сложные исторические процессы. Революции, войны или экономические кризисы обычно имеют множество причин, а теории заговора, напротив, дарят простую картину: все дело в небольшой группе людей, которая тайно вершит судьбы мира. Такая схема, по мнению социологов, делает все ясным и предсказуемым.  В конце XIX века в тексте «Протоколы сионских мудрецов» утверждалось, что мировая политика якобы контролируется тайным заговором. Позднее историки установили, что этот документ — историческая фальсификация, созданная на основе ранних политических памфлетов. Тем не менее «Протоколы» долго воспринимались как доказательство существования глобального заговора и оказали влияние на полит пропаганду в разных странах.  [shesht-info-block number=2] По мере развития публичной политики и новых медиа конспирологические идеи распространялись еще быстрее. Печатная пресса и политическая публицистика предлагали доступные объяснения, которые нравились широкой аудитории. Некоторые движения активно использовали образ тайных заговорщиков для объяснения социальных проблем и мобилизации сторонников. В таких случаях конспирологические идеи выполняли конкретные политические задачи. Со временем подход сформировал целый пласт мировоззрения. Политолог Стефан Кристоф назвал этот феномен «конспирологической идеологией» — устойчивой склонностью к объяснению важных событий действиями тайных групп.  Люди, разделяющие такие взгляды, зачастую принимают на веру сразу несколько теорий заговора, даже если они противоречат друг другу. Причем в центре этой системы убеждений кроется не конкретная версия событий, а общее недоверие к официальным источникам.  Выходит, теории заговора — не продукт интернета и не особенность XXI века. Они возникали в разные эпохи, однако именно цифровая среда подарила им беспрецедентные возможности для распространения, превратив в заметный объект современных научных исследований. Психология конспирологического мышления Если исторический взгляд показывает, когда и при каких обстоятельствах возникают теории заговора, психологические исследования пытаются ответить на другой вопрос — почему они вообще кажутся убедительными. За последние десятилетия ученые пришли к выводу: веру в заговоры не всегда можно объяснить одной причиной. Куда чаще речь идет о сочетании нескольких базовых психологических потребностей, которые «просыпаются» при потере ориентиров и тревоге.  Одно из наиболее влиятельных объяснений предложила социальный психолог Карен Дуглас. В серии обзоров она показала, что люди обращаются к конспирологическим теориям, когда пытаются удовлетворить сразу три мотива: стремление понять происходящее, желание чувствовать контроль над ситуацией и потребность сохранить позитивный образ себя или своей социальной группы. Такие убеждения помогают сделать мир более осмысленным.  Поскольку человеческий мозг плохо переносит неопределенность, а события кажутся случайными или непредсказуемыми, люди активнее ищут скрытые закономерности и намерения. Эксперименты показывают, что в условиях сильного стресса или ощущения утраты контроля участники чаще замечают причинно-следственные связи там, где их нет, становясь более восприимчивыми к теориям заговора.  Восприимчивость к теориям заговора разгорается в нестабильных условиях / © Melinda Wenner Moyer, Getty images, Scientific American Эта склонность обоснована и с эволюционной точки зрения: ошибочно заподозрить беду иногда не так опасно, чем проигнорировать реальную угрозу. Наши предки зачастую выживали именно благодаря «побочным эффектам» психики: тот, кто вовремя замечал малейшие признаки надвигающейся напасти, скажем, приближение хищника или врага, оставался невредимым. Что же до ощущения утраты контроля, то вера в заговоры растет после кризисов: террористических атак, пандемий и экономических спадов.  Конспирологические убеждения, как ни странно, могут временно снизить тревогу. Если события — результат чьего-то хитроумного плана, значит мир хоть и враждебен, но предсказуем. Этот эффект, однако, краткосрочен. В 2023 году психологи выяснили, что длительная вера в заговоры связана с ростом тревожности, цинизма и социальной изоляции, а не с устойчивым чувством контроля.  Поэтому ученые все чаще рассматривают конспирологическое мышление не как признак наивности или недостатка образования, а как предсказуемую реакцию человеческой психики на неопределенность. В условиях информационной перегрузки и потрясений такие объяснения становятся особенно привлекательными, поскольку предлагают то, чего людям больше всего не хватает — ощущение смысла и ясности.  