В декабре 2024 года в Керченском проливе потерпели крушение два танкера, перевозившие мазут, — и на побережье рядом с Анапой разразилась экологическая катастрофа, ликвидировать которую поехали люди со всей страны. В летний сезон 2025 года местные пляжи не открылись. С тех пор прошло больше года — основные пляжи Анапы очистили и подсыпали новым песком, однако последствия разлива мазута по-прежнему ощущаются, особенно в пригородах, на особо охраняемых природных территориях, которыми местные власти толком не занимаются. Волонтерам, пытающимся наводить порядок на этих пляжах и привлекать внимание к происходящему, становится все труднее получать необходимые разрешения. Тем не менее, люди продолжают приезжать в Анапу: они убирают мазут и мусор, проводят время вместе, заводят дружбы и отношения. Специально для «Ветра» Михаил Архангельский разбирался в том, что происходит на пережившем катастрофу побережье в преддверии нового сезона — и как волонтеры продолжают разгребать последствия случившегося даже при сопротивлении местных властей.

Текст был впервые опубликован на сайте проекта «Ветер».
«Дальше — только пешком», — говорит Жанна Рыбак, невысокая женщина в солнцезащитных очках, подойдя к шлагбауму, рядом с которым стоит белая табличка с синей надписью: здесь начинается зона чрезвычайной ситуации, проезд для гражданского транспорта запрещен. В руках у Жанны — большие мешки: вместе с еще несколькими волонтерами небольшой команды под названием «Сети, сито и лопата» она приехала сюда весенним днем, чтобы очищать пляж от штормового мусора. Вообще-то волонтерам привычнее собирать мазут — но с некоторых пор без специального разрешения делать это не положено, а нарушителей режима могут ожидать штрафы.
Дело происходит сразу за станицей Благовещенской, похожей на сотни других кубанских станиц: пять-шесть параллельных улиц, разномастные заборчики, из-за которых выглядывают одно- или двухэтажные частные дома, курицы и гуси на самовыгуле по обочинам дорог. Формально это самый край Анапы, но до центра курорта отсюда ехать не меньше получаса: по левую руку — берег Витязевского лимана, по правую — заросшие поля.
Летом в Благовещенской всё кардинально меняется. Сюда приезжают серферы со всей России, здесь проходят этапы чемпионата страны по кайт-серфингу. Местные жители этого ждут — зарабатывают тем, что сдают свои домики в аренду приезжим: другой работы, по их словам, «здесь не то чтобы много».
Во всяком случае, так жизнь здесь была устроена до середины декабря 2024 года, когда в Керченском проливе, неподалеку от Анапы, потерпели крушение сразу два нефтяных танкера. В результате в Черное море вылилось несколько тысяч тонн топочного мазута — это один из самых распространенных видов топлива, который часто используется, например, в котельных. Песчаные пляжи города покрылись слоем нефтепродуктов, который местами доходил до 60 сантиметров. Над побережьем повис удушливый химический запах.
Первыми последствия этой катастрофы ощутили на себе птицы, в основном чомги и гагары. Тысячи из них погибли от интоксикации и последствий отравления, несмотря на помощь волонтеров, которые сутками отмывали их в душных помещениях вроде витязевской автомойки в первые дни катастрофы.
Ликвидация экологической катастрофы продолжается до сих пор. По словам местных жителей, основные работы по уборке мазута завершились летом 2025 года. Когда с пляжей ликвидировали крупные загрязнения, там начала работать просеивающая техника, фактически выполняющая роль огромного механического сита. Слой очищенного таким образом песка меняли местами с более глубокими слоями: если представить пляж в виде слоеного пирога, то его просто переворачивали «вверх ногами».
Однако техника работает только на «официальных пляжах» курорта: от Анапы до Витязево, ближайшего к городу села. Это лишь треть всей набережной полосы. Дальше — до Веселовки — идет узкая 30-километровая полоса песчаных пляжей с глемпингами и серферскими бунгало. Всю эту территорию от мазута очищали преимущественно волонтеры, чаще всего — лопатами.
Часть этой территории представляет собой особо охраняемую природную территорию (ООПТ) «Анапская пересыпь» — она начинается как раз за Благовещенской и состоит из двух кос: Витязевской и Бугазской. Проезд для гражданского транспорта туда закрыт с мая 2025 года «для проведения работ по приведению в порядок загрязненной территории» и «научных исследований» — впрочем, на засыпанной песком гравийке, которая начинается за шлагбаумом, хорошо видны свежие следы от колес.
Именно сюда, на Бугазскую косу, приехали сегодня Жанна и ее напарники из «Сети, сито и лопата». Взяв в руки реквизит, обозначенный в названии их маленькой организации, они направляются к пляжу.
«Жизнь встала на паузу»
До места уборки после шлагбаума идти километра четыре по вязкому песку, сопротивляясь порывам ветра. Дорога, хоть и узкая, почти прямая. По правую руку открывается вид на Бугазский лиман, за которым виднеются поля, разделенные на аккуратные квадраты. Там выращивают виноград. По левую руку находится сама коса: от дороги ее отделяет вал, каждая брешь которого — это въезд на очередной пляж. На таких участках дует особенно сильно — слишком много открытого пространства и слишком мало растительности.
Уворачиваясь от ветра, Жанна, уроженка Башкирии, которая живет в Анапе с шести лет и работает стоматологом, рассказывает, как поначалу не думала, что ликвидация катастрофы так затянется.
— Когда эти танкеры затонули, я читала об этом в новостях, — вспоминает она. — Тогда это казалось чем-то далеким, никак не влияющим на бытовую жизнь моей семьи. А 17 декабря [через два дня после крушения] всё изменилось. Отец — он работает в детском лагере в Анапе — стал присылать фотографии с пляжа. Потом фотографии посыпались с разных сторон. Я читала новости и смотрела снимки между пациентами. И везде одно и то же: почерневшие от мазута берега.
Через два дня после катастрофы в море нефтепродукты начали находить на протяжении нескольких десятков километров береговой линии возле Анапы. На курорте тогда ввели локальный режим чрезвычайной ситуации. 26 декабря, спустя более чем неделю, ЧС присвоили федеральный уровень. Местные жители и волонтеры считают эту неделю «потерянной»: если бы федеральный уровень ввели раньше, то и к масштабной уборке приступили быстрее.
— [18 декабря] мы поехали в строительный магазин, купили мешки, лопаты, респираторы и отправились в штаб по ликвидации мазутной катастрофы, — продолжает Жанна. — Изначально нас было трое, потом присоединились мой муж и еще один парень. „
Идти и убирать мазут не было каким-то осознанным решением, скорее импульсивным, как инстинкт. У тебя дома происходит беда, значит, надо что-то делать.
Наша повседневная бытовая жизнь встала на паузу. Но в самом начале у нас была иллюзия, что это закончится быстро.
В первые дни Жанну вместе с другими волонтерами направили в Витязево — небольшой поселок, который уже давно сросся с Анапой. По словам собеседницы «Ветра», это решение они так и не поняли: основные выбросы происходили в соседнем Джемете — слой мазута там составлял до полуметра. Вскоре они передвинулись туда.
Технически процесс уборки мазута выглядит просто: зачерпываешь пласты мазута, бросаешь в мешок — и так целый день. Но физически это изматывает. Нормально дышать мешает респиратор, а защитный комбинезон стесняет движения, но без них долго работать не получится: начинает кружиться голова, появляются признаки отравления парами — тошнота.
— В Джемете же мы вкапывались лопатами на штык. А ниже — еще два штыка [мазута]. Пять раз лопатой махнешь, и мешок уже полный, — рассказывает Жанна. — Там какое-то невероятное количество мешков было. Вместе с нами плечом к плечу работали тысячи волонтеров из Анапы, Геленджика, Краснодара, ближе к Новому году приехали и из других регионов.
Среди них была Анна (имя изменено) из Ростова-на-Дону. Увидев фотографии в соцсетях, они с мужем, несмотря на заявления властей о «локальных» выбросах, «сразу поняли, что происходит что-то не то»: взяли несколько отгулов за свой счет и поехали за пятьсот километров от дома.
— То, что мы увидели [в Джемете], — это шок, — вспоминает Анна. — Пляжи черные, трудно дышать. Респиратор просто не справляется, через некоторое время начинаешь задыхаться.
По ее словам, всё на первых порах происходило крайне хаотично. «Вокруг сотни людей, волонтеров, но нет никого из этих министерств, департаментов по защите природы, — говорит Анна. — Спасатели были, да, но складывалось впечатление, что это всё нужно только обычным людям, никак не чиновникам. Нам повезло, мы хотя бы нашли, где жить — нас разместили бесплатно в гостинице недалеко от места уборки. А еще одной паре из Питера, с которыми мы познакомились на пляже, пришлось платить за ночлег, хотя они приехали на свои деньги».
Работать было физически тяжело. Оставив мужа на берегу, Анна в конце концов пошла в «птичник» — там отмывали животных от мазута. «Это оказалось куда тяжелее морально — смотреть на бедную птицу, которая покрыта слоем мазута и вряд ли выживет после очистки. Я тогда подумала, что вся Анапа — это одна большая трагедия. И зря я вообще решила туда ехать». Встретив в таком режиме Новый год, через два дня они собрались ехать домой.
— После возвращения я проплакала три дня, — вспоминает девушка в разговоре с «Ветром». — Больше от обиды, что такое вообще случилось, что погибли сотни животных. В итоге за неделю я отмыла 10 птиц и кое-как собрала 20 мешков с мазутом. Вот и вопрос, сильно ли я помогла? Я сама не могу на него ответить.
Жанна и ее товарищи, когда в Джемете стало хватать людей, переместились туда, куда они движутся и теперь: на труднодоступную Бугазскую косу, куда приходилось ездить на собственном транспорте. Когда основная часть разлившегося мазута была убрана, перед волонтерами встала новая проблема — мелкие фракции нефтепродуктов. Лопатой их убирать бесполезно. Тогда люди придумали технологию просеивания через «мольберт». Волонтер просто зачерпывает лопатой песок и бросает его на сито, на котором и остаются мелкие фракции мазута. Визуально эта конструкция напоминает мольберт для рисования. Одновременно с ручной уборкой мазута почти по всему побережью начали копать валы и рвы, чтобы спасти от загрязнения территорию, отдаленную от кромки воды во время штормов. Поверх валов раскидывали сети, которые улавливали частички мазута.
Через несколько недель после того, как Рыбак и ее друзья переехали дальше по побережью, туда прибыли волонтеры из «Черноморского рубежа» — организации, связанной с партией «Единая Россия».
Более опытных местных позвали работать инструкторами: Жанна и ее друзья и сами убирали мазут, и объясняли новоприбывшим, что нужно делать. А через четыре месяца «Черноморский рубеж» объявил о том, что, как и планировал, завершает свою работу на косе — хотя дел там еще хватало.
«После этого мы решили, что нужно запускать свое НКО», — рассказывает Жанна. Свое юридическое лицо им понадобилось, чтобы иметь возможность хоть как-то общаться со спасателями и местными властями: «Если ты обычный волонтер, тебя и слушать никто не станет. А когда с просьбой или предложением приходит НКО — это уже другое дело. „
Да и мы тогда буквально остались одни. Все разъехались, а продолжать уборку необходимо. Надо было как-то обрастать людьми».
Над названием думали недолго. На берегу они занимались тем, что просеивали песок через сито и ставили улавливающие сети. Так и озаглавили: «Сети, сито и лопата». По словам Рыбак, отношения с муниципальными спасателями у них хорошие: «Что в их силах, они делают, помогают организовывать вывоз мешков. Плюс мы предоставляем им актуальную информацию с отдаленных участков. Это симбиоз, понимаете?» Впрочем, как объясняют волонтеры, сейчас спасатели в основном убирают новые выбросы, которые появляются после штормов. До мелких фракций мазута, кроме добровольцев, никому особо нет дела.
За все время существования через волонтерскую группу прошли более 70 человек. «Были и такие, кто Анапу-то видел впервые. Эта катастрофа притянула к себе из разных регионов людей, которые живут понятиями созидательными и полезными. Можно сказать, приехали по зову сердца, — рассказывает Жанна. — Ты порой даже не пытаешься анализировать этот импульс. А потом сидишь и думаешь: а зачем мне это надо? Были и те, кто бежал от домашних проблем, кредитов, ссор. Для многих это, возможно, становилось каким-то ретритом или терапией. Но важно ли это? Человек все равно приехал и помог».
«Я маме сказала: это ведь и есть жизнь»
Уже в 2025 году в Анапу в большом количестве начали завозить «муниципальных волонтеров» — например, сотрудников домов культуры и районных администраций. Несколько таких людей рассказали «Ветру», что по сути происходило это в принудительном порядке.
— Если человека отправляют на уборку силой, под угрозой увольнения или сокращения зарплаты, какая мотивация у него будет? — рассуждает один из волонтеров. — Другой момент — человеку дают лопату и отправляют на пляж, который подлежит просеиванию. Лопатой там собирать мазут бесполезно. Что он может сделать? Вот и получалось хаотичное брожение. Были люди, которые вытаскивали мазутные пятна из воды граблями.
Конечно, никакого туристического сезона летом 2025 года в Анапе не случилось. Купаться и загорать на пляжах было запрещено, а тех, кто все же решался, из воды выгоняли сотрудники администрации. По береговой линии курсировали автомобильные патрули, которые через громкоговорители предупреждали людей о запрете купания и работе тяжелой техники на пляжах.
17 июля закрытые пляжи Анапы проверил министр по чрезвычайным ситуациям Кубани Сергей Штриков. Во время рейда чиновники установили, что из 141 пляжа девять работают, несмотря на запрет. В официальном сообщении властей говорилось, что «за данные нарушения предусмотрены штрафы в размере от 100 до 300 тысяч рублей». Незаконный прокат шезлонгов и прочей пляжной инфраструктуры обнаружили в том числе на центральном пляже и в Витязево. Спустя пару дней журналисты издания 93.RU прошлись по следам министра — всё работало, как и до приезда чиновника.
В начале осени 2025 года, говорят волонтеры, почти любое упоминание мазута стало восприниматься в штыки не только чиновниками, но и местными жителями. И их можно понять, ведь для многих туристы — это основной вид заработка. Однако если в черте города пляжи действительно в целом очистили, то на «Анапской пересыпи», за которую отвечает формально Министерство природы Краснодарского края, всё иначе. По словам Арины Недведской, координаторки еще одной волонтерской группы «Центр чистой природы 12–15», волонтеры убрали мазута, сколько смогли, а остальной занесло песком.
«Когда ветер меняется, старые выбросы открываются — и снова выходят волонтеры», — объясняет Недведская.
Арина — как раз из тех волонтеров, которые собирались поучаствовать в ликвидации катастрофы на побережье в течение «пары дней», да так и остались в Анапе. Уроженка Новосибирска, к декабрю 2024-го Недведская два года жила в Москве и там тоже занималась волонтерством: организовывала экологические субботники, чтобы бороться с борщевиком Сосновского, собирать мусор и сдавать его на переработку. Вопрос, ехать в Анапу или нет, по ее словам, для нее не стоял; работать она продолжала дистанционно.
Сначала Арина отмывала птиц, потом дежурила в птичьем стационаре ночами — ухаживала за птенцами, меняла им пеленки, — потом стала участвовать в уборке мазута, а постепенно начала заниматься и организацией, работая бок о бок с командой Жанны Рыбак. «В январе [2025 года] я стала проводить развлекательные мероприятия для волонтеров: гитарники, квартирники, — вспоминает она. — А когда разъехались основные организаторы, я осталась дальше». По ее словам, близкие ее поддержали — разве что мама не поняла. «Говорит: почему ты не занимаешься своей жизнью, а все кого-то где-то спасаешь? Я ей на это сказала, что это ведь и есть жизнь».
В начале марта 2026 года волонтеры «Центра чистой природы 12–15» провели мониторинг обеих кос — почти 30 километров побережья. «Мы увидели не так много [загрязненных] участков, но большая часть мазута либо под песком, либо под валами, и их еще никто не просеивал, — рассказывает Недведская. — Также есть печальная тенденция: „
если происходит новый выброс, когда волонтеров нет, [муниципальные] службы особо этим не занимаются».
При этом государство действительно активно делает вид, что катастрофа — дело прошлого. 27 марта вице-премьер РФ Виталий Савельев в беседе с «Вестями» заявил, что вода в Анапе «пригодна для использования»: «Если всё пойдет по плану», к 1 июня в городе откроют туристический сезон. В тот же день губернатор Краснодарского края Вениамин Кондратьев сообщил, что к лету пляжи на территории от Анапы до Витязева подсыпят дополнительным слоем песка, завезенного с карьеров в Темрюкском районе. Государственные СМИ публиковали заявления сотрудников Кубанского госуниверситета о том, что оставшийся в песке мазут «невозможно собрать», а «остатки нефтепродуктов, которые еще местами находят в песке на пляжах, уже не выделяют вредных веществ». Про территории, прилегающие к городу, в этих выступлениях речь не идет.
Местные жители уже жаловались на то, что в песке, которым подсыпают пляжи, встречаются глина и булыжник, да и по цвету он радикально отличается от известного на всю страну «золотого песка Анапы». Фактически, по словам собеседников «Ветра», песок просто засыпают полуметровым слоем грунта, называя это «восстановлением пляжей».
С особо охраняемой «Анапской пересыпью» не происходит даже этого. В оперативном штабе Краснодарского края, который отчитывается от уборке мазута, заявили, что песчаные косы за Благовещенской — это не «территории для организации пляжного отдыха», а значит, Роспотребнадзор не брал пробы о загрязнении. Специальной техники там тоже нет, а с июня 2025 года на косах вообще запретили просеивать песок. «Там [на ООПТ] работают ученые, которые изучают поведение нефтепродуктов в рамках полевого научного штаба. Его создали для проработки и испытаний различных способов очистки песка от нефтепродуктов», — говорилось в сообщении оперативного штаба.
Но жизнь обитателей станицы напрямую зависит от чистоты кос с золотистым песками. Остается надеяться на самих себя и волонтеров.
По словам Арины Недведской, в последние месяцы ей и ее коллегам очень сложно получить разрешение на работу: любая очистка от мазута и даже от мусора дольше ожидаемого согласовывается Минприроды Краснодарского края. Недведская считает, что такое положение дел связано с тем, что сезон «абсолютно точно должен быть открыт в этом году», и власти не хотят создать впечатление, будто чрезвычайная ситуация продолжается.
Более того: теперь волонтеры, тратящие свое время и силы на уборку, еще и рискуют. Так, в марте 2026 года на Илью Сотникова составили протокол за то, что он проехал по ООПТ на квадроцикле: за нарушение правил поведения на особо охраняемой территории ему грозит штраф в четыре тысячи рублей и конфискация транспортного средства (фотография протокола есть в распоряжении «Ветра»).
Сотников живет в станице Благовещенской: владеет небольшим кафе, которое работает в основном в туристический сезон, а пока он не наступил — размещает у себя волонтеров из разных регионов, приезжающих на уборку, и сам помогает им; в прошлом году вместе с отцом он даже собрал специальный прицеп для просеивания песка. Как объясняет «Ветру» сам Сотников, он использовал квадроцикл, чтобы вывозить с пляжа тяжелые мешки.
По словам Арины Недведской, подобные препятствия отпугивают людей, которые по-прежнему готовы ехать из других регионов, чтобы помочь справиться с катастрофой. Тем не менее, и «Центр чистой природы 12–15», и «Сети, сито и лопата» продолжают работать. «Мы обеспечиваем людей питанием, жильем, — рассказывает Недведская. — Для тех, кто трудился более 10 дней, компенсируется частично и проезд. Чтобы немного отдохнуть, развлекаемся, как можем: поем караоке, ходим в баню, играем в настолки. Кто-то даже рисовал картины. Красиво ведь вокруг».
«Люди поедут. Куда деваться?»
10 апреля 2026 года губернатор Кубани Вениамин Кондратьев доложил президенту Владимиру Путину, что все пляжи, где ранее произошли выбросы мазута, откроются в этом году. О состоянии побережья на Витязевской и Бугазской косах, где волонтеры до сих пор продолжают выкапывать мазутные пласты, чиновник не сказал ни слова.
«Поймите, мы ведь не против открытия сезона. Мы же здесь живем. И понимаем, что еще один год без туристов Анапа просто не переживет, — говорит Жанна Рыбак. — Мы лишь просим завершить то, что мы все начинали 17 декабря 2024 года. Загрязнений не так много, они локальные, но мазут еще остался. Мы просим довести уборку всего побережья до конца и не мешать волонтерам это делать. „
Мы хотим видеть Анапу такой же чистой, как и до декабря 2024 года».
Уже после громкого заявления губернатора в Витязево под Анапой случился новый крупный выброс мазута. Власти края заявили, что «за последние два дня на побережье Анапы нашли более 200 замазученных птиц», а потом удалили это сообщение. На следующие сутки волонтеры, которые занимаются спасением животных, сообщили о более чем 130 замазученных птицах. Вечером 14 апреля оперативный штаб рассказал о еще одном разливе нефтепродуктов недалеко от центрального пляжа Анапы; для его ликвидации задействовали 89 человек.
Точное происхождение нефтепродуктов не называется. Власти утверждают, что их появление может быть связано с атаками БПЛА на гражданские суда, а не с утечкой мазута из затонувших частей танкеров.
«К сожалению, в некоторых местах люди не могут выйти на пляж, не испачкавшись в мазуте, — говорит Арина Недведская. — В прошлом году здесь было на 90% меньше людей, чем до катастрофы, — это все местные говорят. Но, я думаю, сейчас люди поедут. Ведь альтернативные курорты станут еще дороже. Куда деваться?»
У самой Недведской, по ее словам, «немного специфическое представление об отдыхе». «У меня через пару дней начинается отпуск, и я еду в Курск, восстанавливать крыши домов после прилетов, — рассказывает она. — Могла в Дагестан поехать, там тоже стихийное бедствие. Вокруг много людей, которым нужна помощь. Я пока не могу представить себя отдыхающей на берегу Черного моря».
Михаил Архангельский

Алексей и Мария Москалевы в марте 2026 года получили гуманитарные визы Франции и переехали в Париж из Еревана. До этого они более полутора лет ждали приглашения в Европу от Германии, но так и не дождались — из-за остановки программы гуманитарной помощи этой страны россиянам. Корреспондент «Новой газеты Европа» встретилась с ними в Париже, где отец и дочь, преследуемые в России за детский антивоенный рисунок и посты в соцсетях, собираются просить убежище.
В Париже полдень. Я дожидаюсь семью российских диссидентов Алексея и Марию Москалевых у кофейни с оранжевой вывеской — там разливают кофе в яркие стаканчики прямо из окошка, перед ним скопилась парижская молодежь. На улице тепло: горожане попрощались с пуховиками и надели солнцезащитные очки.
Вокруг грязно. По углам замерли потерявшиеся салфетки и банки из-под энергетиков. Бездомные на бульварах выставили стаканчики для пожертвований, кто-то завернулся с головой в одеяло и спит. Но красоты города, кажется, ничто не затмит. С бежевых зданий с аккуратными балкончиками на прохожих уставились барельефы животных и улыбающихся женщин. Возможно, они когда-то видели известных французских писателей, актеров, певиц и даже императоров. Местные, соревнуясь с городом, стараются принарядиться: на них дорогие тренчи и шляпы с полями. Своих собачек они облачают в свитеры и яркие шлейки.
Меню, коряво выведенные официантами мелом на досках, предлагают говяжий стейк за двадцать шесть евро девяносто центов, шашлык из утки и крылья ската по двадцать один девяносто. На десерт булка с шоколадом, традиционный для юга Франции калиссон и лимонный тарт. Круглые столики на черных ножках жмутся друг к другу, будто пытаясь скрыться от зимних парижских ветров. Но сегодня их нет. На улице весна.
Дочь
Алексей и Маша опаздывают на час из-за предыдущего интервью и беспокойно осматриваются. Они плохо ориентируются в городе. В последние два дня по району их водили журналисты: снимали видео рядом с Лувром, фотографировали на фоне Эйфелевой башни.
— Я даже не знаю, с кем встречаюсь. Мне примерно напишут [правозащитники и волонтеры], что нужно с этим и этим встретиться, какое издание ведет. И всё, потом я уже забываю, кто это, — рассказывает Маша, которая взялась заведовать всеми интервью после переезда во Францию.
Про Машу Москалеву писали многие крупные российские и европейские издания: в апреле 2022 года, будучи 12-летней шестиклассницей, на уроке ИЗО она нарисовала женщину с украинским флагом, которая защищает ребенка от российских ракет. Директор школы посчитала творчество антироссийским и обратилась в полицию. Основное наказание обрушилось на Алексея Москалева — бывшего предпринимателя и отца-одиночку, который сам не раз высказывался в социальных сетях против войны в Украине. Его оштрафовали за дискредитацию армии, а потом и осудили на два года колонии. Машу отправили в приют.
Алексею 57 лет. Он седой, невыносимо бледный и худой. В России он отсидел почти два года и, кажется, продолжает делать то, что ему говорят, не попрощавшись с тюремным распорядком. Он не обращает на меня внимания и ищет глазами, куда бы спрятаться от городской суеты. В руках у него неудобный портфель — в нем все проездные документы семьи. Алексей опасается оставлять их в гостинице.
Маше недавно исполнилось 16. Она быстро расслабляется и из организатора превращается в ребенка. У нее длинные волосы, огромные глаза и оставшийся после жизни в Тульской области южнорусский акцент.
— [Париж мне нравится] Очень! Правда, очень. Места, дома, парки, всё! Мы сейчас в парке были, там попугаи летают! Магазины не очень отличаются от тех, что есть в Ереване, например, — говорит Маша, уже искушенная в заграничном шопинге.
По Ефремову — городку на 30 тысяч жителей в 140 километрах от Тулы, где семья жила до эмиграции и где Машу преследовали силовики и администрация, — девочка не скучает. Только с теплотой вспоминает подругу, с которой «гуляли по ночному городу, катались на великах и ходили на речку».
— Есть связь с ней, но это уже не тот человек, что я ее помню. Она взрослеет, нет общих интересов. У нее другой вайб, — констатирует Маша и отмечает, что сейчас ищет новых друзей, с кем можно было бы проводить время в Париже и Страсбурге, где спонсоры арендовали семье квартиру.
Я прошу Машу рассказать про тот самый рисунок, из-за которого они с отцом оказались в эмиграции.
— Просто сотни раз рассказывала, — упирается она, но продолжает. — В классе у нас был урок ИЗО. Пришла учительница и задала тему политическую, хоть это и запрещено. Сказала: нарисуйте рисунок в поддержку российских войск, в поддержку войны. Поддержите президента. „
Я нарисовала этот рисунок. После урока ко мне подошла одноклассница, у нее папа работает в полиции. Она заинтересовалась этим, начала расспрашивать… Ей 12 лет, но вы не считайте их детьми! Они отнюдь не маленькие уже.
Одноклассница пожаловалась учительнице, та — директрисе, последняя пошла в полицию. Копы пришли в школу спустя два дня: в одном кабинете опрашивали Алексея, в другом убеждали Машу вступить в молодежное движение и поддержать президента Владимира Путина. Москалева отказалась.
Отец
Несмотря на выходной, в Париже суета. Мимо нас с ревом проносится блестящая пожарная машина, трамвай выдает короткое «дзинь!». В Париже проходит первый этап муниципальных выборов. Проголосовавшие горожане устремляются с детьми в парки, где загорают под весенним солнцем и слушают чириканье воробьев. Мы следуем их примеру и поворачиваем в сквер. В нем растут пальмы и странная ель с длинными ветками и огромными иглами — как потом объяснил мне ChatGPT, это чилийская араукария. Алексей немедленно достает телефон и фотографирует Машу на фоне хвойного дерева. Девочка пытается сопротивляться, но сдается.
— Да он все подряд фоткает! — объясняет Маша.
— Нет, не все подряд, а что мне нравится, — парирует Алексей.
В парке чуть тише. С пластиковой горки катаются дети. Голуби лезут под ноги. Пахнет парфюмом и цветущей яблоней. Алексей быстро садится на скамейку и уточняет, про что мне интересно послушать. Прошу рассказать про город Ефремов, где он родился и вырос.
Молодость Алексея Москалева пришлась на 80-е. В армии он не служил — тогда срочников отправляли на войну в Афганистан, поэтому «родители подсуетились», чтобы Алексей избежал службы.
— Убивать людей я не собирался ни тогда, ни сейчас, — подчеркивает он.
В 90-е, «когда выживали» и «творился криминал», у него была торговая точка в Ефремове: продавал сначала продукты, потом строительные материалы. В 2010-х предприниматель закрыл магазин. На его месте появилась птичья ферма, где Москалев выращивал инкубационное яйцо. В то же время у мужчины появилась долгожданная дочь, и с помощью птичника он старался привить ребенку любовь к животным.
— У меня были фазаны разных пород, дикие уточки, американские индейки, холмогорские гуси, декоративные кролики, курочки 12 пород. То есть такой семейный зоопарк для души. И Маша подрастала, ей интересно было. Она помогала мне ухаживать за животными, — говорит Алексей.
Когда в декабре 2022 года в их квартире с обыском побывали силовики, Алексей распродал птицу за бесценок, забрал дочь и переехал в Узловую — город в Тульской области в 100 километрах от Ефремова. „
Нашел неофициальную работу, надеялся, что про них с Машей забудут. Но силовики вычислили семью уже через неделю, задержали отца и поместили под домашний арест. Машу отправили в приют.
Прокурор запросил для Алексея два года тюрьмы за комментарии в интернете против войны. В ходе процесса Москалевых поддержали многие известные люди как в России, так и в Европе: от представителей Еврокомиссии до главы частной военной компании «Вагнер» Евгения Пригожина.
— Если что мне не нужно было, только его поддержка, — бросает Алексей.
Маше было приятно, когда солист группы «Наив» надел на концерте майку с надписью «Маша Москалева», однако песен этого исполнителя она не знает. «Приятно, конечно, но, если честно, я привыкла ко всему». Она признается, что в свободное время слушает молодого певца Ваню Дмитриенко и смотрит корейские дорамы.
Побег
За день до оглашения приговора — 29 марта 2023 года — Алексей решил бежать из-под домашнего ареста в другую страну. Активисты тогда убедили его, что впоследствии привезут к нему Машу.
— Меня охраняло четыре машины: автомобиль спецназначения, полиция, ГАИ и ФСБ. Они круглосуточно стояли у моего подъезда, чтобы я не сбежал. У меня был бинокль, я видел, как они кучкой стояли, ходили курить. Шесть часов проходит, эти машины уезжают, следующая партия приезжает. В ночь [перед оглашением приговора] мне пришлось покинуть домашний арест. Было очень тяжело. Около полчетвертого утра я вызвал такси, и мне удалось уехать. Машины как стояли возле подъезда, так и стояли. По всей видимости, немножко они заснули. Все-таки все люди, все человеки… в кавычках, — рассказывает Алексей.
Таксист высадил Алексея спустя 320 километров — в Москве. Там правозащитники помогли мужчине спилить электронный браслет и купили билет на поезд в Минск. «Жучок» Алексей не выбросил и оставил себе на память. Говорит, «по глупости» решил, что маячок действует только в пределах его квартиры. ГКБ Беларуси вычислило беглеца на следующий день. Москалева этапировали сначала в Смоленск, потом в Курск, оттуда в Тулу и в конце концов в колонию в Новомосковске, администрация которой бесконечно отправляла осужденного в штрафной изолятор (ШИЗО). „
— Причину они найдут всякую: или руки не так держал, или не поздоровался с начальником, или еще что-то. Я так понимаю, были звонки из ФСБ, из вышестоящих органов, чтобы начать на меня давить,
— предполагает Алексей. — ШИЗО — это подвальное помещение. Кирпичные своды. Колоссальный холод. Дали легкую рубашку, и всё. Матрасы не всегда давали, приходилось спать на железной арматуре. Тоненькое одеялко, укутывался с головой, как куколка, чтобы крысы не укусили. Переживал, что могут занести инфекции.
На улице тогда стоял август. Температура в подвале поднималась не выше 12 градусов тепла: примерно, как сегодня в Париже. Спустя месяц Алексея таки перевели на обычный режим, который был «немножко покомфортнее», но легче не стало. На второй день заключенные, которым прекратили поставки сигарет, устроили бунт. Охранники сначала залили камеру Алексея порошком из огнетушителя, затем вызвали отряд ОМОН.
— Сказали, что за этот кипиш нас начнут избивать. Молодой парень, цыган, узнал, что нас ожидает, вынул кусок лезвия и начал резать вены. Весь в крови был. Нам говорят, выходите в коридор. Ну как же? Человек весь в крови сидит. «Мы таких перевидали сотнями, нам безразлично». Их таким не удивишь. Два с половиной часа мы стояли с вытянутыми руками, но, слава богу, избиения в тот момент не было, — вспоминает Алексей.
Мать
Во время интервью Маша сидит в телефоне. Истории отца за последние дни она, кажется, выучила наизусть. Я аккуратно спрашиваю Алексея, как он стал соло-папой.
— Она долгожданный ребенок, поздний ребенок — мне был 41 год, когда она родилась. С ее мамой мы расстались, не сошлись характерами, так скажем. Она понимала, что я ребенка своего не отдам. И она не настаивала особо. Я дал маме свободу устраивать свою личную жизнь. Я двоих девочек воспитывал, — вспоминает Алексей.
У Маши есть единоутробная сестра Даша, которая старше ее на четыре года. Они жили вместе с Алексеем, пока десятилетнюю Дашу не забрала мама.
— Я планировал, чтобы Даша хотя бы до 18 лет со мной прожила, но она начала проситься к маме. Мама звонила: «Даша, приезжай, у нас тут всё хорошо, бассейн у дома». А на самом деле там деревня: не дом, а сарай гнилой, не бассейн, а пруд тухлый. Ну и всё, Даша уехала, Маша продолжала со мной жить, — объясняет Москалев.
Весной 2023 года, когда Алексея арестовали, его бывшая супруга Ольга Ситчихина забрала Машу из приюта. Как отмечает мужчина, это произошло под давлением органов опеки, администрации города и волонтеров, которые отремонтировали дом Ольги и даже выплатили ее кредиты. Каждый месяц активисты присылали пожертвования на содержание Маши.
Впервые поговорить с заключенным отцом Маше удалось спустя полтора года после приговора.
— После моих постоянных хождений в администрацию колонии с заявлениями мне разрешили сделать телефонную карточку. „
Я никогда в жизни не забуду этот момент. Трубку подняла Маша. «Алло». Я говорю: «Маш, здравствуй, это я». Я не сказал, что папа. «Ты меня узнаешь?» Пауза, молчание и дикий плач такой.
Она просто истерически начала плакать. Короче, она проплакала все деньги, которые были. Мы даже не успели обмолвиться словом. Я как мог ее успокаивал, но не удалось, — вспоминает Алексей.
Маша вместе с адвокатом высчитала точную дату, когда отца должны выпустить из тюрьмы. Встречать его из колонии она приехала с карманной собачкой — мини-йорком Молей, которую ей подарила подруга.
Когда смог обнять дочь, вспоминает Москалев, это была минута счастья, которая тут же сменилась страхом, что его вновь арестуют. «Не думай, что, когда освободишься, мы тебя оставим в покое», — цитирует Москалев сотрудников ФСБ, которые навещали его в тюрьме. Семья приняла решение уехать в Армению сразу после освобождения Алексея.
Речи о том, чтобы остаться с матерью, не было, подчеркивает Маша.
— Где мама была эти 10 лет!? Не то что я в обиде. Не общались — смысла нет начинать. Мы с ней слишком разные люди, — отрезает она.
Свобода
Рассказав о своем заключении, Алексей отходит в сторону и любуется араукарией. Мы секретничаем с Машей. Она признается, что никогда не ходила на свидания с мальчиками и ни разу не пробовала алкоголь. Сейчас она мечтает записаться во французскую школу и перевезти из Еревана Молю, которой не хватило прививок, чтобы пересечь границу.
Мы двигаемся назад к оранжевой кофейне. Алексей тревожно озирается и на ходу вспоминает, что нужно выразить поддержку Леониду Невзлину — израильскому бизнесмену, который спонсировал Москалевых в Армении и продолжает помогать им во Франции. „
— Перед тем как Франция сделала нам визу мы отправляли запрос в Германию, очень долго ждали ответа. Власти Германии не дали нам ни положительного, ни отрицательного.
В конце декабря мы с Машей приняли решение, что больше ожидать нечего, надо пробовать подаваться на визу во Францию. Нас вызвали в посольство Франции в Ереване и 10 марта нам уже выдали визу. Я даже не думал, что нас выпустят оттуда, очень переживал, потому что Армения — у них с Россией соглашение о сотрудничестве, и по запросу России [нас] могли выдать, — вспоминает Алексей. — Слава богу, все обошлось.
Вокруг нас плакаты с рекламой дорогих духо́в и портреты Райана Гослинга, который снялся в новом фильме. Вывески над кафе и табачными лавками напирают на балкончики вторых этажей: может, там живут французы, может, такие же, как мы с Москалевыми, эмигранты, бежавшие от диктаторских режимов своих стран.
Москалевым хочется пожелать никогда не столкнуться вновь с властями маленького российского уездного города. Маша отмечает, что может вернуться в Россию только если сменится власть, а власть «не сменится, пока есть такой народ» — это те люди из администрации, которые пытались разлучить их с отцом и подали в органы опеки заявление на ограничение Москалева в родительских правах, и сотрудники ЖЭКа, которые отключили газ отцу, пока тот находился под домашним арестом, и, конечно, учителя, которые доносят на своих учеников. Маша считает, что они будут в России всегда.