Но если человеческая психика почти не изменилась за тысячи лет, возникает вопрос: почему сегодня конспирологические теории стали настолько заметными? Ряд исследователей считают, что они были массовыми и раньше. Но наша эпоха сделала их заметнее и "заразнее": цифровая среда резко изменила скорость и масштаб их распространения. Алгоритмы, вирусность и новая экология информации  В XXI веке теории заговора оказались встроены в новую информационную среду, где внимание стало главным ресурсом, а алгоритмы — основными посредниками между человеком и знанием.Соцсети не просто ускорили обмен информацией — они изменили сам принцип ее отбора. Алгоритмы рекомендаций анализируют поведение пользователей: клики, лайки, комментарии и время просмотра и на основе этого предлагают контент, который с наибольшей вероятности удержит внимание. В результате выигрывают не самые точные, а самые эмоционально насыщенные сообщения. А все, что получает встроенное преимущество распространяется быстрее более нейтральных фактов.  В 2018 году исследовательская группа из Массачусетского технологического института (США) под руководством Синана Арала (Sinan Aral) показала, что фейковые новости в соцсети X (бывший Twitter) молниеносно распространяются прежде всего потому, что вызывают удивление, страх или возмущение — эмоции, стимулирующие пересылку постов. Конспирологические теории в эту логику вписываются идеально: они почти всегда содержат элемент разоблачения, скрытой угрозы или сенсационного открытия.  Наглядной иллюстрацией этого механизма стало обсуждение так называемых «файлов Эпштейна» — документов, связанных с расследованием дел финансиста Джеффри Эпштейна и его окружения. После их публикации в сети начался лавинообразный рост интерпретаций, в которых реальные факты переплетались как с неподтвержденным заговором политических и бизнес-элит, так и с крайне радикальными обвинениями в сатанизме и каннибализме (без какой-либо доказательной базы).   Заметную роль здесь сыграли алгоритмы платформ: отдельные фрагменты документов распространялись вне контекста, сопровождались эмоциональными комментариями и быстро становились вирусными. Подобные ситуации особенно благоприятны для конспирологических интерпретаций. Большой объем сложной информации (по оценкам СМИ в файлах Эпштейна не менее трех миллионов страниц), высокая общественная значимость и частичная неопределенность создают пространство, в котором пользователи самостоятельно достраивают причинно-следственные связи.  Документ, включенный в обнародованное Министерством юстиции США — досье Джеффри Эпштейна из отчета о состоянии заключенных Федерального бюро тюрем / © Jon Elswick, AP В результате обсуждение постепенно сместилось от анализа подтвержденных фактов к поиску скрытых смыслов и предполагаемых тайных связей. Повторение одних и тех же утверждений в разных сообществах сформировало эффект коллективного подтверждения — психологический феномен, при котором частота встречаемости идеи начинает восприниматься как свидетельство ее достоверности. Алгоритмы рекомендаций, ориентированные на вовлеченность аудитории, дополнительно усиливали процесс.     Похожий механизм наблюдался и в случае с так называемыми «мумиями пришельцев», представленных в 2023 году на слушаниях в Конгрессе Мексики. Фотографии необычных тел быстро заполонили соцсети, набрав миллионы просмотров задолго до того, как ученые успели провести полноценный анализ «находок». Хотя на деле пришельцы оказались гуманоидными куклами земного происхождения и были изготовлены из костей животных и человека, первоначальный вирусный эффект до сих пор популярнее научных опровержений.  Подобные случаи показывают, что в цифровой среде популярность информации нередко воспринимается как признак ее достоверности, при этом, на практике вирусность отражает всего лишь эмоциональную привлекательность контента. По итогу конспирологические интерпретации получают конкурентное преимущество: они лучше соответствуют логике платформ, ориентированных на удержание внимания.  Сами алгоритмы не «выбирают» конспирологию намеренно. Их задача проще — удерживать внимание. Но именно это и меняет правила игры. Возникает то, что исследователи называют информационной экологией. В ней конкурируют не столько факты и ошибки, сколько разные формы внимания. Контент, вызывающий отклик, получает больше шансов быть замеченным независимо от его достоверности.    Дополнительную роль играют так называемые «эхо-камеры» — среды, в которых пользователи чаще сталкиваются с мнениями, совпадающими с их собственными убеждениями. Анализ сообществ в Facebook показал, что люди склонны формировать информационные кластеры, внутри которых альтернативные точки зрения практически не циркулируют.  [shesht-info-block number=1] Значит, интернет не создавал конспирологическое мышление, а радикально изменил условия его существования. Если раньше подобные идеи распространялись через книги, слухи или политическую пропаганду, то теперь могут достигать миллионов людей за считанные часы, проходя через автоматические системы рекомендаций, оптимизированные под особенности человеческой психики.   Поскольку граница между научным знанием, мнением и спекуляцией становится менее очевидной для неподготовленного читателя, следующий вопрос становится ключевым: почему псевдонаучные объяснения часто выглядят так убедительно — и по каким признакам их вообще можно различить?  Почему псевдонаука вызывает доверие  Если алгоритмы объясняют, почему конспирологические идеи быстро распространяются, то как вышло, что псевдонаучные (или лженаучные) объяснения вообще кажутся правдоподобными? Удивительно, но многие из них выглядят убедительно не вопреки человеческому мышлению, а благодаря его нормальным механизмам.  В последние годы псевдонаука научилась крайне убедительно имитировать науку. Люди оценивают достоверность не только по содержанию, но и по форме: термины, графики и ссылки на исследования. Эксперименты продемонстрировали, что тексты, оформленные под научный стиль, кажутся надежными даже когда в них нет никаких реальных данных.  Этот эффект связан с тем, что человеческое мышление использует быстрые способы оценки информации — так называемые когнитивные «ярлыки» или эвристики. Они позволяют принимать решения без длительного анализа, одновременно делая человека уязвимым к убедительно оформленным, но неверным объяснениям. Близкий по «механике» феномен — описанное в середине XX века Берессом Скиннером «суеверное поведение», при котором субъект связывает случайное действие с получением награды, повторяя его.  Еще один из хорошо изученных механизмов — иллюзия причинности. Люди склонны видеть связь между событиями там, где она случайна. Психологи Фернандо Бланко и Хелена Матуте показали, что именно эта склонность лежит в основе многих псевдонаучных убеждений: если после действия происходит желаемый результат, мозг автоматически воспринимает их как связанные, даже при отсутствии реальной зависимости.  На практике эти механизмы редко существуют по отдельности. Обычно человек сталкивается не с одной убедительной идеей, а с целой системой объяснений, где термины, личный опыт и эмоциональные истории усиливают друг друга.   Например, простые и цельные объяснения воспринимаются как более правдоподобные, чем вероятностные научные модели. Наука часто говорит языком неопределенности — всему виной ограниченные данные и альтернативные гипотезы. Лженаука, напротив, предлагает ясные и окончательные ответы, подпитывая «эпидемиологию странных убеждений»: идеи распространяются успешнее, когда они когнитивно удобны, а не когда истинны.  Люди также склонны воспринимать сложную терминологию как признак экспертности, даже если она неверна. Из-за этого псевдонаучный язык создает ощущение интеллектуальной глубины, чей единственный минус — отсутствие реальной проверки фактов. В реальной жизни эти механизмы почти никто не осознает — человек просто чувствует, что объяснение убедительно. Наконец, лженаучные объяснения зачастую апеллируют к личному опыту — самому убедительному источнику знания для человека. Истории «личных примеров» воспринимаются эмоционально куда сильнее статистики, что естественно с точки зрения когнитивной психологии: опыт отдельного человека легко запомнить. Также не стоит забывать об эффекте выжившего (survivorship bias) — когнитивном искажении, при котором выводы делаются только на основе успешных примеров («выжившие»), а все неудачные («погибшие») — игнорируются.  Таким образом, восприимчивость к псевдонауке связана не столько с уровнем образования, сколько со склонностью конкретного человека к аналитическому мышлению, проверке фактов и интуитивных выводов. Это делает веру в лженаучные идеи не отклонением, а побочным продуктом нормальной работы разума.  Лженаука в России Описанные выше механизмы проявляются по-разному в разных странах, однако российский контекст привлекает особое внимание ученых и общества. В 2026 году псевдонаука в нашей стране остается популярной: несмотря на работу Комиссии РАН по борьбе с лженаукой, телевидение и соцсети продолжают активно продвигать подобные идеи.  Хотя по данным ВЦИОМ от марта 2024 года, вера в магию и колдовство упала до примерно пяти процентов — снижение личной веры не означает исчезновения интереса к мистическому контенту как форме развлечения. Поэтому телевидение и остается главным каналом распространения лженауки. Члены Комиссии РАН регулярно критикуют эфирное время, выделяемое колдунам и целителям, однако запрета на такую рекламу по-прежнему нет.    