Переговоры между представителями России, Украины и США на последней стадии свелись к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

По данным самых разных источников, переговоры между представителями России, Украины и США свелись на последней стадии к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

Когда в последний день зимы безостановочно раздавались сирены, для многих в Израиле это не стало сюрпризом. После 12-дневной войны с Ираном в июне премьер-министр Биньямин Нетаньяху торжественно объявил о «достижении исторической победы» и «устранении экзистенциальных угроз». Но в крупных западных СМИ практически сразу начали появляться статьи о возможном возобновлении боевых действий. В ноябре 2025-го The New York Times написала, что «новая вспышка войны между Израилем и Ираном — лишь вопрос времени».
Чем ближе к марту 2026-го, тем очевиднее становилось обострение. В конце февраля президент США Дональд Трамп заявил, что у мира есть 10 дней, чтобы увидеть, согласится ли Иран на сделку или «произойдут плохие вещи». К этому моменту Соединенные Штаты перебросили на Ближний Восток значительные военные силы.
Всё чаще война «появлялась» не только в новостях, но и в обычных разговорах. При планировании отпуска, покупке билетов, обсуждении любых планов неизбежно звучало: «Если там, конечно, Иран не начнется».
Ровно два месяца назад мы встретились с друзьями в Тель-Авиве, и один из них сказал: «Нет уж, на этот раз, когда всё начнётся, мы пулей к границе с Египтом и на вылет». Июнь многим дался тяжело. Тогда стало особенно ясно: укрываться от баллистических ракет на лестничной клетке, как во время обстрелов кустарными ракетами из Газы или редких обстрелов из Йемена, — не вариант. Появилось желание зарыться глубоко под землю. Сирен было много, и зачастую — ночью. Жители были немного похожи на зомби от усталости.
На этот раз самый тяжелый день пришелся на начало операции. В субботу 28 февраля, когда Израиль и США нанесли первую атаку по территории Ирана, израильтяне практически безвылазно сидели в убежищах из-за ответных ударов. В ту ночь удалось поспать четыре часа подряд — и это уже казалось удачей. Уже со второго дня ситуация стала заметно легче, но опасность никуда не исчезла: 1 марта в городе Бейт-Шемеш неподалеку от Иерусалима ударом ракеты убило девять человек. За неделю осколки ракет периодически падали в центре страны — чаще всего без пострадавших. В понедельник 9 марта зафиксированы 6 мест падения ракет вблизи Тель-Авива: в результате обстрела погиб человек, находившийся на строительной площадке, еще двое мужчин получили тяжелые ранения.
По подсчетам издания Mako, жители Тель-Авива и близлежащих городов в общей сложности провели за неделю 5 часов 30 минут в убежищах. Сирена звучала в городе 33 раза, каждую ночь жителей будили в промежутке между 00 и 7 утра. Немного легче ситуация на севере страны — в Хайфе за неделю было 22 сирены.
Работу никто не отменял, приходится функционировать. При этом образовательные учреждения закрыты по всему Израилю. Министерство образования 9 марта обсудит возобновление учебы в наиболее спокойных районах.
Тель-Авив известен как один из самых свободных и гедонистических городов страны — кафе, бары, вечеринки, море. Во время войны в июне даже здесь остановилось время.
Сейчас всё ощущается иначе. Уже с 1 марта открылись многие кафе, пусть и работали в сокращенном графике, а вместе с ними хотя бы немного вернулась знакомая рутина. Не было привычных истерик в супермаркетах, когда сносят полки с водой и консервами, — может, дело в том, что первый день войны пришелся на шаббат.
Война совпала еще и с Пуримом — самым шумным и ярким еврейским праздником в честь спасения еврейского народа от уничтожения в Персии во времена царя Ахашвероша. Обычно в этот день улицы заполняются людьми в маскарадных костюмах, все пьют и веселятся. В этом году праздник впервые спустился под землю: его отмечали в бомбоубежищах и на подземных парковках. Кто-то даже не стал отменять свадьбу и провел ее там же, на стоянке.
Воздушное пространство закрыто: с начала войны десятки тысяч израильтян оставались за пределами страны, а внутри Израиля находились более 33 тысяч иностранных туристов. Застрявших за границей израильтян начали возвращать домой редкими эвакуационными рейсами: утром 9 марта в аэропорт Бен-Гурион прибыли около 330 жителей, оказавшихся в ОАЭ с начала войны.
Все переживают войну по-разному и оказываются в разных обстоятельствах. Не у всех в домах есть защищенные комнаты, а выбегать по несколько раз за ночь с детьми в общественное убежище может быть тяжело.
«Новая газета Европа» поговорила с людьми, оказавшимися в разных ситуациях во время войны. Кто-то впервые оказался в Израиле во время обстрелов, кто-то был в походе у границы с Египтом и в тот же день уехал из страны, кто-то, наоборот, возвращался домой сложным путем, а кто-то решил ночевать в метро. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
Танда. «Горизонт планирования сужается в точку»
Я приехала в Тель-Авив в гости к друзьям, а заодно на визаран (короткая поездка в соседнюю страну для пересечения границы и немедленного возвращения обратно, чтобы обнулить сроки легального безвизового пребывания.— Прим. ред.) из Египта. Знала ли я про международную обстановку? Знала, более того — следила внимательно. Но полагала, что Трамп будет надувать щеки дольше.
В первый день была тревога в восемь утра. Проснулась, сунула в сумку ноут, забыла взять документы. Сказывается отсутствие опыта. Но оказалось, что тревога пока учебная.
Вскоре снова тревога, и на сей раз настоящая. Времени от предупреждения до сирены — несколько минут. Так что спать раздетым — это привилегия другого времени. С отбоем тревоги прибежала домой. Только вошла — снова тревога. Сижу в убежище, глажу местных собачек. Отбой тревоги, сбегала в дом, успела сварить кофе.
Но, конечно, снова тревога. 28 февраля разница между отбоем тревоги и новой тревогой составляла примерно 10–15 минут, за парой исключений.
Уже слегка поднадоевший путь в убежище. Но оставаться дома нельзя — он состоит из тонких стенок и большого количества стекла. Снова тревога. Да мы и так тут! Где-то на фоне не то чтобы близкие, но вполне слышимые «бум-бум-бум». „
Друзья спрашивают по интернету, не хочу ли я уехать в безопасное место. Но когда перерывы между обстрелами по 10 минут, быть рядом с бомбоубежищем — это и есть самое безопасное место! Куда безопаснее дороги.
Отбой тревоги. Дело к вечеру. Надо бы приготовить поесть. До дома — две минуты. Сразу ставлю кастрюльку. Закипает вода… Тревога. Ясно, нельзя просто так взять и приготовить еду. Даже элементарную. До этого момента — с первой реальной тревоги — вне убежища я была примерно час, причем в мелкой нарезке времени. От этого слегка устаешь. На этот раз бумы слышатся ближе, чем раньше. Читаю новости. Да, по Тель-Авиву — прилет баллистики. Потом станет известно, что погибла одна женщина и еще двадцать человек ранены. Баллистика — штука серьезная, если ее пропустили на подлете (а стопроцентной вероятности нет никогда), то от прямого попадания и наш шелтер не спасет. Защищенные комнаты, общественные шелтеры — это про то, чтобы спастись от осколков. Подземные глубокие бункеры — более вероятно, и то не гарантия.
Потом было затишье. Можно поспать. А в 6 утра снова тревога. Очень хочется помыть голову, решаю делать это поэтапно.
Тревога. Ладно, большую часть шампуня смыла, в убежище обсохну.
Война рядом резко снижает потребности до базовых. Вода, еда, сходить в туалет, поспать, помыться. Горизонт планирования сужается в точку, планы же сводятся до совершенно мизерных. И это — при очень дельной и разумной организации (как по части наличия убежищ, так и по части оповещения, не говоря уже про собственно ПВО) в государстве, старающемся по максимуму беречь своих граждан. Совершенно тепличные — по сравнению с другими войнами — условия.
Анна. «Я решила, что если война повторится — я уеду»
Еще после летней иранской войны я сразу решила: если что-то подобное повторится, то я уеду. Особенно после сообщений о том, что «ядерная программа уничтожена не полностью» и «цели не выполнены до конца». Около трех месяцев, начиная примерно с конца ноября, мы слышали, что новая война с Ираном вот-вот начнется, но она никак не начиналась. В последние месяцы напряжение было уже очень высоким, и я пыталась подгадать момент, когда мне лучше уехать.
27 февраля мы с друзьями отправились в поход около Эйлата (около 10 минут на машине до границы с Египтом), и, собираясь туда, я положила с собой документы: российский и израильский паспорта. Не знаю зачем, никто не знал точную дату начала войны, но это было скорее «на всякий случай». Ни денег, ни вещей, кроме снаряжения для похода, у меня с собой не было. От Тель-Авива, где я живу, ехать больше четырех часов. Мы доехали, разложили лагерь, сидели у костра, жарили сосиски и смеялись.
28 февраля в 8 утра мы проснулись в палатках от сирены воздушной тревоги, прятались под скалой. С осознанием того, что война началась, я поняла, что надо уезжать. Более подходящего момента точно не будет, небо уже закрыто, а до границы с Египтом рукой подать. Мои друзья очень меня поддержали, дали мне с собой наличных денег, какую-то еду, были со мной на связи, пока я добиралась. По пути я встретила двух туристок из Германии и Австрии, которые тоже пытались выехать. Мы объединились и поехали вместе, так было спокойнее. Мы очень друг друга поддерживали по пути, я очень благодарна, что мы встретились. Было тревожно, на границе какой-то мужчина сказал мне, чтобы я спрятала израильский паспорт и никому не показывала.
В тот же день мне удалось улететь из Шарм-Эль-Шейха в Москву к семье.
У меня остается очень много разных чувств. И стыд за то, что я уезжаю, и тревога за тех, кто остался, и ужасная грусть оттого, что мне приходится уезжать из места, где я живу, но „
больше всего я чувствую благодарность самой себе за это решение, потому что я выбрала свое психологическое здоровье и свою безопасность.
Я каждый день слежу за ситуацией, я на связи с друзьями, я пытаюсь их поддерживать, но как будто некоторые из них волнуются даже меньше меня. Все это очень грустно, больно и тяжело, но рассказываю я своим друзьям в Москве об этом со смехом, видимо, это защитная реакция. А после рассказа я вижу их лица и понимаю, что все это не очень смешно. И это возвращает меня в реальность, в которой нам приходится сегодня жить.
Дарья. «Нужно быть со своей семьей»
Мы с мамой были в Беларуси по делам. Обычная поездка, ничего особенного. Война началась 28 февраля, и наш рейс 1 марта, конечно, отменили. Честно говоря, в голове даже не было вопроса: «А стоит ли возвращаться?» Мы сразу понимали, что нам нужно домой. Потому что в Израиле вся наша жизнь: семья, дети, близкие люди, животные. Но дело даже не в этом. В какой-то момент понимаешь, что Израиль не просто место, где мы живем. Это огромная семья. И когда в семье трудности, когда начинается война, нужно быть со своей семьей. Когда война — нужно быть дома. Поэтому решение, что нужно возвращаться, было мгновенным.
Проблема была в том, что воздушное пространство закрыто, самолеты не летают. Сначала казалось, что вернуться невозможно. Но мы начали искать любую информацию. Читали чаты, искали людей, спрашивали у знакомых. И наконец-то нашли чат, в котором люди делятся информацией о возвращении через сухопутную границу с Египтом. Там люди делились своим опытом, советами, очень помогали и объясняли, как все устроено. И благодаря этому мы и вернулись. Было рискованно и страшно, но другого варианта мы для себя не видели. „
Когда мы пересекли границу и оказались в Израиле, было чувство, которое трудно описать словами. Огромное облегчение и ощущение, что мы наконец-то дома.
Скажу по секрету, я даже расплакалась от счастья. Потому что иногда дом — это не просто место. Это люди. И мы точно знали, что в такой ситуации нужно просто быть рядом со своей семьей.
Теперь мне пишут люди и просят поделиться информацией о своем опыте, и я продолжаю помогать им так же, как помогли нам.
Мы живем на границе с Ливаном, сейчас здесь ситуация обычная для войны. Сирены, обломки. Всё стабильно.
Рина. «С детьми лучше ложиться спать в одном и том же месте»
Мы — семья с двумя детьми живем в центре страны, и у нас дома нет бомбоубежища. Поэтому, как и в июне, мы решили оставаться ночевать в общественном бомбоубежище в школе, в которой учатся дети. Это не самое близкое к нам укрытие, но в первый раз мы инстинктивно побежали именно туда. И оказалось, что дети очень хорошо знают пространство и чувствуют себя там спокойно и привычно. Поэтому в этот раз мы также решили ночевать в школе.
В отличие от прошлого раза, когда дети переживали все очень тяжело, и мы с мужем тоже не знали, чего ожидать, сейчас есть ощущение, что ситуация более стабильна, хотя удары сильные, и кажется, что мы застряли в этом состоянии на неопределенный срок. В убежище собирается очень много людей с собаками, маленькими детьми. Собаки лают, дети плачут посреди ночи, мужчины храпят — активность высокая. Но есть туалет, есть вода. Мы принесли свои одеяла и подушки. А работники муниципалитета выдали мягкие матрасы, которые можно положить на пол. В общем, достаточно удобно и не холодно спать ночью. Но не очень комфортно с точки зрения того, что это не свой дом. Чувствуем себя, как в походе, а каждый раз после сирены не знаем, в какой мир выйдем из убежища.
Хотелось бы, чтобы в каждом доме были такие защищенные пространства. И хотя мы недавно выяснили, что у нас есть убежище ближе к дому, куда мы могли бы бегать, я думаю, что ложиться спать в одном и том же месте, не вставая посреди ночи, особенно с детьми — это правильно.
Павел. «В метро никуда бегать не нужно»
Я решил ночевать в метро (речь идет о трамвае с наземными и подземными участками, линия которого проходит от Петах-Тиквы до Бат-Яма через Тель-Авив. — Прим. ред.) еще в июне 2025-го, в первую иранскую войну. В моем доме есть хорошее убежище в подвале, туда я и спустился тогда в первую ночь. Но после первых падений обломков ракет, которые из этого убежища было очень хорошо слышно, я стал уходить в метро, его как раз открыли для укрытия. Собирал с собой «тревожный рюкзак» с документами и деньгами, сажал кота в переноску и шел.
В этот раз я сразу же решил ночевать там. Мэрия города выдает матрасы. На станции, где я останавливаюсь на ночлег, очень чисто и не так много людей. С утра я стелю матрас, приношу пару подушек и покрывало, оставляю место на день, а на ночь прихожу спать. В основном так все делают. Плюсы — если ночью сирена, никуда бегать не нужно, минусы — понятны, спишь не дома.
Отношение к происходящему у меня довольно пессимистичное. Мы опять бомбим Иран, у которого «вот-вот будет ядерное оружие, которое мы уничтожили в июне и отбросили их на 30 лет назад». Никакого продуманного плана ни у Трампа, ни у Биби (так неформально называют премьера Израиля. — Прим. ред.), видимо, нет. Кажется, такие режимы не меняются ударами с воздуха, пусть даже и сильными. Убийство Хаменеи это показало — Иран продолжает воевать.
В итоге погибнут мирные люди. Уже погибли и там, и там, а война остановится где-то «посередине» — режим не сменится. Но буду рад ошибиться.

По данным самых разных источников, переговоры между представителями России, Украины и США свелись на последней стадии к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

Когда в последний день зимы безостановочно раздавались сирены, для многих в Израиле это не стало сюрпризом. После 12-дневной войны с Ираном в июне премьер-министр Биньямин Нетаньяху торжественно объявил о «достижении исторической победы» и «устранении экзистенциальных угроз». Но в крупных западных СМИ практически сразу начали появляться статьи о возможном возобновлении боевых действий. В ноябре 2025-го The New York Times написала, что «новая вспышка войны между Израилем и Ираном — лишь вопрос времени».
Чем ближе к марту 2026-го, тем очевиднее становилось обострение. В конце февраля президент США Дональд Трамп заявил, что у мира есть 10 дней, чтобы увидеть, согласится ли Иран на сделку или «произойдут плохие вещи». К этому моменту Соединенные Штаты перебросили на Ближний Восток значительные военные силы.
Всё чаще война «появлялась» не только в новостях, но и в обычных разговорах. При планировании отпуска, покупке билетов, обсуждении любых планов неизбежно звучало: «Если там, конечно, Иран не начнется».
Ровно два месяца назад мы встретились с друзьями в Тель-Авиве, и один из них сказал: «Нет уж, на этот раз, когда всё начнётся, мы пулей к границе с Египтом и на вылет». Июнь многим дался тяжело. Тогда стало особенно ясно: укрываться от баллистических ракет на лестничной клетке, как во время обстрелов кустарными ракетами из Газы или редких обстрелов из Йемена, — не вариант. Появилось желание зарыться глубоко под землю. Сирен было много, и зачастую — ночью. Жители были немного похожи на зомби от усталости.
На этот раз самый тяжелый день пришелся на начало операции. В субботу 28 февраля, когда Израиль и США нанесли первую атаку по территории Ирана, израильтяне практически безвылазно сидели в убежищах из-за ответных ударов. В ту ночь удалось поспать четыре часа подряд — и это уже казалось удачей. Уже со второго дня ситуация стала заметно легче, но опасность никуда не исчезла: 1 марта в городе Бейт-Шемеш неподалеку от Иерусалима ударом ракеты убило девять человек. За неделю осколки ракет периодически падали в центре страны — чаще всего без пострадавших. В понедельник 9 марта зафиксированы 6 мест падения ракет вблизи Тель-Авива: в результате обстрела погиб человек, находившийся на строительной площадке, еще двое мужчин получили тяжелые ранения.
По подсчетам издания Mako, жители Тель-Авива и близлежащих городов в общей сложности провели за неделю 5 часов 30 минут в убежищах. Сирена звучала в городе 33 раза, каждую ночь жителей будили в промежутке между 00 и 7 утра. Немного легче ситуация на севере страны — в Хайфе за неделю было 22 сирены.
Работу никто не отменял, приходится функционировать. При этом образовательные учреждения закрыты по всему Израилю. Министерство образования 9 марта обсудит возобновление учебы в наиболее спокойных районах.
Тель-Авив известен как один из самых свободных и гедонистических городов страны — кафе, бары, вечеринки, море. Во время войны в июне даже здесь остановилось время.
Сейчас всё ощущается иначе. Уже с 1 марта открылись многие кафе, пусть и работали в сокращенном графике, а вместе с ними хотя бы немного вернулась знакомая рутина. Не было привычных истерик в супермаркетах, когда сносят полки с водой и консервами, — может, дело в том, что первый день войны пришелся на шаббат.
Война совпала еще и с Пуримом — самым шумным и ярким еврейским праздником в честь спасения еврейского народа от уничтожения в Персии во времена царя Ахашвероша. Обычно в этот день улицы заполняются людьми в маскарадных костюмах, все пьют и веселятся. В этом году праздник впервые спустился под землю: его отмечали в бомбоубежищах и на подземных парковках. Кто-то даже не стал отменять свадьбу и провел ее там же, на стоянке.
Воздушное пространство закрыто: с начала войны десятки тысяч израильтян оставались за пределами страны, а внутри Израиля находились более 33 тысяч иностранных туристов. Застрявших за границей израильтян начали возвращать домой редкими эвакуационными рейсами: утром 9 марта в аэропорт Бен-Гурион прибыли около 330 жителей, оказавшихся в ОАЭ с начала войны.
Все переживают войну по-разному и оказываются в разных обстоятельствах. Не у всех в домах есть защищенные комнаты, а выбегать по несколько раз за ночь с детьми в общественное убежище может быть тяжело.
«Новая газета Европа» поговорила с людьми, оказавшимися в разных ситуациях во время войны. Кто-то впервые оказался в Израиле во время обстрелов, кто-то был в походе у границы с Египтом и в тот же день уехал из страны, кто-то, наоборот, возвращался домой сложным путем, а кто-то решил ночевать в метро. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
Танда. «Горизонт планирования сужается в точку»
Я прилетела в Тель-Авив в гости к друзьям, а заодно на визаран (короткая поездка в соседнюю страну для пересечения границы и немедленного возвращения обратно, чтобы обнулить сроки легального безвизового пребывания.— Прим. ред.) из Египта. Знала ли я про международную обстановку? Знала, более того — следила внимательно. Но полагала, что Трамп будет надувать щеки дольше.
В первый день была тревога в восемь утра. Проснулась, сунула в сумку ноут, забыла взять документы. Сказывается отсутствие опыта. Но оказалось, что тревога пока учебная.
Вскоре снова тревога, и на сей раз настоящая. Времени от предупреждения до сирены — несколько минут. Так что спать раздетым — это привилегия другого времени. С отбоем тревоги прибежала домой. Только вошла — снова тревога. Сижу в убежище, глажу местных собачек. Отбой тревоги, сбегала в дом, успела сварить кофе.
Но, конечно, снова тревога. 28 февраля разница между отбоем тревоги и новой тревогой составляла примерно 10–15 минут, за парой исключений.
Уже слегка поднадоевший путь в убежище. Но оставаться дома нельзя — он состоит из тонких стенок и большого количества стекла. Снова тревога. Да мы и так тут! Где-то на фоне не то чтобы близкие, но вполне слышимые «бум-бум-бум». „
Друзья спрашивают по интернету, не хочу ли я уехать в безопасное место. Но когда перерывы между обстрелами по 10 минут, быть рядом с бомбоубежищем — это и есть самое безопасное место! Куда безопаснее дороги.
Отбой тревоги. Дело к вечеру. Надо бы приготовить поесть. До дома — две минуты. Сразу ставлю кастрюльку. Закипает вода… Тревога. Ясно, нельзя просто так взять и приготовить еду. Даже элементарную. До этого момента — с первой реальной тревоги — вне убежища я была примерно час, причем в мелкой нарезке времени. От этого слегка устаешь. На этот раз бумы слышатся ближе, чем раньше. Читаю новости. Да, по Тель-Авиву — прилет баллистики. Потом станет известно, что погибла одна женщина и еще двадцать человек ранены. Баллистика — штука серьезная, если ее пропустили на подлете (а стопроцентной вероятности нет никогда), то от прямого попадания и наш шелтер не спасет. Защищенные комнаты, общественные шелтеры — это про то, чтобы спастись от осколков. Подземные глубокие бункеры — более вероятно, и то не гарантия.
Потом было затишье. Можно поспать. А в 6 утра снова тревога. Очень хочется помыть голову, решаю делать это поэтапно.
Тревога. Ладно, большую часть шампуня смыла, в убежище обсохну.
Война рядом резко снижает потребности до базовых. Вода, еда, сходить в туалет, поспать, помыться. Горизонт планирования сужается в точку, планы же сводятся до совершенно мизерных. И это — при очень дельной и разумной организации (как по части наличия убежищ, так и по части оповещения, не говоря уже про собственно ПВО) в государстве, старающемся по максимуму беречь своих граждан. Совершенно тепличные — по сравнению с другими войнами — условия.
Анна. «Я решила, что если война повторится — я уеду»
Еще после летней иранской войны я сразу решила: если что-то подобное повторится, то я уеду. Особенно после сообщений о том, что «ядерная программа уничтожена не полностью» и «цели не выполнены до конца». Около трех месяцев, начиная примерно с конца ноября, мы слышали, что новая война с Ираном вот-вот начнется, но она никак не начиналась. В последние месяцы напряжение было уже очень высоким, и я пыталась подгадать момент, когда мне лучше уехать.
27 февраля мы с друзьями отправились в поход около Эйлата (около 10 минут на машине до границы с Египтом), и, собираясь туда, я положила с собой документы: российский и израильский паспорта. Не знаю зачем, никто не знал точную дату начала войны, но это было скорее «на всякий случай». Ни денег, ни вещей, кроме снаряжения для похода, у меня с собой не было. От Тель-Авива, где я живу, ехать больше четырех часов. Мы доехали, разложили лагерь, сидели у костра, жарили сосиски и смеялись.
28 февраля в 8 утра мы проснулись в палатках от сирены воздушной тревоги, прятались под скалой. С осознанием того, что война началась, я поняла, что надо уезжать. Более подходящего момента точно не будет, небо уже закрыто, а до границы с Египтом рукой подать. Мои друзья очень меня поддержали, дали мне с собой наличных денег, какую-то еду, были со мной на связи, пока я добиралась. По пути я встретила двух туристок из Германии и Австрии, которые тоже пытались выехать. Мы объединились и поехали вместе, так было спокойнее. Мы очень друг друга поддерживали по пути, я очень благодарна, что мы встретились. Было тревожно, на границе какой-то мужчина сказал мне, чтобы я спрятала израильский паспорт и никому не показывала.
В тот же день мне удалось улететь из Шарм-Эль-Шейха в Москву к семье.
У меня остается очень много разных чувств. И стыд за то, что я уезжаю, и тревога за тех, кто остался, и ужасная грусть оттого, что мне приходится уезжать из места, где я живу, но „
больше всего я чувствую благодарность самой себе за это решение, потому что я выбрала свое психологическое здоровье и свою безопасность.
Я каждый день слежу за ситуацией, я на связи с друзьями, я пытаюсь их поддерживать, но как будто некоторые из них волнуются даже меньше меня. Все это очень грустно, больно и тяжело, но рассказываю я своим друзьям в Москве об этом со смехом, видимо, это защитная реакция. А после рассказа я вижу их лица и понимаю, что все это не очень смешно. И это возвращает меня в реальность, в которой нам приходится сегодня жить.
Дарья. «Нужно быть со своей семьей»
Мы с мамой были в Беларуси по делам. Обычная поездка, ничего особенного. Война началась 28 февраля, и наш рейс 1 марта, конечно, отменили. Честно говоря, в голове даже не было вопроса: «А стоит ли возвращаться?» Мы сразу понимали, что нам нужно домой. Потому что в Израиле вся наша жизнь: семья, дети, близкие люди, животные. Но дело даже не в этом. В какой-то момент понимаешь, что Израиль не просто место, где мы живем. Это огромная семья. И когда в семье трудности, когда начинается война, нужно быть со своей семьей. Когда война — нужно быть дома. Поэтому решение, что нужно возвращаться, было мгновенным.
Проблема была в том, что воздушное пространство закрыто, самолеты не летают. Сначала казалось, что вернуться невозможно. Но мы начали искать любую информацию. Читали чаты, искали людей, спрашивали у знакомых. И наконец-то нашли чат, в котором люди делятся информацией о возвращении через сухопутную границу с Египтом. Там люди делились своим опытом, советами, очень помогали и объясняли, как все устроено. И благодаря этому мы и вернулись. Было рискованно и страшно, но другого варианта мы для себя не видели. „
Когда мы пересекли границу и оказались в Израиле, было чувство, которое трудно описать словами. Огромное облегчение и ощущение, что мы наконец-то дома.
Скажу по секрету, я даже расплакалась от счастья. Потому что иногда дом — это не просто место. Это люди. И мы точно знали, что в такой ситуации нужно просто быть рядом со своей семьей.
Теперь мне пишут люди и просят поделиться информацией о своем опыте, и я продолжаю помогать им так же, как помогли нам.
Мы живем на границе с Ливаном, сейчас здесь ситуация обычная для войны. Сирены, обломки. Всё стабильно.
Рина. «С детьми лучше ложиться спать в одном и том же месте»
Мы — семья с двумя детьми живем в центре страны, и у нас дома нет бомбоубежища. Поэтому, как и в июне, мы решили оставаться ночевать в общественном бомбоубежище в школе, в которой учатся дети. Это не самое близкое к нам укрытие, но в первый раз мы инстинктивно побежали именно туда. И оказалось, что дети очень хорошо знают пространство и чувствуют себя там спокойно и привычно. Поэтому в этот раз мы также решили ночевать в школе.
В отличие от прошлого раза, когда дети переживали все очень тяжело, и мы с мужем тоже не знали, чего ожидать, сейчас есть ощущение, что ситуация более стабильна, хотя удары сильные, и кажется, что мы застряли в этом состоянии на неопределенный срок. В убежище собирается очень много людей с собаками, маленькими детьми. Собаки лают, дети плачут посреди ночи, мужчины храпят — активность высокая. Но есть туалет, есть вода. Мы принесли свои одеяла и подушки. А работники муниципалитета выдали мягкие матрасы, которые можно положить на пол. В общем, достаточно удобно и не холодно спать ночью. Но не очень комфортно с точки зрения того, что это не свой дом. Чувствуем себя, как в походе, а каждый раз после сирены не знаем, в какой мир выйдем из убежища.
Хотелось бы, чтобы в каждом доме были такие защищенные пространства. И хотя мы недавно выяснили, что у нас есть убежище ближе к дому, куда мы могли бы бегать, я думаю, что ложиться спать в одном и том же месте, не вставая посреди ночи, особенно с детьми — это правильно.
Павел. «В метро никуда бегать не нужно»
Я решил ночевать в метро (речь идет о трамвае с наземными и подземными участками, линия которого проходит от Петах-Тиквы до Бат-Яма через Тель-Авив. — Прим. ред.) еще в июне 2025-го, в первую иранскую войну. В моем доме есть хорошее убежище в подвале, туда я и спустился тогда в первую ночь. Но после первых падений обломков ракет, которые из этого убежища было очень хорошо слышно, я стал уходить в метро, его как раз открыли для укрытия. Собирал с собой «тревожный рюкзак» с документами и деньгами, сажал кота в переноску и шел.
В этот раз я сразу же решил ночевать там. Мэрия города выдает матрасы. На станции, где я останавливаюсь на ночлег, очень чисто и не так много людей. С утра я стелю матрас, приношу пару подушек и покрывало, оставляю место на день, а на ночь прихожу спать. В основном так все делают. Плюсы — если ночью сирена, никуда бегать не нужно, минусы — понятны, спишь не дома.
Отношение к происходящему у меня довольно пессимистичное. Мы опять бомбим Иран, у которого «вот-вот будет ядерное оружие, которое мы уничтожили в июне и отбросили их на 30 лет назад». Никакого продуманного плана ни у Трампа, ни у Биби (так неформально называют премьера Израиля. — Прим. ред.), видимо, нет. Кажется, такие режимы не меняются ударами с воздуха, пусть даже и сильными. Убийство Хаменеи это показало — Иран продолжает воевать.
В итоге погибнут мирные люди. Уже погибли и там, и там, а война остановится где-то «посередине» — режим не сменится. Но буду рад ошибиться.

Когда в последний день зимы безостановочно раздавались сирены, для многих в Израиле это не стало сюрпризом. После 12-дневной войны с Ираном в июне премьер-министр Биньямин Нетаньяху торжественно объявил о «достижении исторической победы» и «устранении экзистенциальных угроз». Но в крупных западных СМИ практически сразу начали появляться статьи о возможном возобновлении боевых действий. В ноябре 2025-го The New York Times написала, что «новая вспышка войны между Израилем и Ираном — лишь вопрос времени».
Чем ближе к марту 2026-го, тем очевиднее становилось обострение. В конце февраля президент США Дональд Трамп заявил, что у мира есть 10 дней, чтобы увидеть, согласится ли Иран на сделку или «произойдут плохие вещи». К этому моменту Соединенные Штаты перебросили на Ближний Восток значительные военные силы.
Всё чаще война «появлялась» не только в новостях, но и в обычных разговорах. При планировании отпуска, покупке билетов, обсуждении любых планов неизбежно звучало: «Если там, конечно, Иран не начнется».
Ровно два месяца назад мы встретились с друзьями в Тель-Авиве, и один из них сказал: «Нет уж, на этот раз, когда всё начнётся, мы пулей к границе с Египтом и на вылет». Июнь многим дался тяжело. Тогда стало особенно ясно: укрываться от баллистических ракет на лестничной клетке, как во время обстрелов кустарными ракетами из Газы или редких обстрелов из Йемена, — не вариант. Появилось желание зарыться глубоко под землю. Сирен было много, и зачастую — ночью. Жители были немного похожи на зомби от усталости.
На этот раз самый тяжелый день пришелся на начало операции. В субботу 28 февраля, когда Израиль и США нанесли первую атаку по территории Ирана, израильтяне практически безвылазно сидели в убежищах из-за ответных ударов. В ту ночь удалось поспать четыре часа подряд — и это уже казалось удачей. Уже со второго дня ситуация стала заметно легче, но опасность никуда не исчезла: 1 марта в городе Бейт-Шемеш неподалеку от Иерусалима ударом ракеты убило девять человек. За неделю осколки ракет периодически падали в центре страны — чаще всего без пострадавших. В понедельник 9 марта зафиксированы 6 мест падения ракет вблизи Тель-Авива: в результате обстрела погиб человек, находившийся на строительной площадке, еще двое мужчин получили тяжелые ранения.
По подсчетам издания Mako, жители Тель-Авива и близлежащих городов в общей сложности провели за неделю 5 часов 30 минут в убежищах. Сирена звучала в городе 33 раза, каждую ночь жителей будили в промежутке между 00 и 7 утра. Немного легче ситуация на севере страны — в Хайфе за неделю было 22 сирены.
Работу никто не отменял, приходится функционировать. При этом образовательные учреждения закрыты по всему Израилю. Министерство образования 9 марта обсудит возобновление учебы в наиболее спокойных районах.
Тель-Авив известен как один из самых свободных и гедонистических городов страны — кафе, бары, вечеринки, море. Во время войны в июне даже здесь остановилось время.
Сейчас всё ощущается иначе. Уже с 1 марта открылись многие кафе, пусть и работали в сокращенном графике, а вместе с ними хотя бы немного вернулась знакомая рутина. Не было привычных истерик в супермаркетах, когда сносят полки с водой и консервами, — может, дело в том, что первый день войны пришелся на шаббат.
Война совпала еще и с Пуримом — самым шумным и ярким еврейским праздником в честь спасения еврейского народа от уничтожения в Персии во времена царя Ахашвероша. Обычно в этот день улицы заполняются людьми в маскарадных костюмах, все пьют и веселятся. В этом году праздник впервые спустился под землю: его отмечали в бомбоубежищах и на подземных парковках. Кто-то даже не стал отменять свадьбу и провел ее там же, на стоянке.
Воздушное пространство закрыто: с начала войны десятки тысяч израильтян оставались за пределами страны, а внутри Израиля находились более 33 тысяч иностранных туристов. Застрявших за границей израильтян начали возвращать домой редкими эвакуационными рейсами: утром 9 марта в аэропорт Бен-Гурион прибыли около 330 жителей, оказавшихся в ОАЭ с начала войны.
Все переживают войну по-разному и оказываются в разных обстоятельствах. Не у всех в домах есть защищенные комнаты, а выбегать по несколько раз за ночь с детьми в общественное убежище может быть тяжело.
«Новая газета Европа» поговорила с людьми, оказавшимися в разных ситуациях во время войны. Кто-то впервые оказался в Израиле во время обстрелов, кто-то был в походе у границы с Египтом и в тот же день уехал из страны, кто-то, наоборот, возвращался домой сложным путем, а кто-то решил ночевать в метро. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
Танда. «Горизонт планирования сужается в точку»
Я прилетела в Тель-Авив в гости к друзьям, а заодно на визаран (короткая поездка в соседнюю страну для пересечения границы и немедленного возвращения обратно, чтобы обнулить сроки легального безвизового пребывания.— Прим. ред.) из Египта. Знала ли я про международную обстановку? Знала, более того — следила внимательно. Но полагала, что Трамп будет надувать щеки дольше.
В первый день была тревога в восемь утра. Проснулась, сунула в сумку ноут, забыла взять документы. Сказывается отсутствие опыта. Но оказалось, что тревога пока учебная.
Вскоре снова тревога, и на сей раз настоящая. Времени от предупреждения до сирены — несколько минут. Так что спать раздетым — это привилегия другого времени. С отбоем тревоги прибежала домой. Только вошла — снова тревога. Сижу в убежище, глажу местных собачек. Отбой тревоги, сбегала в дом, успела сварить кофе.
Но, конечно, снова тревога. 28 марта разница между отбоем тревоги и новой тревогой была примерно 10–15 минут, за парой исключений.
Уже слегка поднадоевший путь в убежище. Но оставаться дома нельзя — он состоит из тонких стенок и большого количества стекла. Снова тревога. Да мы и так тут! Где-то на фоне не то чтобы близкие, но вполне слышимые «бум-бум-бум». „
Друзья спрашивают по интернету, не хочу ли я уехать в безопасное место. Но когда перерывы между обстрелами по 10 минут, быть рядом с бомбоубежищем — это и есть самое безопасное место! Куда безопаснее дороги.
Отбой тревоги. Дело к вечеру. Надо бы приготовить поесть. До дома — две минуты. Сразу ставлю кастрюльку. Закипает вода… Тревога. Ясно, нельзя просто так взять и приготовить еду. Даже элементарную. До этого момента — с первой реальной тревоги — вне убежища я была примерно час, причем в мелкой нарезке времени. От этого слегка устаешь. На этот раз бумы слышатся ближе, чем раньше. Читаю новости. Да, по Тель-Авиву — прилет баллистики. Потом станет известно, что погибла одна женщина и еще двадцать человек ранены. Баллистика — штука серьезная, если ее пропустили на подлете (а стопроцентной вероятности нет никогда), то от прямого попадания и наш шелтер не спасет. Защищенные комнаты, общественные шелтеры — это про то, чтобы спастись от осколков. Подземные глубокие бункеры — более вероятно, и то не гарантия.
Потом было затишье. Можно поспать. А в 6 утра снова тревога. Очень хочется помыть голову, решаю делать это поэтапно.
Тревога. Ладно, большую часть шампуня смыла, в убежище обсохну.
Война рядом резко снижает потребности до базовых. Вода, еда, сходить в туалет, поспать, помыться. Горизонт планирования сужается в точку, планы же сводятся до совершенно мизерных. И это — при очень дельной и разумной организации (как по части наличия убежищ, так и по части оповещения, не говоря уже про собственно ПВО) в государстве, старающемся по максимуму беречь своих граждан. Совершенно тепличные — по сравнению с другими войнами — условия.
Анна. «Я решила, что если война повторится — я уеду»
Еще после летней иранской войны я сразу решила: если что-то подобное повторится, то я уеду. Особенно после сообщений о том, что «ядерная программа уничтожена не полностью» и «цели не выполнены до конца». Около трех месяцев, начиная примерно с конца ноября, мы слышали, что новая война с Ираном вот-вот начнется, но она никак не начиналась. В последние месяцы напряжение было уже очень высоким, и я пыталась подгадать момент, когда мне лучше уехать.
27 февраля мы с друзьями отправились в поход около Эйлата (около 10 минут на машине до границы с Египтом), и, собираясь туда, я положила с собой документы: российский и израильский паспорта. Не знаю зачем, никто не знал точную дату начала войны, но это было скорее «на всякий случай». Ни денег, ни вещей, кроме снаряжения для похода, у меня с собой не было. От Тель-Авива, где я живу, ехать больше четырех часов. Мы доехали, разложили лагерь, сидели у костра, жарили сосиски и смеялись.
28 февраля в 8 утра мы проснулись в палатках от сирены воздушной тревоги, прятались под скалой. С осознанием того, что война началась, я поняла, что надо уезжать. Более подходящего момента точно не будет, небо уже закрыто, а до границы с Египтом рукой подать. Мои друзья очень меня поддержали, дали мне с собой наличных денег, какую-то еду, были со мной на связи, пока я добиралась. По пути я встретила двух туристок из Германии и Австрии, которые тоже пытались выехать. Мы объединились и поехали вместе, так было спокойнее. Мы очень друг друга поддерживали по пути, я очень благодарна, что мы встретились. Было тревожно, на границе какой-то мужчина сказал мне, чтобы я спрятала израильский паспорт и никому не показывала.
В тот же день мне удалось улететь из Шарм-Эль-Шейха в Москву к семье.
У меня остается очень много разных чувств. И стыд за то, что я уезжаю, и тревога за тех, кто остался, и ужасная грусть оттого, что мне приходится уезжать из места, где я живу, но „
больше всего я чувствую благодарность самой себе за это решение, потому что я выбрала свое психологическое здоровье и свою безопасность.
Я каждый день слежу за ситуацией, я на связи с друзьями, я пытаюсь их поддерживать, но как будто некоторые из них волнуются даже меньше меня. Все это очень грустно, больно и тяжело, но рассказываю я своим друзьям в Москве об этом со смехом, видимо, это защитная реакция. А после рассказа я вижу их лица и понимаю, что все это не очень смешно. И это возвращает меня в реальность, в которой нам приходится сегодня жить.
Дарья. «Нужно быть со своей семьей»
Мы с мамой были в Беларуси по делам. Обычная поездка, ничего особенного. Война началась 28 февраля, и наш рейс 1 марта, конечно, отменили. Честно говоря, в голове даже не было вопроса: «А стоит ли возвращаться?» Мы сразу понимали, что нам нужно домой. Потому что в Израиле вся наша жизнь: семья, дети, близкие люди, животные. Но дело даже не в этом. В какой-то момент понимаешь, что Израиль не просто место, где мы живем. Это огромная семья. И когда в семье трудности, когда начинается война, нужно быть со своей семьей. Когда война — нужно быть дома. Поэтому решение, что нужно возвращаться, было мгновенным.
Проблема была в том, что воздушное пространство закрыто, самолеты не летают. Сначала казалось, что вернуться невозможно. Но мы начали искать любую информацию. Читали чаты, искали людей, спрашивали у знакомых. И наконец-то нашли чат, в котором люди делятся информацией о возвращении через сухопутную границу с Египтом. Там люди делились своим опытом, советами, очень помогали и объясняли, как все устроено. И благодаря этому мы и вернулись. Было рискованно и страшно, но другого варианта мы для себя не видели. „
Когда мы пересекли границу и оказались в Израиле, было чувство, которое трудно описать словами. Огромное облегчение и ощущение, что мы наконец-то дома.
Скажу по секрету, я даже расплакалась от счастья. Потому что иногда дом — это не просто место. Это люди. И мы точно знали, что в такой ситуации нужно просто быть рядом со своей семьей.
Теперь мне пишут люди и просят поделиться информацией о своем опыте, и я продолжаю помогать им так же, как помогли нам.
Мы живем на границе с Ливаном, сейчас здесь ситуация обычная для войны. Сирены, обломки. Всё стабильно.
Рина. «С детьми лучше ложиться спать в одном и том же месте»
Мы — семья с двумя детьми живем в центре страны, и у нас дома нет бомбоубежища. Поэтому, как и в июне, мы решили оставаться ночевать в общественном бомбоубежище в школе, в которой учатся дети. Это не самое близкое к нам укрытие, но в первый раз мы инстинктивно побежали именно туда. И оказалось, что дети очень хорошо знают пространство и чувствуют себя там спокойно и привычно. Поэтому в этот раз мы также решили ночевать в школе.
В отличие от прошлого раза, когда дети переживали все очень тяжело, и мы с мужем тоже не знали, чего ожидать, сейчас есть ощущение, что ситуация более стабильна, хотя удары сильные, и кажется, что мы застряли в этом состоянии на неопределенный срок. В убежище собирается очень много людей с собаками, маленькими детьми. Собаки лают, дети плачут посреди ночи, мужчины храпят — активность высокая. Но есть туалет, есть вода. Мы принесли свои одеяла и подушки. А работники муниципалитета выдали мягкие матрасы, которые можно положить на пол. В общем, достаточно удобно и не холодно спать ночью. Но не очень комфортно с точки зрения того, что это не свой дом. Чувствуем себя, как в походе, а каждый раз после сирены не знаем, в какой мир выйдем из убежища.
Хотелось бы, чтобы в каждом доме были такие защищенные пространства. И хотя мы недавно выяснили, что у нас есть убежище ближе к дому, куда мы могли бы бегать, я думаю, что ложиться спать в одном и том же месте, не вставая посреди ночи, особенно с детьми — это правильно.
Павел. «В метро никуда бегать не нужно»
Я решил ночевать в метро (речь идет о трамвае с наземными и подземными участками, линия которого проходит от Петах-Тиквы до Бат-Яма через Тель-Авив. — Прим. ред.) еще в июне 2025-го, в первую иранскую войну. В моем доме есть хорошее убежище в подвале, туда я и спустился тогда в первую ночь. Но после первых падений обломков ракет, которые из этого убежища было очень хорошо слышно, я стал уходить в метро, его как раз открыли для укрытия. Собирал с собой «тревожный рюкзак» с документами и деньгами, сажал кота в переноску и шел.
В этот раз я сразу же решил ночевать там. Мэрия города выдает матрасы. На станции, где я останавливаюсь на ночлег, очень чисто и не так много людей. С утра я стелю матрас, приношу пару подушек и покрывало, оставляю место на день, а на ночь прихожу спать. В основном так все делают. Плюсы — если ночью сирена, никуда бегать не нужно, минусы — понятны, спишь не дома.
Отношение к происходящему у меня довольно пессимистичное. Мы опять бомбим Иран, у которого «вот-вот будет ядерное оружие, которое мы уничтожили в июне и отбросили их на 30 лет назад». Никакого продуманного плана ни у Трампа, ни у Биби (так неформально называют премьера Израиля. — Прим. ред.), видимо, нет. Кажется, такие режимы не меняются ударами с воздуха, пусть даже и сильными. Убийство Хаменеи это показало — Иран продолжает воевать.
В итоге погибнут мирные люди. Уже погибли и там, и там, а война остановится где-то «посередине» — режим не сменится. Но буду рад ошибиться.