Полагаю, что сейчас главная опасность связана с огромным информационным пространством и интернете, которое обрушивается на человека, и отличить истину от фейков зачастую сложно, а то и невозможно. Может быть на эту тему нужно издать новый меморандум, но это очень сложная и тонкая вещь, требующая изучения и сотрудничества с журналистами, — Александр Глико, новый глава Комиссии РАН по борьбе с лженаукой в интервью RTVI.   Самым ярким примером эволюции лженауки стал 25-й юбилейный сезон «Новой битвы экстрасенсов» на ТНТ, стартовавший 28 февраля 2026 года. В нем появилась «кибер-ведьма» — участница, проходившая испытания с примотанным ко лбу смартфоном: прямо во время тестов она делала запросы в ChatGPT и выдавала ответы за «прозрения».   Ролики с ней набрали миллионы просмотров в VK и других соцсетях, породив множество мемов и заголовков вроде «ИИ добрался до экстрасенсов». Этот гибрид традиционной псевдонауки и нейросетей идеально вписывается в современную экологию информации: алгоритмы работают на отлично, а шоу получает рекордные рейтинги. Вот так классическая «Битва» превратилась в вирусный симбиоз лженауки и технологий, где достоверность уступает место удержанию внимания.  На шоу пришла кибер-ведьма с примотанным к голове смартфоном / © Телеканал ТНТ, «Новая битва экстрасенсов» (2026)  По данным исследований медиасреды и научной коммуникации, в 2025-2026 годах в России наблюдается рост популярности контента, связанного с паранормальными практиками, альтернативной историей и «скрытыми знаниями». Специалисты связывают это с сочетанием сразу нескольких факторов: информационной перегрузки, сниженного доверия к экспертным институтам и усиления развлекательных форматов, стирающих границу между наукой и мистикой.  Особенно остро проблема проявляется в сфере альтернативной медицины. По оценкам, около пяти процентов онкологических пациентов хотя бы на одном этапе обращаются к экстрасенсам, знахарям или энергетическим практикам вместо врачей. Значительная часть таких пациентов теряет критически важное время, обращаясь за квалифицированной помощью уже на поздних стадиях заболевания, когда возможности терапии существенно ограничены.  Соцопросы также показывают устойчивость конспирологических установок. В декабре 2025 года около 40 процентов россиян заявили, что допускают существование тайных организаций, влияющих на мировые события. При этом с возрастом доля верующих в теории заговора только растет. Исследователи связывают это с накопленным опытом институционального недоверия и восприятием мира как менее предсказуемого.  Это означает, что популярность лженауки формируется не где-то на периферии общественной жизни, а внутри современной медиасреды, где развлечение, технологии и поиск смысла тесно переплетены. Подобные идеи выживают не потому, что люди перестали интересоваться наукой, а скорее из-за того, что они предлагают понятные ответы в мире, который с каждым годом становится все сложнее. Но где именно проходит граница между скепсисом и конспирологией и можно ли вообще ее провести?  Граница между скепсисом и конспирологией  На первый взгляд различие между критическим мышлением и конспирологией кажется очевидным. Скептицизм предполагает сомнение и проверку фактов, тогда как теории заговора строятся на недоверии к официальным объяснениям. На практике, однако, граница между ними оказывается куда менее очевидной — это и делает конспирологическое мышление настолько устойчивым.  Наука сама по себе основана на сомнении: ее история показывает, что многие важные идеи начинались с критики общепринятых представлений. Скепсис по отношению к авторитетам — нормальная часть научного метода: гипотезы проверяются, данные перепроверяются, а выводы остаются открытыми для пересмотра. То есть сомнение как таковое — не проблема.    [shesht-info-block number=5] Различие возникает в том, как именно сомневается человек. Научный скептицизм допускает возможность собственной ошибки и меняет позицию при появлении новых доказательств. Конспирологическое мышление, напротив, устроено так, что любые опровержения трактуются как признак особенно тщательного сокрытия истины.  