В нашей районной библиотеке я вчера увидел, как работает машина времени. Вечером, часов после восьми, многолюдную шипящую, приглушенно хихикающую тишь читального зала разрезает звонкий крик молодой кудрявой девочки с выдачи: «Ангелина Чеботкова есть в зале? Ангелина, вам мама звонит!» Ангелина спешит к телефону.
На данный момент в нашем районе (я живу в центре) вот уже двое суток не работает мобильный интернет, а также периодически пропадает мобильная связь. Хорошо, что мама Ангелины Чеботковой знала, где ее искать.
Вообще, собянинские библиотеки сейчас — одновременно окно в прошлое и в будущее. Вылизанные, светлые, погружающие посетителя в оптимистичные скандинавские интерьеры, они предлагают москвичам разговорные клубы на мордовском языке, приглашают в увлекательный мир интуитивного вязания, а также заботливо берегут от тлетворного влияния Акунина и Быкова. Ну и главное: московские библиотеки сейчас становятся той пуповиной, которая связывает москвичей с онлайн-миром. Кафе и прочие заведения давно отказались от предоставления услуги вайфай-связи гостям — вероятно, рассудив, что это пережиток. Ну а библиотеки сохранили эту традицию.
Я сижу в библиотеке весь день. Здесь работает довольно стабильная и быстрая городская сеть, которая не тормозит, даже если включить ВПН. И весь день я наблюдаю людей, которые заходят с улицы и обращаются на стойку выдачи: „
«Здравствуйте, у вас в библиотеке есть вайфай?» — «Есть! — победоносно отвечают девушки-работницы. — Но он городской! Вы сейчас без мобильного интернета всё равно не подключитесь!»
Городская сеть работает именно так: в первый раз на страницу верификации нужно зайти из другой сети, подтвердить мобильный, привязанный к mos.ru. Но, единожды узнав вас, сеть уже не будет запрашивать подтверждения личности.
Вообще, о том, что сразу в нескольких районах Москвы отключен мобильный интернет, я узнал позавчера утром. Выйдя из метро в незнакомом районе на востоке, я запустил приложение каршеринга. Колесико поиска свободных машин крутилось минуту за минутой, но свободных машин не находилось. Это было странно, потому что вот же они — бело-оранжевой линеечкой выстроились на парковке, ждут арендаторов.
Я рассудил, что это локальный сбой приложения (всё же отключения мобильной связи — еще не столь частый случай в Москве, к тому же никаких уведомлений нам на тот момент никто не присылал). Решил на всякий случай перезапустить телефон — ну а тем временем купить кофе в фудкорте ближайшего торгового центра. Фудкорт еще был безлюден. «Оплата только наличными», — было написано сразу на нескольких прилавках. А на стенде с правилами безопасности, на котором указано, как себя вести при обстреле и прочих чрезвычайных событиях, висело гневное: «Банкоматы на -1 этаже!!!!!» Именно так, с пятью восклицательными знаками.
Спустившись вниз, я обнаружил, что уже и телефонный сигнал пропал: в углу экрана моего смартфона появился перечеркнутый кружок. Хотя ведь такого развития вполне можно было ожидать, ведь нас предупреждали! Русским литературным языком еще несколько дней назад в нашем домовом чате появилось объявление, перепечатанное с сайта МЧС: «4 марта 2026 года в 10:40 по местному времени во всех субъектах России пройдет плановая комплексная проверка систем оповещения населения. В ходе мероприятий будут запущены электросирены и громкоговорители, а также временно прервано теле- и радиовещание для передачи проверочного сигнала».
Тренировочный сигнал тревоги застал меня по дороге к метро, в одном из парков в центре Москвы: из динамиков полились бравурная музыка в стилистике раннего советского кинематографа. „
Я бы ни за что не догадался, что это и есть «тревожное оповещение». Но вечером того же дня Галина Владимировна, председательница нашего домового комитета, в общем чате сообщила, что это оно и было.
Словом, даже войну Москва старается сделать максимально приятной и похожей на праздник.
Вчера пытался сработать дистанционным наводчиком для таксиста. Конечно, вызвать такси можно с домашнего вайфая — но вот дальше начинаются приключения во дворе. Навигатор почему-то иногда ведет таксистов к нашей сталинке через соседний двор, давно перекрытый шлагбаумом. Упершись в него, многие водилы начинают паниковать, а то и сбрасывают заказ. Обычно, заметив возню таксиста перед соседским шлагбаумом, я просто подхожу к нему туда. Но теперь-то мобильный интернет не работает, и я не знаю, с какой стороны заедет водитель. Написал ему подробный комментарий, что заезжать во двор надо стороны продуктового и мусорки, а потом сразу свернуть налево. Вроде нашлись.
Кстати, о мусорке: ровно там развернулась производственная драма нашего нового дворника Константина — нелюдимого мужика из какого-то удаленного российского региона. (Судить об этом позволяет его нездешний говор, со странно приподнятыми краями фраз, а также сизого цвета телогрейка, которую он носит, не признавая никаких рабочих костюмов ГУП «Жилищник»).
— Ты совсем там охуел, Андрей Владимирович?! — орал он в трубку, не принимая во внимание ни хрупкий утренний сон жителей Центрального округа, ни их тонкие культурные настройки. — Говорю тебе, не отправляются фотки! Ни через Макс, ни через хуякс!
Требование фотоподтверждений качества выполненной работы — это давнишнее ноу-хау городских хозяйственных служб. Наши дворы фотографируют ровно все: дворники, операторы мусоровозов, работники разных коммунальных служб, которые чистят столицу после снегопадов. Мне до появления в нашей жизни Константина казалось, что всё это — абсолютная блажь Москвы, повернутой на идее цифрового города. Его предшественник Алижон, которого мы всем домом звали Аликом, держал наш двор в образцовой чистоте, а мы скидывались ему на премию к Новому году и по случаю сильных снегопадов. Но Алик в ноябре прошлого года нас покинул, сказал, что в Москве трудно стало жить. И нам прислали Константина, который на все деликатные намеки нашей домоправительницы Галины Владимировны, что, мол, расчистка площадки у подъездной группы — это его прямая обязанность, отвечает так же, как и своему патрону. Жильцы уже неоднократно угрожали Константину отправкой жалобы на портал «Мой город», на что Константин уверенно парирует: «Хоть в спортлото пишите!»
Уже сегодня утром (мобильный интернет так и не появился) я стал свидетелем душераздирающей сцены в нашем супермаркете. У кассы стояла аккуратно накрашенная пенсионерка собянинского призыва: в шубке из лисы блюфрост, с палками для скандинавской ходьбы и с легким, чуть уловимым амбре корвалола, намекающим на барбитуратную зависимость. Пенсионерка никак не могла загрузить приложение магазина, которое автоматически высчитывает скидку. „
— Делаете всё, чтобы на нас наживаться! — давила она безропотную кассиршу, хотя та всеми силами пыталась объяснить, что вины магазина тут нет никакой. — Всю страну разворовали, развалили, а теперь и с нас последние копейки выдираете!
— Либо лунное затмение опять, либо ретроградный Меркурий, — смеялись девушки в отделе кулинарии.

Изюм Харьковской области, маленький сладкий город, как его любовно называли раньше, российская армия превратила на восемьдесят процентов в руины. Киевский телеоператор Владлен Ноль приехал сюда сразу после деоккупации и три с лишним года собирает свидетельства преступлений российской армии. Он уже записал более полусотни видеоинтервью с людьми, которые видели ад на земле. Проект «Мой Изюм» продолжает расти. Владлен Ноль старается сохранить для истории как можно больше свидетельств — не только о войне, но и о том, каким был Изюм до вторжения. Днем мы ходили с ним по до сих пор безлюдному прифронтовому городу, а вечерами смотрели снятые им видеосюжеты, которые он хранит в изюмской квартире на жестких дисках и публично еще нигде никому не показывал.
Пятиэтажка
Видеосюжет
Мужчина в кожанке идет вдоль руин дома № 2 на улице Первомайской, ныне улице Памяти. Смотрит прямо перед собой не моргая.
— Яцентюк Наталья, Кравченко Ольга Михайловна, Кравченко Виталий Петрович, Кравченко Дмитро Витальевич, Кравченко Олексий Витальевич, Кравченко Арина Витальевна, Копыл Зинаида Васильевна…
Контекст: российская армия весь март 2022-го штурмовала город Изюм, взяв его в осаду. В небе кружили самолеты-бомбардировщики. Первые пять авиабомб упали в самом центре: три в парке, еще две — на школьном стадионе. На эту жилую пятиэтажку бомбу сбросили в девять утра 9 марта. Погибло по меньшей мере сорок четыре человека.
Голос у мужчины ровный:
— Арине было три с половиной годика. Олексию десять исполнилось бы, Диме четырнадцать. Арина — моя внучка, и она мне спасла жизнь: «Дедушка, принеси чаю!» Жена говорит: «Миша, я с тобой». — «Обувайся, — говорю, — жду тебя возле лестницы». Вышел, а она осталась там навечно. Моя семья — жена, Яцентюк Наталья, тетка, дочка с зятем, внуки…
Мы все были в одном подвале. Я беру термос и чайник, выхожу на лестничную площадку, чтобы подняться к себе. Газа уже не было, на балконе нашей квартиры на втором этаже стоял мангал, там готовили еду. И в этот момент взрыв. Меня закинуло под металлическую лестницу, и я потерял сознание. Сколько времени прошло, не помню. Очнулся и понял: дом разбит, подвал завален.
Мне привалило обе ноги. Я стал кричать, реветь, звать своих. Никто не отзывался. Слышал, как звала на помощь соседка, Галушко Раиса. Я не мог помочь ей. Достал телефон, начал звонить, связи не было. Со злости выбросил телефон. Потом потихоньку одну ногу вытянул, а вторую — никак: снизу бетонный блок, сверху кирпичи вперемешку с книгами. С верхнего этажа капала вода, книги размочило, я вырывал по страницам, и получилось вторую ногу освободить.
С боковой стороны подвала кричали. Мы с Серегой смогли открыть двери, кого удалось, вытащили из-под кирпичей. Свахе живот распороло, но она выжила. И еще там находился Саша Бондаренко. Ему лицо распороло полностью, зубы видны. Через месяц Сашу достали. Раису Галушко тоже плитами привалило. Сложилась плита, поднять нельзя самим. Люди ей приносили воду. Через несколько дней Раиса там и умерла. „

А где яма, остались все мои, семь человек. Сидели в центре, возле стены, где щитовая. Бомба попала как раз в несущую стену.
С 5 марта сильно бомбили, потому спустились семьей в подвал. Окон в доме не было уже ни у кого. Матрасы, одеяла, подушки снесли. Я бегал наверх, носил детворе поесть — холодильники же полные, мясо и всё прочее, крупы, макароны.
Я каждый день потом сюда приходил, пробовали самостоятельно с хлопцами разбирать, но что там без техники… 30 марта волонтеры раздобыли экскаватор. А с 1 апреля они (россияне. — Прим. авт.) допустили эмчеэсников наших, изюмских, с инструментами, бензопилами. 13 и 14 апреля достали моих. Вон там, где сейчас мемориал, я положил двери разные, и на них — свою семью… Похоронил на кладбище, как ехать на Боровую. Для детворы сделал братскую могилу, сам сбил из досок гроб.
Раскопки шли до 1 мая. Людей можно было узнать, хоть прошло время: как в пленке, лежали в известковом растворе. Кислород туда не поступал, тела не загнивали. Не нашли до сей поры девять человек. Тут и из соседних домов прятались: три семьи из дома № 3. Чумаки вообще в другом районе жили, проходили мимо, но началась бомбежка, и спустились в наш подвал — муж с женой, дочка и сын. И всё…
Михаил Яцентюк отирает лицо ладонями, как будто хочет проснуться, очнуться от кошмара:
— Ой, боже-боже, чтоб они были прокляты, вся их нация. На наших костях себе добывают славу. Что им, мало земель? Не могут у себя навести порядок, так дал команду напасть на Украину. Сука такая, сидит у власти столько лет… «Величие, величие!» Будьте прокляты.
За кадром: гигабайты видео и бутылка водки
После освобождения Изюма Владлен Ноль взял в СБУ журналистскую аккредитацию, необходимую для работы в таких местах, собрал вещи, сел на поезд, который снова начал сюда ходить, и открыл собственным ключом квартиру на пятом этаже хрущевки в самом центре. Поставил портреты родителей за стекло полированного серванта (до сих пор называет их «папочка» и «мамочка»), осмотрелся. С потолка рухнули большие куски штукатурки, что неудивительно при таких обстрелах: дом еще счастливчик, жить можно.
Влад знал этот город с рождения. И судьба его была предопределена пятьдесят пять лет назад, когда молодой фотокор местной газеты Иван Шевченко «щелкнул» прямо на улице его молодую маму-блондинку с коляской, где спал первенец. Он не просто спустя десятилетия разыщет в архиве тот экземпляр издания, но и фотокора найдет. И запишет с ним видеоинтервью, такое, как делал всегда: с документальной точностью деталей эпохи, искренними эмоциями, без себя и своих вопросов в кадре. Телеоператоры не бывают на виду.
Потому после полугода российского ада оккупации — с телами на улицах, что глодали, обезумев, бывшие домашние псы; после ям в лесу, куда свозили останки из пыточных; после зданий, пробитых авиабомбами насквозь, до подвалов, заполненных людьми, — Изюму пришлось еще раз пройти сквозь это страшное время. Теперь — через воспоминания. Вряд ли с человеком со стороны, пусть и безупречным мастером общения, свидетели и уцелевшие жертвы преступлений стали бы говорить так откровенно, как со своим, изюмским, — с Владом. „

В первый день после съемки по дороге домой он купил бутылку водки, хоть с журналистскими пьянками по поводу и без завязал давно. Выпил и отрубился.
Каждый раз нес гигабайты отснятого материала и боялся пересмотреть, не то что редактировать. Просто сливал в архив, на комп.
Влад записал больше полусотни историй, трагическую основу документального проекта «Мой Изюм». И сейчас привел меня к дому на улице Памяти:
— Рядом стояла такая же пятиэтажка, только полностью разбитая. Снесли, — показывает на россыпь кирпичей под снегом.
Среди кустов в ледяной луже отражаются в воде разноцветные игрушки, портреты, лампадки, цветы из пластика. Две рваных части здания разделяет огромная, как кратер, воронка. В открывшейся перспективе виднеется купол Николаевского собора. Ни души вокруг, если не считать двух чешских журналистов, пробирающихся к Владу за комментарием, — удача! Потом Влад с профессиональным интересом осматривает камеру коллеги, они перебрасываются репликами:
— Куда дальше теперь?
— Никуда. Я здесь живу.
— О… — произносит чешский журналист.
Бармен
Видеосюжет
Мужчина в черной трикотажной шапке, которую он не снимает в помещении (съемка происходит в квартире у Влада), то плачет, то смеется, то сморкается в клетчатый платок, то, обхватив голову, тянет шапку на одутловатое лицо, то порывается застегнуть под горло молнию на джемпере, где петличка микрофона, и Владлен еле слышно напоминает: «Не надо…»
Это Олег, по прозвищу Бармен. Нечто среднее между «аватаром», так называют спивающихся, блаженным (Олег истово, долгие годы прислуживает в старейшем, постройки XVII века, храме Изюма, Спасо-Преображенском соборе) и бродячим философом — его речь нет-нет да блеснет изысканным слогом и старым рокером, который посреди очередного жуткого воспоминания начинает нараспев, раскачиваясь, как в трансе, стонать из «Аукцыона»: «Два рыбака в остроконечных шапках… — и продолжает: — Боже, как же они? Боже, зачем они?»
Влад объяснил мне: большинство изюмцев в оккупации старались не высовываться на улицу без самой крайней необходимости, не попадаться на глаза. Белая тряпка, повязанная на рукав, ничего не гарантировала. По городу относительно безнаказанно блуждали и видели всё только такие, как Бармен. Непьющих среди выживших после оккупации не осталось.
Слова Олега заполняют пространство комнаты: „

— Я в церковной сторожке сидел, когда вырвало двери взрывом. И у меня из ушей кровь потекла. БТР по церкви работал: тюнь-тюнь-тюнь!
Зайди в храм, посмотри. Влааад, я так боялся, без покаяния… Нет, я ничего не боялся. Просил себя: «Не бойся, Господь с тобой». Меня икона Николая Чудотворца спасала. Гори ваш Кремль в аду, мрази.
Нет, батюшка Симеон не благословлял никого! (Имеется в виду, что священник Спасо-Преображенского собора УПЦ МП Украинской православной церкви Московского патриархата не окроплял святой водой российских военных с оружием. — Прим. авт.) Потому что он тоже видел Нижний город, что там сделали… Владлен, мне нужно было маму покормить каждый день. И я шел разбирать завалы с трупами за банку тушенки. А мне потом: «Хохлы, становитесь на колени, просите!» Знаешь, что такое голод? (Мать Олега, лежачая больная, скончалась совсем недавно. Оккупацию она перенесла исключительно благодаря заботам сына. — Прим. авт.).
Знаешь, я всегда лазил бухой, мне [приятель] Шут закрывал рот, а мне похуй. Какой-то голимый навстречу, из Самары, в балаклаве. Я: «Вы зачем на нашу землю пришли? Это наш мир!» Он смеется: «О, Бандера, на русском заговорил. А как вы хотели из империи выходить?» Здесь «Русич» и «Вагнер» были… (ДШРГ «Русич» — диверсионно-штурмовая разведывательная группа, боевой отряд российских неонацистов; ЧВК «Вагнер» — российская частная военная компания, действовавшая как террористическая организация и прокси-силы РФ под руководством Евгения Пригожина. — Прим. авт.). Знаешь, как они в Изюм заехали? Четыре джипа — и на первом контрабас сверху привязан: музыканты.
Ты снимай, снимай, Влад. Блядь, я не думал, что это скажу. Я видел фашизм. О Буче помнят. Про Изюм забыли. Ты видел мозги своего друга? Влааад, они розового цвета. Я их прикрывал, чтобы собаки не слизали. Русские люди, мы придем к вам, чтобы стало как у нас.
За кадром: бабушка Клава и ее француз
Кстати, Влад — сокращенное от Владлен, Владимир Ленин то есть.
— Маме просто понравилось, как звучит, — дипломатично огибает он мою попытку идеологизировать имя.
На Харьковщине, мне показалось, Владленов хватает, особенно среди людей старшего возраста. Зато за фамилией Ноль (Влад предпочитает написание латиницей, Noll) стоит потрясающая история.
Бабушку Клаву в ту, прошлую войну, совсем юную, во время оккупации Изюма фашисты угнали на работы в Германию. В оккупированном Эльзасе Клаву встретил и полюбил молодой француз Эдуард, столяр-краснодеревщик. Когда Гитлеру пришел капут, пара уже ждала ребенка и совершенно не хотела разлучаться, хотя уполномоченные по делам «Ди-Пи» (англ. DP, displaced persons — перемещенные лица) весьма строго занимались добровольно-принудительным возвращением всех репатриированных советских граждан назад, в Союз.
Семейное предание гласило: украинской бабушке с французским дедом чудом удалось избежать этой участи. Вскоре у пары родился малыш, названный тоже Эдуардом, будущий отец Влада, а затем — еще двое сыновей, Серж и Жан-Клод. „

После смерти Сталина, в 1957 году, бабушка, к ужасу многочисленной родни, решила вернуться из Франции в Изюм вместе с мужем и детьми. И осуществила намерение.
Мы смотрим оцифрованные старые снимки. Три мальчика с элегантными стрижками, старшему одиннадцать, позируют фотографу.
— Ни папа, — Влад механически ставит ударение на втором слоге, он владеет французским, — ни дядя Серж, ни дядя Жан-Клод, разумеется, не знали ни русского, ни украинского. В школе их всех определили в один класс. И бабушка сидела на уроках в качестве переводчицы.
Впрочем, счастливый и прочный брак родителей Влада казался исключением в семье. После вечера танцев в Изюмском доме культуры девушка, что потом станет мамой Владлена, с восторгом объявила дома: «Я познакомилась с настоящим французом!» — «Какой еще француз, мозги тебе пудрит…» Жан-Клод увлекся алкоголем и рано умер, Серж потерял здоровье в Чернобыле. А дедушка Эдуард вдруг объявил тяжело заболевшей бабушке Клаве, что уходит к другой. Но недалеко, в соседний подъезд. Потом завелась и третья жена…
— Сыновья очень обижались на своего отца. Не хотели общаться, — вспоминает Влад.
Много позже, разбирая архивы (к такому занятию у Владлена особое пристрастие), он наткнулся на дедов снимок в форме советского офицера. Не поверил глазам. Занялся журналистским расследованием, благо работа старшим оператором на всеукраинском телеканале «Интер» открывала возможности. И привела его в тесную киевскую квартирку, где старик с военной выправкой, полковник Евсиков, облаченный по случаю в мундир с иконостасом наград, с видимым удовольствием — мол, срок секретности истек! — рассказал на камеру, как в 1945-м остановил в советской зоне оккупации молодую пару, которая ехала в неисправной машине, запряженной лошадью:
— Сказали, что два года вместе, любят друг друга и сейчас добираются во Францию, чтобы зарегистрировать брак. Я, конечно, мог не отпустить эту женщину, уже беременную. Ее следовало вернуть в Советский Союз. Но в нарушение всего разрешил уехать.
— Прошли годы. Я служил в разведке, мне понадобился француз, — продолжал Евсиков. — И решил разыскать того человека, потому что запомнил фамилию и местожительство на севере Франции. Запросил сведения. Мне ответили: «Сейчас он находится в городе Изюм Харьковской области». Поехал туда, подошел к проходной его завода. А работница проходной оказалось той самой женщиной, которую я когда-то впустил во Францию. Она меня сама узнала по шраму на лице… Вызвали ее мужа. Поговорил с ним. И забрал… хе-хе… для работы.
Тут внуку стало окончательно понятно, почему дед так легко ездил за границу в советское время.
Влад попросил чужих людей, которые давно заняли жилье покойного деда в соседнем подъезде, поискать и вернуть семейную реликвию, дедову коллекцию брелоков на двух малиновых стендах. Он помнил эти брелоки на стене с раннего детства. И еще «волшебный» светильник, привезенный из Франции, что мерцал и переливался золотистым, зеленым, синим.
Соседи пошарили в кладовке и пошли навстречу. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
Мародеры. Пыточные
Видеосюжеты
Камера «ведет» по крошеву из кусков бетона, арматуры, доскам, стеклу. Зрителю надо представить, как выглядел этот по уму спроектированный особняк с садом, виноградником и гаражом для дельтапланов. Скорее всего, последнее обстоятельство оказалось причиной, по которой усадьбу Виктора Сидоренко, бизнесмена, в прошлом чемпиона СССР в составе сборной Союза по дельтапланеризму, трижды чемпиона Украины, и разбомбили, и растерзали вручную. Крупно — остов дельтаплана.
— Выходишь со двора, тут что-то вроде взлетной полосы, стартуешь — и полетел! — прикасается к дельтаплану хозяин и отворачивается.

Огромный — на танке не увезешь — холодильник, изрешеченный очередями в упор. Уничтоженные теплицы. Черное «Z» и «С любовью из России!» на половине стены фасада.
Неподалеку раскорячились брошенные ржавые — они вообще очень быстро ржавеют — российские боевые машины пехоты.
— Дельтапланеризм — моя жизнь, — говорит Сидоренко. — «Русский мир» пришел и ее расстрелял. С четырнадцатого года, как только война началась и они на Донбасс полезли, я выходил в чат-рулетку (интернет-сервис, который дает возможность пользователям общаться с незнакомыми людьми по всему миру. — Прим. авт.), выяснял: «Что вы от нас хотите? Мы с вами на соревнованиях встречались!» В девяностых я работал во Франции, на строительстве, заинтересовался виноделием. Занялся им в Изюме, мечтал, чтобы у нас по-европейски жили, а не по-русски. Без этих заборов до неба.
Съемка с верхней точки. Яркая куртка Виктора, который указывает, видимо, в сторону бывшего винного погреба: «Красное игристое выпили, бутыли разбили».
Виктор признается: наведывается сюда не в первый раз с намерением взять себя в руки и потихоньку начать восстанавливать. Видит всё и не может: «Ни дома, ни денег, ни здоровья уже».
Сидоренко говорит, что с началом большой войны он, человек зрелого возраста, сознательно «перешел на украинскую мову, чтобы больше не использовать язык оккупантов».
…Парень со следующего видео отмечен как «Максим Максимов из питомника» (очевидно, имеется в виду знаменитый Изюмский питомник-дендроферма, где выращивали саженцы).
Максим шагает по длинному лабиринту с секциями-боксами. Кроме отделения полиции в места для пыток россияне превратили две школы, гаражи при железнодорожной поликлинике, одно из помещений водоканала и частный дом. Из пыточных чаще всего не возвращались, а попадали в Изюмский лес — мертвыми, изуродованными до неузнаваемости, со связанными руками, по нескольку тел в одну яму, вырытую в песке. 445 могил гражданских и одну братскую, украинских военнослужащих, обнаружили там после освобождения города. Случилось это 10 сентября. Накануне оккупанты объявили долгий, на трое суток, комендантский час. Когда срок минул, жители с опаской выглянули на улицу. Там развевались сине-желтые флаги.
Максим находит «свою» камеру. Усмехается:
— Надо же, дерьмо так и стоит. В последние дни они ведро не выносили: «А эфку (гранату Ф-1. — Прим. авт.) без кольца не хочешь?» Мы не знали, что ВСУ уже рядом.
Кормили два раза в день: консервированные щи из бутылька в сырой воде размешивали. Окно забито, неба не видно, крысы. Мы втроем сидели в абсолютной темноте, — продолжает, — Сергей, Алексей и я. Матрасы на полу пустые, вата вылезла. После освобождения я бы Сергея не узнал, потому что даже лица не мог разглядеть. Его привезли в начале лета, в шортах и футболке, а к осени я ему свою мастерку (свитшот. — Прим. авт.) отдал.
Пыточная была в бывшем тире. Свет не включали, у них налобные фонари. „

Сажают на стул, руки в наручниках. Потом слышен звук открывающегося ящика, никто ничего не говорит, а через секунду подключают клеммы. Заорал, дернулся, получил под дых.
Свалили лицом в пол, наступили сверху, содрали кроссовки: «Наручники на ноги!» Застегнули, и клеммы присоединяют уже к пальцам ног. Рефлекторно попытался от них освободиться. Потом противогаз надели, снова пропустили ток, и тогда я потерял сознание. Пришел в себя в камере. Так продолжалось два дня. Не задавали вопросов, вообще ничего не спрашивали. Молча мучили.
За кадром: Джон Леннон в разрушенном городе
День серый, промозглый, и, хочется думать, именно по этой причине на улицах пусто, а не потому, что от сорокатысячного Изюма остались в основном воспоминания. Кто мог, уехал. Вместо них здесь поселились тревога и неопределенность. И те, кому ехать больше некуда.
Столбы с натянутыми антидроновыми сетками продвигаются по улицам всё дальше. Берег Сиверского Донца покрыт рядами «колючки». Но в домах, которые уцелели после бомбежек, хоть и с OSB-щитами вместо оконных стекол, есть тепло, по графику подают воду и даже свет. Влад ведет меня на экскурсию.
Только внешние стены остались от старинного реального училища. Тут размещалась школа № 4, в которой он учился.
— Покажу вечером хронику, — обещает. — После той, прошлой войны, такие же разрушения. И восстановили.
В парке городская бронзовая скульптура, герои украинской народной сказки «Соломенный бычок»: «Были себе дед и баба…» Бабу российские военные расстреляли из крупнокалиберного пулемета. В спине у нее рваная дырка величиной с кулак.
Сожженный универмаг, разбитые автовокзал, банк, почта, дом культуры, городской архив. Тем ярче кажется уцелевший довоенный, на всю кирпичную стену, мурал с Джоном Ленноном и словами «Дайте миру шанс». Трещины, поползшие по Леннону, уже замазаны: реставрируют.
Сильно пострадала историческая часть города. Восемьдесят процентов жилой застройки превращены в развалины. «Риба не вміє падати. Ми — теж» («Рыба не умеет падать. Мы — тоже»). Огромная черно-белая рыбина, рисунок культового харьковского арт-художника Гамлета Зинькивського, возникает в самом неожиданном, кажется, месте: за ней видны черные купола Спасо-Преображенского собора. Черные купола, контрастируя с белыми стенами, в традиции украинского (казацкого) барокко символизируют аскетизм, скорбь за грехи и стойкость.
— Это от фосфорного снаряда, — показывает Владлен на пятиэтажку, не просто выгоревшую, а угольно-черную изнутри. — Перекрытия рухнули, на кухнях разве что вилки-ложки не оплавились. Меня жильцы водили. Они во время прилета сидели под домом, в подвале.

У двухэтажного здания на улице Покровской дрон снес угол чуть не в половину комнаты. В проломе видно, что у стены до сих пор стоит деревянная кроватка-колыбель.
Прилетало в 2022-м и в местный «белый дом». Админкорпус взялись восстанавливать, к возмущению горожан, за какие-то баснословные суммы. Когда процесс уже близился к завершению, 4 февраля 2025-го, в полдень, прямо в торец, где шли работы, ударил «Искандер». Неподалеку от горсовета, возле службы социального обеспечения, как обычно, ждала на улице очередь.
— Пять человек погибли. В том числе две девочки, сестры-переселенки из Боровой. Приехали оформлять документы, мама сидела в машине. Строители принесли своего коллегу. Хватали медиков за руки, умоляли: «Сделайте что-нибудь! Он же еще теплый!» Минуту назад человек находился с ними на лесах…
Владлен не с чужих слов пересказывает. Всё снято, зафиксировано как свидетельство. Тела положили на расстеленный целлофан. Со временем на месте гибели устроили мемориал, как на улице Памяти. И установили бетонный короб с надписью «Укриття», единственное в этом роде сооружение в городе.
У очередной пятиэтажки, где большинство окон забито фанерными щитами, Влад с уважением замечает:
— Тут живет Дуванский! К сожалению, он болеет, два микроинсульта перенес.
73-летний Александр Дуванский, краевед-исследователь, постоянный автор газеты «Обрїї Ізюмщини», принял тяжелое для своей семьи решение: не пытаться покинуть город (впрочем, эвакуация и так была провалена), а документировать события «при русских». Страницы рукописного дневника прятал в стеклянной банке из-под кофе. Владлен записал видео, как после освобождения Изюма Александр Александрович откапывает в подвале свой клад, откручивает крышку, выносит на свет… В прошлом году Дуванский издал в Харькове, за собственный, разумеется, счет книгу «Ізюм в окупацїї 2022 року». Тираж пятьдесят экземпляров. Я прочла книгу за ночь. Ничего более страшного и скрупулезно изложенного не держала в руках до сих пор. У Дуванских в период оккупации бесследно пропал единственный сын.
Другие дневниковые страницы, уже российского военного, Владлену как специалисту принес сосед, «изучавший» помещения, где жили оккупанты, на предмет продуктовых припасов: «Ты ж таким вроде интересуешься?»
«…25 мая. Вообщем сижу тут до 1 числа а там буду думать как выбиратся из этой чортовой Украины. Вернусь домой и навек забуду что такое война», — писал россиянин (орфография и пунктуация сохранены).
Уникальные инженеры, «ИЗЮМительные музыканты»
Видеосюжеты
Считать, что Владлен Ноль решил показать город детства и юности только в картинах переживаемой трагедии российско-украинской войны, неверно.
То, что ему удалось собрать, — архивные, начиная с ХIХ века, фото, кассеты, видеопленки и так далее, — думаю, превосходит музейные фонды. Материалы, датированные десятилетием-двумя назад, вызывают нежность и боль одновременно. Достаточно взглянуть на реальность сквозь окно на кухне Влада, где осколок пробил стеклопакет… А на экране компьютера вместо руин снова стоят памятники архитектуры, по широким, без единой воронки, проспектам гуляют пары, и лес вокруг Изюма, курортная зона, куда семья Владлена каждый год выезжала в отпуск недели на две, с палатками и гитарой, не сожжен, не изрыт могильными ямами… Идея документального проекта «Мой Изюм» оказалась шире и сильнее, чем было задумано.
Смотрю большой фильм-интервью об инженере Эдуарде Павлове, легенде Изюмского приборостроительного завода. Градообразующее предприятие, где с 1916 года изготавливали оптическое стекло, в том числе для маяков. Один из флагманов советской, позже украинской оборонки. Десятки тысяч квалифицированного персонала. Вообще, техническая интеллигенция самой высшей пробы определяла качество населения Изюма.
Завод уничтожен дронами, ракетами, бомбами, разграблен с особым рвением. Я сфотографировала главный корпус, похожий на декорации для ленты в жанре «хоррор»: уцелело лишь несколько голубых елей у проходной. Перед новым 2026 годом россияне ударили поблизости КАБом (керованой, то есть управляемой, авиабомбой) — такие, увы, уже долетают сюда — убили людей. По-прежнему боятся, что завод живой.
Эдуарду Павлову больше девяноста. Коренной ленинградец, который давным-давно приехал, по его выражению, в маленький сладкий город и влюбился в Изюм бесповоротно. Интеллектуал с цепкой памятью и отменным чувством юмора. Вспоминает, какому испытанию подвергся от первой изюмской подруги-украинки: «Пока не выговоришь правильно «маленьке рябеньке телятко», даже не пробуй поцеловать!»
Рассказывает, как в 60-х его бригада монтировала изюмские «фонари» по всему Союзу, от Казахстана до Эстонии: «После войны около трехсот маяков надо было восстановить».
Гадать, имела ли Украина шанс избежать войны с Россией, не хочет, тоталитарный режим не умеет жить по-человечески: „

«Что тогда усатый, что сейчас плешивый… Во что превратили наш Изюм, весь мир видит. Но он возродится, это я вам говорю».
На приборостроительном успел поработать и Владлен, сразу после техникума. Правда, быстро получил перевод из отдела в заводскую радиорубку: ладно, парень, занимайся своим делом! А делом Влад считал только музыку: джаз, рок, блюз и эстраду (не спрашивайте, как сочетается).
Был диджеем на танцплощадке не для денег — для души. Водил дружбу со всеми, кто играл в ресторанах «Сиверский Донец» и «Юбилейный». Люди оказались яркие, артистичные, талант не выбирает, на какой сцене раскрыться. Следил за их судьбами, продолжал записывать истории, не пропускал ни концертов, ни фестивалей как журналист изюмского радио, а позже — городского телеканала.
— За станком в цеху стоишь восемь часов — домой, помылся — и в ресторан! — вспоминает в кадре, смеясь, Леонид Поликарпович Сокольцов, который успевал еще и во дворце культуры вести кружок игры на духовых инструментах. Прошлую войну Сокольцов застал ребенком. Но хорошо запомнил, как после победы пленных гитлеровцев из лагеря, разбитого на главной площади Изюма, вели под конвоем восстанавливать взорванные мосты, а пленных японцев — бить дорогу в меловой горе Кремянец. Сокольцов ушел из жизни в военном январе 2026-го. Влад провожал старшего друга в последний путь. Давился слезами и снимал. В гроб музыканту положили его трубу-пикколо.
«Много фирмы́ играли… Билли Джоэла, Стиви Уандера», — мечтательно щурится импозантный брюнет, импровизируя на фортепиано мелодию из ресторанной юности. За панорамными окнами особняка виден сад. Это Григорий Головко в 2017-м. В следующем, снятом спустя пять лет сюжете можно, если постараться, узнать и дом, поврежденный взрывом, и фортепиано. Сын Григория, Иван, показывает погреб, похожий скорее на колодец под полом, куда, выбросив банки с консервацией, прятались при обстрелах родители-пенсионеры. После оккупации, с тяжелыми контузиями, супруги Головко выехали как беженцы из Украины в Бельгию.
Восемнадцать выпусков «ИЗЮМительных музыкантов» записал Владлен. Даже попробовал однажды летом собрать их, людей возрастных, всех вместе на танцплощадке, у эстрады, побитой осколками. Магическое место подействовало. Захотелось петь.
За кадром: бои за возвышенность
На горе Кремянец ветер дует с удвоенной силой. Ну как «на горе» — двести метров над уровнем моря, вместо которого Сиверский Донец, чья ледяная сейчас лента делает петлю вокруг города.
В оккупации изюмцы, преодолев блокпосты по обеим сторонам «дороги жизни», единственного не взорванного деревянного пешеходного моста, поднимались на Кремянец, чтобы поймать сигнал мобильной связи. И прокричать в неизвестность, в Украину: «Мы еще есть!» Вскоре россияне «срубили» верх стоящей здесь же телевизионной вышки ракетой. Изолировать население от информации старались полностью.
Не все, вероятно, знают, что Изюму еще с советских времен непублично позволялось проводить раз в год, 9 мая, вечернее факельное шествие. Традиция продолжилась в независимой Украине, захваченной после Майдана, по мнению российской пропаганды и поверивших ей россиян, «фашистами», — вплоть до ковидного 2020-го.
Зрелище огненной людской реки, текущей в темноте под гору к мемориалу «Атака», посвященному павшим воинам-освободителям, завораживало. Хотя Изюм-Барвинковская наступательная операция советских войск 1943 года (по умолчанию шествия посвящали солдатам, погибшим именно в ней) вошла в историю прежде всего чередой «котлов» с колоссальными потерями. В 1943-м в районе стратегической возвышенности Кремянец происходили тяжелые танковые бои, тогда же гитлеровцы обстреливали гору с воздуха.
Спустя почти восемьдесят лет, 17 марта 2022-го, российская авиация тоже нанесла удар по Кремянцу, обрушив одну из стел мемориала, что у вечного огня. А после захвата города некий «освободитель» попробовал подняться сюда на танке, ломая гусеницами гранитные ступени.
— Вниз по склону нельзя, — предупреждает меня Влад на всякий случай. — Там «лепестки» остались (противопехотные фугасные мины нажимного действия, изготовлены из пластика зеленого или коричневого цвета. — Прим. авт.).
С войной он познакомился впритык намного раньше, чем большинство земляков. Как оператор программы новостей всеукраинского телеканала «Интер» прошел в АТО, в Донбассе, все горячие точки того периода. Поездил с камерой по миру. В Каннах снимал дневник кинофестиваля; в Чили — эпопею с шахтерами, которых после завала несколько месяцев доставали из угольной лавы; в Индии делал сюжет о церемонии сжигания умерших, чей пепел бросали в Ганг. Почти два года работал в парижском корпункте телеканала. Познакомился с французскими родственниками.
Пулеметные очереди звучат то тише, то громче: зависит от ветра.
— Гу-ух! Гу-ух! — добавляется к ним тяжелый звук, аж земля дрожит.
От Изюма до линии боевого соприкосновения — тридцать километров.
Изюм Харьковской области — Киев

В Берлине 24 февраля, в четвертую годовщину начала полномасштабного вторжения России в Украину, состоялось сразу несколько акций. Самая крупная, украинская, прошла в парке «Люстгартен». Другая, российская, состоялась чуть позже у Дворца Слез. «Новая газета Европа» побывала на обеих акциях и теперь рассказывает, какими они получились – и чем отличались.