Хороший пример — споры вокруг вакцинации. Научная критика вакцин существует и внутри самой медицины: эффективность препаратов, побочные эффекты и стратегии иммунизации активно обсуждаются учеными и врачами. Однако конспирологические версии выходят за пределы проверяемых утверждений, предполагая существование глобального заговора фармацевтических компаний или правительств, который на практике невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. А это делает такие сомнения принципиально ненаучными: они не удовлетворяют критерию Поппера. Все, что нельзя подтвердить или опровергнуть просто не является частью научной картины мира, ибо наука — как раз про это, про проверку фактов. Если что-то принципиально непроверяемо — значит, принципиально не может быть научным фактом. Похожую ситуацию можно увидеть и в обсуждении космических программ. Скептические вопросы о стоимости миссий или технических рисках — нормальная часть общественного обсуждения. А вот утверждения о том, что высадка на Луну была полностью инсценирована и десятилетиями скрывается всеми участниками, требуют допущений, противоречащих накопленным данным и фактам. Подробнее об этой «вечнозеленой» теории заговора Naked Science уже рассказывал.  Исторический момент высадки экипажа миссии «Аполлон-16» на Луну в апреле 1972 года / © NASA Ведущим критерием психологи называют фальсифицируемость — возможность представить условия, при которых утверждение могло бы оказаться ложным. Научные гипотезы такую проверку допускают, а конспирологические опровергнуть в принципе невозможно.   Еще одно различие связано с источниками знания. Скептицизм направлен на улучшение понимания реальности и предполагает сравнение разных источников информации. Конспирологическое же мышление склонно формировать замкнутую систему объяснений, где доверие распространяется только на «посвященные» источники, а все внешние данные заранее недостоверны. Иными словами, скептик задает вопрос: «Какие данные это подтверждают?» Конспиролог — «Почему от нас скрывают правду?»   [shesht-info-block number=4] Понимание этой разницы имеет огромное значение. В мире информационной перегрузки способность сомневаться — необходимый навык, однако без готовности пересматривать собственные убеждения легко превращается в недоверие вообще ко всему. Тогда поиск истины неизбежно уступает место поиску скрытого смысла.   Именно в этот момент теории заговора перестают быть просто альтернативным мнением и превращаются в устойчивую систему взглядов. Это приводит нас к следующему вопросу: можно ли эффективно бороться с конспирологическими идеями и каким образом это делают ученые и популяризаторы науки. Как и зачем бороться с теориями заговора На первый взгляд кажется, что с теориями заговора все просто: достаточно показать факты и исправить ошибки. Научные работы последних лет, однако, показали, что это работает далеко не всегда.  Авторы метаанализа, опубликованного в Journal of Experimental Psychology в 2025 году, показали, что прямые опровержения редко меняют убеждения. Если теория заговора связана с мировоззрением человека, попытка ее разоблачить может восприниматься как личная атака. В результате включается защитная реакция — и вера только усиливается. Решающую роль играет не количество фактов, а доверие к источнику и манера общения.     [shesht-info-block number=3] Вот почему речь не о «борьбе» как таковой, а о профилактике. Одним из самых эффективных методов считается своеобразная психологическая прививка. Людям заранее объясняют, как устроены манипуляции: почему нас цепляют эмоциональные заголовки, как работают ложные причинно-следственные связи и зачем псевдонаука использует сложные термины. Научные данные подтверждают, что люди в итоге реже доверяют фейкам.    Прозрачность науки не менее важна. Доверие растет, когда ученые открыто говорят о сомнениях, ошибках и пересмотре выводов. Поразительно, но признание неопределенности делает научные объяснения убедительнее, чем уверенные заявления без оговорок.    Собственные просветительские форматы есть и в России — от работы Комиссии РАН по борьбе с лженаукой, до просветительских и медиапроектов. Один из наиболее заметных примеров — антипремия ВРАЛ (Вруническая академия лженаук), которая ежегодно награждает авторов самых громких лженаучных заявлений. Ее смысл не в высмеивании, а в разборе того, как именно создается иллюзия научной точности. Такой подход показывает: объяснение работает лучше, чем запрет. Все это означает, что просто взять и избавиться от теорий заговора нельзя. Они существовали всегда и никуда не исчезнут. Нужно минимизировать их вред — развивать медиаграмотность, поддерживать диалог и помогать людям различать проверяемые знания и убедительные, но недоказанные истории. Словом, теории заговора — не просто проблема отдельных людей, а отражение более глубоких процессов современного общества.  Главный вопрос сегодня звучит уже по-другому: как сохранить доверие к знаниям в мире, где конспирологических и лженаучных идей стало больше, чем когда-либо прежде. 