В материале присутствует нецензурная лексика.
Парк Люсгартен
По дороге к месту сбора встречаю многих участников акции. В поезде украинские подростки громко обсуждают немецкую школу и учительницу, называя ее Фрау. Пара мужчин тащат огромный скрученный в рулон украинский флаг. Дедушка на электрической инвалидной коляске — к ней прикреплен телефон, из динамика которого доносится лозунг «Слава Украине», а после — рэп на украинском про победу в войне.
К остановке возле Александерплац подходит парень лет тридцати: он заметно хромает и держится на плечо друга. Группа немецких подростков, до этого сидевших на скамейке, сразу уступает места. Его друг говорит по-русски: «Садись».
Пока ждем автобус, разглядываю панельные дома – типичное наследие ГДР. Балконы здесь кажутся слишком уж одинаковыми, выстроенными по единому шаблону, тогда как в России собственники обычно переделывали их на свой вкус, меняли цвет, остекление и даже форму.
За 20 минут до начала шествия я приезжаю на Музейный остров, где находятся музеи, посвященные Древнему Риму, Греции, Египту, Византии. Но сегодня на острове есть и более свежие исторические экспонаты — на этот раз речь идет об истории российско-украинской войны.
Замечаю группу людей, которая стоит полукругом и слушает инструктаж на украинском: «Не давайте интервью никому, говорите, что ничего не знаете».
Чуть поодаль от собирающейся колонны стоят двое парней с украинским флагом и надписью на нём «Дон€цк», написанный именно через знак «евро».
Один из них, Сергей, рассказывает, что уехал из Донецка в Киев ещё в 2014 году, когда только начиналась война. Периодически он ездил к родным в Донецк: «Видел оккупацию, видел ужасное состояние города региона видел тотальный розпач (отчаяние — Прим. ред.), не знаю, как это по-русски. Люди там видели, что их используют просто как расходный материал. Конечно, пропаганда делала свое, и были люди, которые говорили, что мы за Россию. Но в целом было прекрасно видно, что эта территория России не нужна. Это была разменная карта или плацдарм для будущего нападения».
«Те знакомые, которые у меня остались в Донецке, в начале войны были в шоке: они тоже не ожидали, что начнется такое масштабное вторжение. Но в целом, что там в Донецке, что в Украине — это все украинцы. Никто не хотел этой войны. Донецк никогда не стремился быть чем-то бОльшим, чем он есть на самом деле. Поэтому люди там такие же, как и в Украине. Поэтому особой разницы в реакции там не было», — объясняет Сергей.
«Сегодня я чувствую в какой-то части, наверное, разочарование от происходящего. Потому все "невидимые силы в Европе", если они и есть, боятся эскалации и так далее. Ну, а мы за все эти страхи платим кровью. Это ведь не деньги, это не газ, не нефть, а жизни людей. Но все равно мы на стороне Европы, мы с цивилизованным миром. Мы понимаем, что сейчас, в такой момент истории, что так сложились обстоятельства», — рассказывает Сергей о своих эмоциях в годовщину.
Рядом с ним две женщины, между собой говорят на русском.
«Мы из Киева, пришли сегодня поддержать свою страну», — говорит Вера. Она в Германии уже год. «И свой народ поддержать», — добавляет ее подруга. Она в Германии уже полтора года.
«Бомбят каждый день, — рассказывает Вера. — Сегодня чувствую сильное сожаление, что нет мира. Домой очень хочется. Как война кончится, вернемся» «Да мы даже с войной вернемся домой и будем Украину восстанавливать», — добавляет вторая киевлянка.
Среди колонны мелькают грузинские флаги. Одна из участниц с флагом сообщает, что пришла, чтобы выразить поддержку Украине от лица своих соотечественников. «Сегодня я чувствую только боль. Мне очень жаль украинцев, всех тех русских, которые сидят в тюрьмах России: Навального, Немцова», — говорит она и уходит — колонна двинулась и ей не хочется отстать.
В толпе виднеются и логотипы немецких партий: Die Grünen («Зелёные», лево-либералы), Die Linke («Левые»), FDP («Свободная демократическая партия»). Также развернуты большие флаги Украины и ЕС, их несут сразу несколько человек. "The 1940s called. They want their dictator back (Звонят из 1940-х. Они хотят вернуть своего диктатора — Прим. ред.)" — гласит плакат, который держит какая-то женщина.
На акции также изредка мелькают беларусские, бело-красно-белые флаги. «Ну а как не участвовать сегодня? Судьба всей Европы и тем более Беларуси сейчас зависит от того, что происходит в Украине. Украина должна победить, мы должны всячески помочь», — рассуждает беларус Дмитрий, несущий БЧБ (бело-красно-белый флаг, — Прим. ред.). Он уехал из Беларуси в другую страну (её он не хочет называть, — Прим. ред.) в 2020 году после 15 суток ареста, а теперь вот уже три года живёт в Германии.
«Я чувствую стыд невероятный. Я чувствую скорбь. Я чувствую солидарность с украинцами и очень хочу ее как то проявить. Поэтому я сегодня и пост в фейсбуке написал. Я старался сегодня всем украинцам, друзьям, которых у меня там очень много, что-то написать, как-то обозначить свое сочувствие», — говорит Дмитрий.
До войны Дмитрий много раз бывал в Украине — в Киеве, Харькове, Одессе, Львове и других городах. Сейчас, говорит, тоже хотел бы поехать, но он в статусе беженца и надолго выезжать из Германии ему нельзя.
Под колокольный звон одной из церквей шествие заходит на Дворцовый мост. По краям его возвышаются скульптуры ангелов. На всех подъездных дорогах дежурят полицейские, где-то поодаль даже видны автозаки.
В толпе вижу двух девушек с плакатами. На одном — «Puck Futin» (намеренно искаженная форма лозунга Fuck Putin – Прим. ред.), на втором — «Make vodka, not war» (Делайте водку, а не войну, — Прим. ред.). Участницы — немки, которые каждый год ходят на акции к годовщине войны. Плакаты также уже стали традицией — именно с ними девушки выходят каждый год.
«Я сюда пришла из принципа, потому что человеческое участие живет за счет того, что в таких ситуациях люди не остаются в стороне. И особенно в годовщины просто правильно выражать свою поддержку и солидарность с народом, который находится под угрозой и страдает от вторжения, — говорит она на немецком.
Из-за доносящегося «Слава Украине» у меня не получается расслышать её имя.
— Я удивлена, как мало здесь людей. Мы приходим сюда каждый год 24-го числа, и с каждым годом людей становится всё меньше. Это нас немного шокирует».
Толпа идет дальше. Колонна минует магазины и кафе. Вокруг кричат: «Слава Украине», «Слава ЗСУ», «Путин — Хуйло», «Русский военный корабль, иди нахуй», а также кричалки на немецком и иногда на английском. Пару раз даже вспоминают про Беларусь — толпа скандирует лозунги против Лукашенко. Вместе с ними слышен стук в барабаны, а также обсуждения в толпе: где-то рассказы о новой работе, где-то — о результатах языковых экзаменов. Некоторые говорят о пособиях.
«Это страшная дата — четыре года. Мир разделился на до и после. „
Сегодня меня в одном чате просили вспомнить знакомые, как ощущалось начало войны. Я все это заново пережила. Это
был шок, это был ужас. Мы все были предупреждены, но никто не хотел верить до конца», — рассказывает Наталья родом из Москвы, но живущая в Германии уже 33 года. Она катит велосипед с плакатом «Stop Trumputin» («Остановите Трампа и Путина». – Прим. ред.). Идея такого текста к ней пришла еще год назад, когда Трамп встречался с Зеленским и говорил, что у того «нет козырей».
Многие участники акции несут украинские флаги. Некоторые накидывают их себе на плечи, кто-то же просто использует брелки с украинской символикой, привязывает к одежде ленты. «243 окремий батальйон» (243 отдельный батальон. – Прим. ред.) — читаю на одном из флагов. Иногда у людей с такими флагами есть коробочки для сбора денег на нужды ВСУ. Также видны флаги «Русского добровольческого корпуса» — подразделения россиян, которое воюет в украинской армии.
Среди толпы замечаю девушку с необычным плакатом — бумага приклеена скотчем к двум веткам, а надпись «No more russian winter» («Больше никакой русской зимы». – Прим. ред.) написана от руки синей ручкой.
Девушка представляется Йосей и просит подтвердить, что я работаю в «Новой газете Европа». Она из Петербурга, сейчас учится в Германии и даже на акции в Берлине не перестает бояться возможных преследований или провокаций.
«Я пришла сегодня, потому что не могу прийти на такой протест дома. Я чувствую много усталости, злости, невозможности примириться с тем, что для кого-то я всегда буду врагом, при этом знаю, что нужно чувствовать эмпатию, даже если тебя ненавидят» — объясняет Йося. Такой плакат она сделана на скорую руку, потому что не нашла других материалов. На надпись же ее вдохновил фильм, где «масленичная кричалка "Зима, уходи!" звучит, как антивоенный оппозиционный лозунг».
Шествие останавливается чуть дальше российского посольства, со сцены на немецком выступают организаторы и гости. Сбоку улицы Унтер-ден-Линдер фотовыставка — тоже на тему войны в Украине, но заметно, что фотографии висят давно — некоторые уже частично порваны, на других виднеются наклейки.
Бранденбургские ворота в конце улицы подсвечены в цвета украинского флага.
У Дворца слез
Место для российской акции в поддержку Украины выбрано символично — прямо у входа во Дворец Слез. Раньше это был КПП между между Восточным и Западным Берлином, а теперь это музей холодной войны и воссоединения Германии. Участники собираются через два часа после украинского шествия.
Главное различие от акции украинцев — здесь тихо. Почти никто даже не перешептывается. Слышны лишь речи организаторов и артистов, а еще громкое эхо их шагов по сцене, которое улавливает микрофон. Иногда шумят проезжающие рядом поезда.
«Наверное, самое важное, что мы можем сделать, — это выразить скорбь. Мы не можем смириться с тем, что происходит, что гибнут люди. И наша скорбь сегодня с теми людьми, которые потеряли близких на этой войне, с теми, кто пострадал, с теми, кто потерял дом, с теми, кто замерзает в Киеве, кто сидит без электричества в Белгороде. И эта война, которую начал Владимир Путин и его окружение, она, безусловно, ляжет тяжким грузом на всех нас. И у нас, наверное, никогда в жизни не будет более страшного дня, чем 24 февраля 2022 года», — говорит со сцены бывший политзаключенный, а также один из организаторов акции Андрей Пивоваров.
В руках одной из участниц замечаю тоненькую церковную свечку. На протяжении всего мероприятия приходят новые люди — им сразу же дают траурную свечу, а тем, кто пришел со своей, предлагают ее зажечь.
«Я просто пришел пораньше и по дружбе помогаю в организации. В прошлом году я волонтерил. Ну, тогда чуть масштабнее была акция. Здесь же особо и волонтеров не требовалось. Как в прошлом году, я просто уже ходил и зажигал свечи, — рассказывает парень, раздающий свечи. Он не называет свое имя в целях безопасности. — Для меня, как и для многих других, эта дата — большая трагедия. Не прийти бы я не смог в этот день просто. „
Эта война — большая боль, трагедия, которую никак невозможно переработать. Даже осознавать ее до сих пор как-то трудно,
потому что мозг пытается как то найти выход из этой ситуации. А выхода нет, потому что война продолжается каждый день. Новости, что бомбят города Украины, люди без тепла замерзают. Это большая боль, и она все никак не кончается».
«Мне кажется, прийти сюда — это минимум, который я могу сделать, — рассказывает Алена родом из Петербурга. — Я чувствую, хоть это и банально прозвучит, бесконечное чувство ужаса, страха, стыда и вины перед украинским народом». Она также ходила и на украинский марш, но пришла и на российскую акцию.
Чуть поодаль от всех стоит девушка, подошедшая уже в середине акции, — её зовут Екатерина, она из Донецка. Уехала из дома в 2019 году, теперь учится в Германии. На акцию она шла не целенаправленно, просто проходила мимо и решила поучаствовать.
«Для меня этот день в 2022 году означал продолжение хаоса и трагедии, которая была в моем регионе очень долго. Мои родители до сих пор в Донецке, и они почему-то верили первое время, что их вызволяют, они, конечно же, изменили мнение довольно быстро. Может быть, через полгода после начала полномасштабной войны», — рассказывает Екатерина. Она отказалась от участия в большой украинской акции: «Мне не приятны лозунги "Слава Украине" и другие, по причине происходящего в моём регионе».
На сцене тем временем закончили выступать с антивоенными стихами приглашенные гости, а все те, кто держал свечи, стали ставить их на землю.
«Мне кажется, в этот день говорить слова бессмысленно. Более того, мероприятие это как бы все-таки больше для антивоенных россиян”, — ответил Пивоваров на вопрос, почему выбран именно такой формат акции, а не, например, митинг. Политик отметил, что согласовал с украинской диаспорой, чтобы российская акция прошла после основного украинского шествия и не мешала ему.
Участники и российской, и украинской акции в конце смешиваются на станции Friedrichstraße. В «Макдональдсе» компания обсуждает на украинском судьбу военнопленных, мимо проходят участники российской акции.
На станции размещен социальный плакат с призывом помогать людям в Украине во время войны. На нем целая переписка — часть сообщений замазана, но самый длинный матерный манифест еще виден. «Да вы заебали сраться, успокойтесь уже. Путин идет нахуй. Зеленский идет нахуй. Русские и украинцы радостно бухают все вместе. Победа, анархия, Рок-н-ролл», — написал неизвестный автор.

В Берлине 24 февраля, в четвертую годовщину начала полномасштабного вторжения России в Украину, состоялось сразу несколько акций. Самая крупная, украинская, прошла в парке «Люстгартен». Другая, российская, состоялась чуть позже у Дворца Слез. «Новая газета Европа» побывала на обеих акциях и теперь рассказывает, какими они получились – и чем отличались.

В материале присутствует нецензурная лексика.
Парк Люсгартен
По дороге к месту сбора встречаю многих участников акции. В поезде украинские подростки громко обсуждают немецкую школу и учительницу, называя ее Фрау. Пара мужчин тащат огромный скрученный в рулон украинский флаг. Дедушка на электрической инвалидной коляске — к ней прикреплен телефон, из динамика которого доносится лозунг «Слава Украине», а после — рэп на украинском про победу в войне.
К остановке возле Александерплац подходит парень лет тридцати: он заметно хромает и держится на плечо друга. Группа немецких подростков, до этого сидевших на скамейке, сразу уступает места. Его друг говорит по-русски: «Садись».
Пока ждем автобус, разглядываю панельные дома – типичное наследие ГДР. Балконы здесь кажутся слишком уж одинаковыми, выстроенными по единому шаблону, тогда как в России собственники обычно переделывали их на свой вкус, меняли цвет, остекление и даже форму.
За 20 минут до начала шествия я приезжаю на Музейный остров, где находятся музеи, посвященные Древнему Риму, Греции, Египту, Византии. Но сегодня на острове есть и более свежие исторические экспонаты — на этот раз речь идет об истории российско-украинской войны.
Замечаю группу людей, которая стоит полукругом и слушает инструктаж на украинском: «Не давайте интервью никому, говорите, что ничего не знаете».
Чуть поодаль от собирающейся колонны стоят двое парней с украинским флагом и надписью на нём «Дон€цк», написанный именно через знак «евро».
Один из них, Сергей, рассказывает, что уехал из Донецка в Киев ещё в 2014 году, когда только начиналась война. Периодически он ездил к родным в Донецк: «Видел оккупацию, видел ужасное состояние города региона видел тотальный розпач (отчаяние — Прим. ред.), не знаю, как это по-русски. Люди там видели, что их используют просто как расходный материал. Конечно, пропаганда делала свое, и были люди, которые говорили, что мы за Россию. Но в целом было прекрасно видно, что эта территория России не нужна. Это была разменная карта или плацдарм для будущего нападения».
«Те знакомые, которые у меня остались в Донецке, в начале войны были в шоке: они тоже не ожидали, что начнется такое масштабное вторжение. Но в целом, что там в Донецке, что в Украине — это все украинцы. Никто не хотел этой войны. Донецк никогда не стремился быть чем-то бОльшим, чем он есть на самом деле. Поэтому люди там такие же, как и в Украине. Поэтому особой разницы в реакции там не было», — объясняет Сергей.
«Сегодня я чувствую в какой-то части, наверное, разочарование от происходящего. Потому все "невидимые силы в Европе", если они и есть, боятся эскалации и так далее. Ну, а мы за все эти страхи платим кровью. Это ведь не деньги, это не газ, не нефть, а жизни людей. Но все равно мы на стороне Европы, мы с цивилизованным миром. Мы понимаем, что сейчас, в такой момент истории, что так сложились обстоятельства», — рассказывает Сергей о своих эмоциях в годовщину.
Рядом с ним две женщины, между собой говорят на русском.
«Мы из Киева, пришли сегодня поддержать свою страну», — говорит Вера. Она в Германии уже год. «И свой народ поддержать», — добавляет ее подруга. Она в Германии уже полтора года.
«Бомбят каждый день, — рассказывает Вера. — Сегодня чувствую сильное сожаление, что нет мира. Домой очень хочется. Как война кончится, вернемся» «Да мы даже с войной вернемся домой и будем Украину восстанавливать», — добавляет вторая киевлянка.
Среди колонны мелькают грузинские флаги. Одна из участниц с флагом сообщает, что пришла, чтобы выразить поддержку Украине от лица своих соотечественников. «Сегодня я чувствую только боль. Мне очень жаль украинцев, всех тех русских, которые сидят в тюрьмах России: Навального, Немцова», — говорит она и уходит — колонна двинулась и ей не хочется отстать.
В толпе виднеются и логотипы немецких партий: Die Grünen («Зелёные», лево-либералы), Die Linke («Левые»), FDP («Свободная демократическая партия»). Также развернуты большие флаги Украины и ЕС, их несут сразу несколько человек. "The 1940s called. They want their dictator back (Звонят из 1940-х. Они хотят вернуть своего диктатора — Прим. ред.)" — гласит плакат, который держит какая-то женщина.
На акции также изредка мелькают беларусские, бело-красно-белые флаги. «Ну а как не участвовать сегодня? Судьба всей Европы и тем более Беларуси сейчас зависит от того, что происходит в Украине. Украина должна победить, мы должны всячески помочь», — рассуждает беларус Дмитрий, несущий БЧБ (бело-красно-белый флаг, — Прим. ред.). Он уехал из Беларуси в другую страну (её он не хочет называть, — Прим. ред.) в 2020 году после 15 суток ареста, а теперь вот уже три года живёт в Германии.
«Я чувствую стыд невероятный. Я чувствую скорбь. Я чувствую солидарность с украинцами и очень хочу ее как то проявить. Поэтому я сегодня и пост в фейсбуке написал. Я старался сегодня всем украинцам, друзьям, которых у меня там очень много, что-то написать, как-то обозначить свое сочувствие», — говорит Дмитрий.
До войны Дмитрий много раз бывал в Украине — в Киеве, Харькове, Одессе, Львове и других городах. Сейчас, говорит, тоже хотел бы поехать, но он в статусе беженца и надолго выезжать из Германии ему нельзя.
Под колокольный звон одной из церквей шествие заходит на Дворцовый мост. По краям его возвышаются скульптуры ангелов. На всех подъездных дорогах дежурят полицейские, где-то поодаль даже видны автозаки.
В толпе вижу двух девушек с плакатами. На одном — «Puck Futin» (намеренно искаженная форма лозунга Fuck Putin – Прим. ред.), на втором — «Make vodka, not war» (Делайте водку, а не войну, — Прим. ред.). Участницы — немки, которые каждый год ходят на акции к годовщине войны. Плакаты также уже стали традицией — именно с ними девушки выходят каждый год.
«Я сюда пришла из принципа, потому что человеческое участие живет за счет того, что в таких ситуациях люди не остаются в стороне. И особенно в годовщины просто правильно выражать свою поддержку и солидарность с народом, который находится под угрозой и страдает от вторжения, — говорит она на немецком.
Из-за доносящегося «Слава Украине» у меня не получается расслышать её имя.
— Я удивлена, как мало здесь людей. Мы приходим сюда каждый год 24-го числа, и с каждым годом людей становится всё меньше. Это нас немного шокирует».
Толпа идет дальше. Колонна минует магазины и кафе. Вокруг кричат: «Слава Украине», «Слава ЗСУ», «Путин — Хуйло», «Русский военный корабль, иди нахуй», а также кричалки на немецком и иногда на английском. Пару раз даже вспоминают про Беларусь — толпа скандирует лозунги против Лукашенко. Вместе с ними слышен стук в барабаны, а также обсуждения в толпе: где-то рассказы о новой работе, где-то — о результатах языковых экзаменов. Некоторые говорят о пособиях.
«Это страшная дата — четыре года. Мир разделился на до и после. „