О том, почему исследовательское мышление сегодня становится неотъемлемой частью профессии хирурга-онколога, как клинические исследования меняют принятие решений в операционной и почему именно научные данные, а не технологии, всё чаще определяют границы хирургии, редакции рассказала Ксения Ужегова — врач с исследовательским фокусом в хирургической онкологии, в настоящее время Research Fellow Mercy Medical Center (США). «Одинаковые операции перестали означать одинаковые исходы» — Ксения, в какой момент в онкологии стало понятно, что хирург без исследовательского мышления начинает отставать от развития отрасли? — Думаю, это не было каким-то единомоментным событием — скорее постепенным процессом. По мере накопления клинических данных и развития комбинированных подходов к лечению стало заметно, что стратегия ведения пациента всё чаще формируется на стыке нескольких методов, а не в рамках одной специальности. В такой ситуации для хирурга становится важно ориентироваться не только в своей области, но и в общей логике лечения. Без этого сложнее полноценно участвовать в обсуждении тактики и принимать решения, согласованные с другими этапами терапии.Именно поэтому одинаковые по объему операции перестают давать сопоставимые результаты: без учета общего контекста лечения хирургическое вмешательство может не в полной мере соответствовать задачам, которые стоят перед командой. Это и создает ощущение, что без исследовательского подхода специалисту сложнее оставаться в актуальной клинической парадигме. «Радикальность не всегда равна эффективности» — Можно ли сказать, что именно данные исследований начали ставить под сомнение традиционные представления о радикальной хирургии? — Да, безусловно. Мы совсем недавно завершили исследование, результаты которого в ближайшее время будут представлены на международной конференции по хирургической онкологии. Оно показало, что даже максимально радикальные хирургические вмешательства не всегда оказывают решающее влияние на исход при агрессивной биологии опухоли.Такие данные заставляют по-новому смотреть на саму идею хирургического «максимализма». Становится ясно, что объем операции не может рассматриваться вне контекста конкретного пациента и характеристик опухоли. «Решение об операции — это всегда про цели лечения» — Вы говорите, что часто операция не гарантирует лучший исход. Можете привести пример из вашей практики, когда вы столкнулись с выбором, назначать операцию или нет? Или, возможно, скорректировать ее цели в силу каких-то данных по конкретному больному? — Такие ситуации встречаются в практике каждого онкохирурга и, как правило, связаны с выбором целей лечения. Когда принимается решение о проведении операции или ее отсрочке, речь идет о распространенном процессе, и нам необходимо понять, сможем ли мы выполнить радикальную операцию, как это скажется на качестве жизни пациента и улучшит ли это исходы. Нередко такие ситуации возникают, когда резектабельность, то есть сама возможность удалить пораженный опухолью орган, находится под вопросом. Еще один пример — рецидив заболевания. Повторные хирургические вмешательства всегда технически сложнее, чем первое. Они могут приводить к осложнениям и при этом не всегда приносят пользу пациенту: не улучшают прогноз, но могут снижать качество жизни. Отдельная ситуация — паллиативная хирургия. В этих случаях изначально речь не идет об излечении, а о контроле симптомов — например, при кишечной непроходимости или кровотечении. Здесь особенно важно оценить, принесёт ли вмешательство реальное облегчение человеку или, наоборот, приведёт к длительному восстановлению и ухудшению общего состояния. Иногда менее инвазивные методы оказываются более оправданными, чем операция. «Операция — этап, а не финал лечения» — Как участие в клинических исследованиях меняет подход хирурга к лечению пациента в целом? — Операция перестает быть финальной точкой лечения. Сейчас ее рассматривают как один из этапов длинной терапевтической стратегии. Это принципиально меняет взгляд на роль хирурга в процессе лечения онкологического пациента. Хирург, вовлеченный в исследования, оценивает операцию не изолированно, а в связке с другими этапами терапии и с ожидаемым долгосрочным результатом. — Означает ли новый подход к лечению, что хирург сопрягает операцию с назначениями по химиотерапии или радиационной терапией? И как это происходит: специалист по химиотерапии сообщает ему задачи и цели своего курса лечения и хирург-онколог подстраивается под них? Или же наоборот, под планы хирурга-онколога подстраивают курсы химио- и радиотерапии? — Не совсем так. На практике все специалисты ориентируются на существующие клинические рекомендации и гайдлайны, которые задают общую стратегию лечения. В зависимости от того, кто первым сталкивается с пациентом, формируется дальнейшая маршрутизация: если пациента диагностирует хирург — он направляет его к химио- или радиотерапевту при наличии показаний к этому, и наоборот. Следовать гайдлайнам относительно просто. Основные сложности возникают в нестандартных клинических ситуациях, когда нет четких, прописанных алгоритмов действий. Именно здесь от врача требуются и критическое мышление, и опора на свой опыт и опыт профессионального сообщества, описанный в научных исследованиях. Кроме того, могут учитываться факторы, выходящие за рамки чисто медицинских решений: социальные условия пациента, удаленность от центра, возможность реабилитации. Это напрямую влияет на выбор тактики лечения и подчеркивает, что операция — это этап лечения, а не его завершение. «Исследования формируют критическое мышление» — Что происходит с практикой хирурга, если он не погружен в клинические исследования? — В этот момент существует риск опоры на устаревшие парадигмы. Если специалист не понимает, почему именно этот объем вмешательства считается оптимальным и для каких пациентов он действительно работает, он вынужден руководствоваться преимущественно личным опытом, а не данными. Именно поэтому сегодня хирургия фактически неотделима от науки. Исследовательское мышление перестает быть «академическим бонусом» и становится частью профессионального подхода. — Можно ли говорить о прямом влиянии научной работы на качество хирургических решений? — Да, безусловно. Участие в клинических исследованиях повышает внимание к отбору пациентов, способствует стандартизации техники, улучшает оценку собственных результатов и осложнений.Также формируется более критическое отношение к клиническим рекомендациям — понимание того, как они формируются и в каких условиях применимы. Это особенно важно в пограничных клинических ситуациях, где формальных алгоритмов бывает недостаточно. — Как это отражается на принятии решений непосредственно в операционной? — Меняется сама логика принятия решений. В операционной решения принимаются не только по заранее запланированному сценарию, а в зависимости от того, что хирург видит в конкретный момент. Например, уже на этапе ревизии может оказаться, что распространенность процесса выше, чем ожидалось, или что достижение полной циторедукции маловероятно. В такой ситуации приходится прямо во время операции пересматривать тактику — продолжать ли вмешательство в прежнем объеме, сокращать его или отказываться от отдельных этапов. Такие решения принимаются в реальном времени, с учетом интраоперационной картины, риска осложнений и состояния пациента. Это делает хирургическую тактику более гибкой и адаптированной к конкретной ситуации. «Технология отвечает на вопрос “можно”, но не на вопрос “нужно”» — Можно ли сегодня говорить, что именно наука, а не техника, становится главным драйвером изменений в хирургической онкологии? — Технологии развиваются быстро и действительно расширяют возможности хирурга. В первую очередь они выступают как вспомогательный инструмент — позволяют упростить выполнение отдельных этапов операции, сделать вмешательство более контролируемым и, в ряде случаев, более безопасным для пациента. При этом сами по себе технологии редко определяют тактику лечения. Они не меняют принципиально подход к пациенту, а лишь помогают реализовать уже принятое решение.Скорее речь идет об оптимизации выполнения вмешательства — снижении травматичности, лучшей визуализации, более точной работе с тканями. Однако выбор, нужно ли выполнять операцию и в каком объеме, по-прежнему определяется клинической ситуацией, а не доступностью той или иной технологии. — Какие вы можете назвать конкретные научные работы или обзоры, которые бы описывали показываемый вами сдвиг в хирургической онкологии? В каком году начали появляться такие публикации? — С большой частотой такие публикации стали появляться во второй половине 2010-х. Я бы особенно подчеркнула несколько работ, в которых ведется дискуссия о роли исследований в хирургической практике — в частности, обзор изменения роли хирурга в лечении рака (2019), статью Sullivan и соавторов в Lancet Oncology (2015) и последующие аналитические работы на эту тему. «Быть исследователем — это вопрос ответственности» — Как вы видите будущее профессии хирурга-онколога? — Я вижу его как работу на стыке: когда хирург одинаково уверенно чувствует себя и в операционной, и в пространстве данных. Быть исследователем сегодня — это не про публикации ради публикаций, а про ответственность за принимаемые решения. И чем раньше исследовательское мышление становится частью профессионального подхода, тем более осознанными и обоснованными будут клинические решения. — Есть ли у вас личный опыт участия в клинических исследованиях