Сегодня меня в одном чате просили вспомнить знакомые, как ощущалось начало войны. Я все это заново пережила. Это
был шок, это был ужас. Мы все были предупреждены, но никто не хотел верить до конца», — рассказывает Наталья родом из Москвы, но живущая в Германии уже 33 года. Она катит велосипед с плакатом «Stop Trumputin» («Остановите Трампа и Путина». – Прим. ред.). Идея такого текста к ней пришла еще год назад, когда Трамп встречался с Зеленским и говорил, что у того «нет козырей».
Многие участники акции несут украинские флаги. Некоторые накидывают их себе на плечи, кто-то же просто использует брелки с украинской символикой, привязывает к одежде ленты. «243 окремий батальйон» (243 отдельный батальон. – Прим. ред.) — читаю на одном из флагов. Иногда у людей с такими флагами есть коробочки для сбора денег на нужды ВСУ. Также видны флаги «Русского добровольческого корпуса» — подразделения россиян, которое воюет в украинской армии.
Среди толпы замечаю девушку с необычным плакатом — бумага приклеена скотчем к двум веткам, а надпись «No more russian winter» («Больше никакой русской зимы». – Прим. ред.) написана от руки синей ручкой.
Девушка представляется Йосей и просит подтвердить, что я работаю в «Новой газете Европа». Она из Петербурга, сейчас учится в Германии и даже на акции в Берлине не перестает бояться возможных преследований или провокаций.
«Я пришла сегодня, потому что не могу прийти на такой протест дома. Я чувствую много усталости, злости, невозможности примириться с тем, что для кого-то я всегда буду врагом, при этом знаю, что нужно чувствовать эмпатию, даже если тебя ненавидят» — объясняет Йося. Такой плакат она сделана на скорую руку, потому что не нашла других материалов. На надпись же ее вдохновил фильм, где «масленичная кричалка "Зима, уходи!" звучит, как антивоенный оппозиционный лозунг».
Шествие останавливается чуть дальше российского посольства, со сцены на немецком выступают организаторы и гости. Сбоку улицы Унтер-ден-Линдер фотовыставка — тоже на тему войны в Украине, но заметно, что фотографии висят давно — некоторые уже частично порваны, на других виднеются наклейки.
Бранденбургские ворота в конце улицы подсвечены в цвета украинского флага.
У Дворца слез
Место для российской акции в поддержку Украины выбрано символично — прямо у входа во Дворец Слез. Раньше это был КПП между Восточной и Западной Германией, а теперь это музей холодной войны и воссоединения Германии. Участники собираются через два часа после украинского шествия.
Главное различие от акции украинцев — здесь тихо. Почти никто даже не перешептывается. Слышны лишь речи организаторов и артистов, а еще громкое эхо их шагов по сцене, которое улавливает микрофон. Иногда шумят проезжающие рядом поезда.
«Наверное, самое важное, что мы можем сделать, — это выразить скорбь. Мы не можем смириться с тем, что происходит, что гибнут люди. И наша скорбь сегодня с теми людьми, которые потеряли близких на этой войне, с теми, кто пострадал, с теми, кто потерял дом, с теми, кто замерзает в Киеве, кто сидит без электричества в Белгороде. И эта война, которую начал Владимир Путин и его окружение, она, безусловно, ляжет тяжким грузом на всех нас. И у нас, наверное, никогда в жизни не будет более страшного дня, чем 24 февраля 2022 года», — говорит со сцены бывший политзаключенный, а также один из организаторов акции Андрей Пивоваров.
В руках одной из участниц замечаю тоненькую церковную свечку. На протяжении всего мероприятия приходят новые люди — им сразу же дают траурную свечу, а тем, кто пришел со своей, предлагают ее зажечь.
«Я просто пришел пораньше и по дружбе помогаю в организации. В прошлом году я волонтерил. Ну, тогда чуть масштабнее была акция. Здесь же особо и волонтеров не требовалось. Как в прошлом году, я просто уже ходил и зажигал свечи, — рассказывает парень, раздающий свечи. Он не называет свое имя в целях безопасности. — Для меня, как и для многих других, эта дата — большая трагедия. Не прийти бы я не смог в этот день просто. „

Эта война — большая боль, трагедия, которую никак невозможно переработать. Даже осознавать ее до сих пор как-то трудно,
потому что мозг пытается как то найти выход из этой ситуации. А выхода нет, потому что война продолжается каждый день. Новости, что бомбят города Украины, люди без тепла замерзают. Это большая боль, и она все никак не кончается».
«Мне кажется, прийти сюда — это минимум, который я могу сделать, — рассказывает Алена родом из Петербурга. — Я чувствую, хоть это и банально прозвучит, бесконечное чувство ужаса, страха, стыда и вины перед украинским народом». Она также ходила и на украинский марш, но пришла и на российскую акцию.
Чуть поодаль от всех стоит девушка, подошедшая уже в середине акции, — её зовут Екатерина, она из Донецка. Уехала из дома в 2019 году, теперь учится в Германии. На акцию она шла не целенаправленно, просто проходила мимо и решила поучаствовать.
«Для меня этот день в 2022 году означал продолжение хаоса и трагедии, которая была в моем регионе очень долго. Мои родители до сих пор в Донецке, и они почему-то верили первое время, что их вызволяют, они, конечно же, изменили мнение довольно быстро. Может быть, через полгода после начала полномасштабной войны», — рассказывает Екатерина. Она отказалась от участия в большой украинской акции: «Мне не приятны лозунги "Слава Украине" и другие, по причине происходящего в моём регионе».
На сцене тем временем закончили выступать с антивоенными стихами приглашенные гости, а все те, кто держал свечи, стали ставить их на землю.
«Мне кажется, в этот день говорить слова бессмысленно. Более того, мероприятие это как бы все-таки больше для антивоенных россиян”, — ответил Пивоваров на вопрос, почему выбран именно такой формат акции, а не, например, митинг. Политик отметил, что согласовал с украинской диаспорой, чтобы российская акция прошла после основного украинского шествия и не мешала ему.
Участники и российской, и украинской акции в конце смешиваются на станции Friedrichstraße. В «Макдональдсе» компания обсуждает на украинском судьбу военнопленных, мимо проходят участники российской акции.
На станции размещен социальный плакат с призывом помогать людям в Украине во время войны. На нем целая переписка — часть сообщений замазана, но самый длинный матерный манифест еще виден. «Да вы заебали сраться, успокойтесь уже. Путин идет нахуй. Зеленский идет нахуй. Русские и украинцы радостно бухают все вместе. Победа, анархия, Рок-н-ролл», — написал неизвестный автор.

Сегодня, 24 февраля 2026 года, — ровно четыре года с начала полномасштабного вторжения России в Украину. На минувших выходных и в сам день годовщины люди по всему миру выходят на площади и улицы городов, чтобы выразить солидарность с украинским народом. Киев, Львов, Рига, Берлин, Брюссель, Будапешт, Прага, Мадрид, Лиссабон, Сеул, город Вашингтон — повсюду сине-желтые флаги, свечи, цветы и плакаты в поддержку Украины. Как прошли антивоенные акции — в фотогалерее «Новой газеты Европа».
Киев, Украина
24 февраля в Киев приехала делегация европейских лидеров. Они приняли участие в мемориальной церемонии в честь павших солдат на Майдане Незалежности. Также в Софийском соборе прошла служба за Украину.
Ирпень, Киевская область, Украина
В городе установили мемориальную инсталляцию «Дорога жизни»: символические нити соединяют части разрушенного Романовского моста, ставшего в 2022 году единственным путем эвакуации для мирных жителей из-под оккупации.
Буча, Киевская область, Украина
24 февраля в Буче прошла памятная акция о жертвах обстрелов и массовых казней, совершенных российскими войсками в городе.
Львов, Украина
Во Львове 23 февраля на Лычаковском кладбище установили инсталляцию «Лучи памяти». Близкие и друзья погибших собрались на совместную молитву накануне четвертой годовщины начала полномасштабного российского вторжения.
Харьков, Украина
24 февраля близкие и сослуживцы погибших украинских военнослужащих собрались на военном кладбище Харькова.
Лондон, Великобритания
В украинском католическом соборе Лондона 24 февраля прошла межконфессиональная служба, посвященная годовщине начала полномасштабного российского вторжения. На службе выступил хор Songs for Ukraine.
Берлин, Германия
В Берлине 24 февраля шествие началось на Музейном острове и прошло до улицы Унтер-ден-Линден, где находится российское посольство. По оценкам корреспондентов «Новой газеты Европа», на акцию пришло около двух тысяч человек.
Гамбург, Германия
В Гамбурге 24 февраля на четвертую годовщину полномасштабного российского вторжения прошло шествие в поддержку Украины.
Мюнхен, Германия
На центральной площади Мюнхена 24 февраля люди собрались в знак солидарности с Украиной.
Рига, Латвия
У памятника Свободы в Риге 24 февраля прошел митинг «Вместе к Победе».
Хельсинки, Финляндия
В Хельсинки 24 февраля на Сенатской площади прошла акция «Свет Украине», в рамках которой участники зажгли свечи на ступеньках Кафедрального собора Святого Николая. Собранный воск отправляют в Украину, где из него делают окопные свечи для военных на фронте, чтобы те могли согреться и разогреть еду.
Братислава, Словакия
24 февраля в центре Братиславы прошел марш солидарности с Украиной. Также участники протестовали против политики премьер-министра Роберта Фицо и его недавнего решения прекратить экстренные поставки электроэнергии в Украину.
Брюссель, Бельгия
23 февраля, накануне годовщины российского вторжения, украинцы собрались на площади Гран-Плас. Здание Европарламента окрасили в цвета украинского флага.
Будапешт, Венгрия
В Будапеште 22 февраля прошел марш солидарности с украинским народом.
Лиссабон, Португалия
В Лиссабоне 22 февраля прошел марш за защиту украинских детей. Мероприятие, инициированное ассоциацией украинцев в Португалии Spilka, стало частью международной акции под лозунгом «Защитим будущие поколения».
Вашингтон, округ Колумбия, США
Акция, приуроченная к четвертой годовщине вторжения, прошла 21 февраля у мемориала Линкольна в Вашингтоне.
Прага, Чехия
В Праге 21 февраля прошло шествие в поддержку Украины. Также в городе состоялся митинг, на котором выступил президент Чехии Петер Павел.
Мадрид, Испания
Жители Мадрида с плакатами и транспарантами 22 февраля приняли участие в шествии в поддержку Украины. Демонстранты прошли маршем по центральным улицам испанской столицы от площади Пуэрта-дель-Соль до площади Сибелес.
Амстердам, Нидерланды
22 февраля участники акции в Амстердаме вышли на площадь Дам с плакатами и транспарантами в знак солидарности с украинским народом. Ветераны выстроились в «зеркальную стену» с надписью «Это те, кого мы защищаем».
Кейптаун, ЮАР
Участники акции в поддержку Украины в Кейптауне выставили символический гроб у здания российского консульства 24 февраля.
Сеул, Южная Корея
У здания российского посольства в Сеуле 24 февраля прошел пикет против российского вторжения в Украину.

Сегодня, 24 февраля 2026 года, — ровно четыре года с начала полномасштабного вторжения России в Украину. На минувших выходных и в сам день годовщины люди по всему миру выходят на площади и улицы городов, чтобы выразить солидарность с украинским народом. Киев, Львов, Рига, Берлин, Брюссель, Будапешт, Прага, Мадрид, Лиссабон, Сеул, город Вашингтон — повсюду сине-желтые флаги, свечи, цветы и плакаты в поддержку Украины. Как прошли антивоенные акции — в фотогалерее «Новой газеты Европа».
Киев, Украина
24 февраля в Киев приехала делегация европейских лидеров. Они приняли участие в мемориальной церемонии в честь павших солдат на Майдане Незалежности. Также в Софийском соборе прошла служба за Украину.
Ирпень, Киевская область, Украина
В городе установили мемориальную инсталляцию «Дорога жизни»: символические нити соединяют части разрушенного Романовского моста, ставшего в 2022 году единственным путем эвакуации для мирных жителей из-под оккупации.
Буча, Киевская область, Украина
24 февраля в Буче прошла памятная акция о жертвах обстрелов и массовых казней, совершенных российскими войсками в городе.
Львов, Украина
Во Львове 23 февраля на Лычаковском кладбище установили инсталляцию «Лучи памяти». Близкие и друзья погибших собрались на совместную молитву накануне четвертой годовщины начала полномасштабного российского вторжения.
Харьков, Украина
24 февраля близкие и сослуживцы погибших украинских военнослужащих собрались на военном кладбище Харькова.
Лондон, Великобритания
В украинском католическом соборе Лондона 24 февраля прошла межконфессиональная служба, посвященная годовщине начала полномасштабного российского вторжения. На службе выступил хор Songs for Ukraine.
Берлин, Германия
Рига, Латвия
У памятника Свободы в Риге 24 февраля прошел митинг «Вместе к Победе».
Брюссель, Бельгия
23 февраля, накануне годовщины российского вторжения, украинцы собрались на площади Гран-Плас. Здание Европарламента окрасили в цвета украинского флага.
Будапешт, Венгрия
В Будапеште 22 февраля прошел марш солидарности с украинским народом.
Лиссабон, Португалия
В Лиссабоне 22 февраля прошел марш за защиту украинских детей. Мероприятие, инициированное ассоциацией украинцев в Португалии Spilka, стало частью международной акции под лозунгом «Защитим будущие поколения».
Вашингтон, округ Колумбия, США
Акция, приуроченная к четвертой годовщине вторжения, прошла 21 февраля у мемориала Линкольна в Вашингтоне.
Прага, Чехия
В Праге 21 февраля прошло шествие в поддержку Украины. Также в городе состоялся митинг, на котором выступил президент Чехии Петер Павел.
Мадрид, Испания
Жители Мадрида с плакатами и транспарантами 22 февраля приняли участие в шествии в поддержку Украины. Демонстранты прошли маршем по центральным улицам испанской столицы от площади Пуэрта-дель-Соль до площади Сибелес.
Амстердам, Нидерланды
22 февраля участники акции в Амстердаме вышли на площадь Дам с плакатами и транспарантами в знак солидарности с украинским народом. Ветераны выстроились в «зеркальную стену» с надписью «Это те, кого мы защищаем».
Кейптаун, ЮАР
Участники акции в поддержку Украины в Кейптауне выставили символический гроб у здания российского консульства 24 февраля.
Сеул, Южная Корея
У здания российского посольства в Сеуле 24 февраля прошел пикет против российского вторжения в Украину.

Сегодня, 24 февраля 2026 года, — ровно четыре года с начала полномасштабного вторжения России в Украину. На минувших выходных и в сам день годовщины люди по всему миру выходят на площади и улицы городов, чтобы выразить солидарность с украинским народом. Киев, Львов, Рига, Берлин, Брюссель, Будапешт, Прага, Мадрид, Лиссабон, Сеул, город Вашингтон — повсюду сине-желтые флаги, свечи, цветы и плакаты в поддержку Украины. Как прошли антивоенные акции — в фотогалерее «Новой газеты Европа».
Киев, Украина
24 февраля в Киев приехала делегация европейских лидеров. Они приняли участие в мемориальной церемонии в честь павших солдат на Майдане Незалежности. Также в Софийском соборе прошла служба за Украину.
Ирпень, Киевская область, Украина
В городе установили мемориальную инсталляцию «Дорога жизни»: символические нити соединяют части разрушенного Романовского моста, ставшего в 2022 году единственным путем эвакуации для мирных жителей из-под оккупации.
Буча, Киевская область, Украина
24 февраля в Буче прошла памятная акция о жертвах обстрелов и массовых казней, совершенных российскими войсками в городе.
Львов, Украина
Во Львове 23 февраля на Лычаковском кладбище установили инсталляцию «Лучи памяти». Близкие и друзья погибших собрались на совместную молитву накануне четвертой годовщины начала полномасштабного российского вторжения.
Харьков, Украина
24 февраля близкие и сослуживцы погибших украинских военнослужащих собрались на военном кладбище Харькова.
Лондон, Великобритания
В украинском католическом соборе Лондона 24 февраля прошла межконфессиональная служба, посвященная годовщине начала полномасштабного российского вторжения. На службе выступил хор Songs for Ukraine.
Рига, Латвия
У памятника Свободы в Риге 24 февраля прошел митинг «Вместе к Победе».
Брюссель, Бельгия
23 февраля, накануне годовщины российского вторжения, украинцы собрались на площади Гран-Плас. Здание Европарламента окрасили в цвета украинского флага.
Будапешт, Венгрия
В Будапеште 22 февраля прошел марш солидарности с украинским народом.
Лиссабон, Португалия
В Лиссабоне 22 февраля прошел марш за защиту украинских детей. Мероприятие, инициированное ассоциацией украинцев в Португалии Spilka, стало частью международной акции под лозунгом «Защитим будущие поколения».
Вашингтон, округ Колумбия, США
Акция, приуроченная к четвертой годовщине вторжения, прошла 21 февраля у мемориала Линкольна в Вашингтоне.
Прага, Чехия
В Праге 21 февраля прошло шествие в поддержку Украины. Также в городе состоялся митинг, на котором выступил президент Чехии Петер Павел.
Мадрид, Испания
Жители Мадрида с плакатами и транспарантами 22 февраля приняли участие в шествии в поддержку Украины. Демонстранты прошли маршем по центральным улицам испанской столицы от площади Пуэрта-дель-Соль до площади Сибелес.
Амстердам, Нидерланды
22 февраля участники акции в Амстердаме вышли на площадь Дам с плакатами и транспарантами в знак солидарности с украинским народом. Ветераны выстроились в «зеркальную стену» с надписью «Это те, кого мы защищаем».
Кейптаун, ЮАР
Участники акции в поддержку Украины в Кейптауне выставили символический гроб у здания российского консульства 24 февраля.
Сеул, Южная Корея
У здания российского посольства в Сеуле 24 февраля прошел пикет против российского вторжения в Украину.