по онкотематике? Каких именно, как они протекали, сколько времени? Какие решения в их ходе вы начали принимать иначе? — Да, я параллельно веду и участвую в нескольких клинических исследованиях в области гастроинтестинальной онкологии. В частности, мы анализируем клинические исходы у пациентов с перитонеальными метастазами после циторедуктивной хирургии, оцениваем факторы, влияющие на эффективность лечения, изучаем влияние предшествующего лечения и маршрутизации пациентов на их хирургическую резектабельность, а также влияние морфологических особенностей опухоли на клиническое течение заболевания и результаты лечения. Для хирургов, работающих в нашей команде, результаты таких исследований имеют практическое значение: они позволяют объективно оценить собственную работу — какие исходы у наших пациентов, какова частота осложнений, соответствует ли она международным данным. Эта информация напрямую влияет на принятие клинических решений, особенно у пациентов с распространенным опухолевым процессом, где выбор тактики наиболее сложен. В настоящее время я работаю научным сотрудником (Research Fellow) в онкологическом институте клиники Mercy в Балтиморе, США, где занимаюсь клиническими исследованиями в области хирургической онкологии, преимущественно гастроинтестинальных опухолей.

Люди привыкли считать, что домашние животные, такие как кошки или собаки, способны испытывать привязанность к человеку и получать удовольствие от общения. Что же касается сельскохозяйственных животных, этот вопрос оставался не до конца понятным. Многие годы считалось, что их поведение — лишь набор инстинктов и рефлексов. Однако благополучие миллиардов птиц на фермах напрямую зависит от их эмоционального состояния. В животноводстве давно известно: грубое обращение ухудшает здоровье птицы, снижает яйценоскость и рост. Важный вопрос в данном случае — что сам цыпленок оценивает как грубость, а что как нежность? Ответ важен не только для гуманности, но и для создания эффективных методов выращивания, когда птица будет не бояться, а доверять человеку. Ученые из Бристольского университета выяснили, является ли нежное обращение человека для цыплят просто терпимым стрессом, или же это нечто приятное, вызывающее у них настоящие положительные эмоции. Результаты исследования опубликовал журнал Animal Welfare. Авторы применили метод «условное предпочтение места». Если животному было приятно в каком-то месте, оно захочет вернуться туда снова, даже когда источник приятных ощущений исчез. В эксперименте участвовали 20 маленьких цыплят. Для них построили ящик с двумя камерами — оранжевой и синей. Сначала ученые просто посмотрели, какую камеру птенцы предпочитают без всякого воздействия. Выяснилось, что цыплятам нравится оранжевый цвет. После этого 12 дней каждого цыпленка помещали то в одну камеру, то в другую. В одной камере с птенцом нежно обращались: исследователь открывал дверцу, гладил его по спинке, тихо и ласково разговаривал. В другой камере человек просто сидел неподвижно перед закрытой дверцей, избегал зрительного контакта и молчал. Чтобы исключить случайность, для половины цыплят «приятной» сделали оранжевую камеру, а для другой половины — синюю. Так итоговый выбор определялся не врожденной любовью к цвету, а переживаниями, связанными с этим местом. С каждым сеансом цыплята все охотнее принимали поглаживания. Если в первый раз около трети птенцов проявляли настороженность, то к концу эксперимента уже 95% спокойно позволяли себя гладить. Более того, многие начинали засыпать прямо в руках исследователя, что говорит о чувстве безопасности и комфорта. Кроме того, в «приятной» камере цыплята издавали гораздо меньше тревожных писков, чем в камере с молчаливым человеком. [shesht-info-block number=1] Затем цыплят снова выпустили в ящик с двумя камерами, но на этот раз человека внутри не было. Птенцы могли свободно перемещаться, полагаясь только на память и эмоции. Они стали проводить заметно больше времени в той камере, которая раньше была связана с нежным обращением. При этом они не избегали «нейтральной» камеры. Это говорит о том, что если бы цыплятам просто не нравилось молчаливое присутствие, они убегали бы из этой камеры. Но поскольку этого не произошло, их выбор определялся не страхом, а именно привлекательностью «приятной» камеры. Ученые сделали вывод: нежное обращение человека в раннем возрасте вызывает у цыплят подлинные положительные эмоции. Это не просто снижение страха, а формирование положительного аффективного состояния. Когда цыпленок с ранних дней видит в человеке источник положительных эмоций, а не угрозу, его хронический стресс снижается. Значит, улучшаются иммунитет, рост и продуктивность.