«Расходящиеся тропы» — новая книга от издательства «Individuum» в жанре «актуальная история», где речь как бы о прошлом, но больше об остром настоящем. Это ясно уже из подзага: «Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». В последние годы многие читатели по обе стороны границы изучают опыт предшественников: одни перечитывают Набокова и Газданова, другие — Шаламова и Гроссмана. «Расходящиеся тропы» касаются всех. Книга сравнивает судьбы послереволюционных эмигрантов с историями людей, которые выбрали осваиваться в советских условиях. Решал замысловатую задачу журналист и куратор Егор Сенников, известный по текстам для «Сеанса», «Colta», «Батеньки» и других важных медиа 2010-х. Сорин Брут рассказывает, что у него получилось.
«Расходящиеся тропы» — книга, не поддающаяся пересказу. Тема огромная, героев множество, а всего 144 страницы — «маленький европейский» нон-фикшн, адаптированный к клиповому мышлению. Автор дает характеристику каждому персонажу, но описывает лишь фрагмент его жизни – случай или период.
Предположим, где-то существовала библиотека с книгами судеб. В ней случился пожар — допустим, после попадания снаряда. Среди обугленных руин лежат разлетевшиеся обрывки историй — по клочку от чекиста и казака, работающего зазывалой в парижском бистро, от возвращенца в СССР и коллаборациониста, ушедшего с немцами.
Писатель собрал клочки, и получились «Расходящиеся тропы». Сенников примеряет Божью оптику, смотрит на ХХ век откуда-то из космических глубин — приглядится к одному, переключится на вторую, на третьего. Такой взгляд — форма анестезии (как и разговор о настоящем при помощи прошлого).
В аннотации Сенников представлен прежде всего как куратор — и это точно. В книге — минимум анализа, и вообще не много проговоренных авторских мыслей. Глубокого погружения, которое требовало бы архивной работы, нет. Суть в том, как отобрана и структурирована информация, как один фрагмент сочетается с другим и воспринимается в пазле целого, — все это задачи именно кураторские.
Пролог — концепция куратора. Сенников объясняет, что его книга написана „
«о той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный — а иногда противоположный — смысл».
Дальше автор устраивает «встречи» между «уехавшими» и «оставшимися». В пространстве одной главы появляются юные Булгаков и Набоков. Первый — из Киева — оказывается в рядах деникинцев и пишет критичную к большевикам статью «Грядущие перспективы», прозревая мрачное будущее и готовясь вместе с родиной «пить чашу наказания». Второй в белом Крыму создает поэму «Двое» — резкий ответ на «Двенадцать» Блока, — затем покидает страну.
В коктебельском доме заступник жертв и красного, и белого террора, поэт Макс Волошин примет венгерского коммуниста Белу Куна, ответственного за террор в Крыму. Стихи поэта этих лет попадут в эмиграцию — к редактору, профессору Ященко, который выехал из СССР с делегацией большевиков и вдруг объявил чекисту Менжинскому, что ни на йоту не верит в их дело, а возвращаться не намерен.
Выкинутый из страны своими же Троцкий окажется рядом с Маяковским, тоже отвергнутым революцией. Доктора Живаго обнимет расправивший плечи атлант — Пастернак попадет в пару к Айн Ренд (Алисе Розенбаум), в 1925-м уехавшей из Ленинграда в США по студенческой визе. Экс-правитель Керенский после 1917-го для истории исчез, но Керенский-человек дожил аж до 1970-го. Его напарник — многолетний сподвижник Сталина Лазарь Каганович, исключенный из КПСС в 1961-м, а умерший спустя 30 лет, за несколько месяцев до распада Союза.
В «Расходящихся тропах» появляются художница Серебрякова и скульптор Мухина, Ахматова, Газданов, Каверин, Берберова, Гуль и другие известные люди. Часто более интересным оказывается рассказ о тех, кого история подзабыла. Таков эмигрант-футболист и тренер Валериан Безвечный, который поработал в Египте, Швейцарии и участвовал в первом розыгрыше чемпионата Франции, где попал в скандал с договорными матчами.
В годы гражданской войны в Испании в воздушном бою сошлись белый эмигрант, а ныне пилот-франкист Всеволод Марченко и советский летчик Иван Еременко, воюющий за республиканцев. Куда только не забрасывал экс-граждан Российской империи ХХ век — и в чужие войны тоже.
Во время Второй мировой одни герои книги участвовали в Сопротивлении (иногда неожиданные люди — как бывшая модель, княгиня Вера Оболенская), другие вставали на сторону нацистов (как «последний акмеист» Дмитрий Кленовский, во время войны писавший для прессы оккупантов и с немцами покинувший СССР). Что ими двигало? С чем сталкивались на родине возвращенцы? Судьбы у А. Толстого, Шкловского или семьи белого офицера Кривошеина сложились очень по-разному.
Не всегда подобранные пары выглядят убедительно, но, увлекшись героями, читатель быстро об этом забывает. Месседж из кураторского текста про разговор «на одном языке», но «с разными смыслами» в тексте не раскрыт. В жизни это явно так и было, но сюжеты «Расходящихся троп» изложены слишком кратко, чтобы позволить героям поговорить.
Книга Сенникова — реакция не только на проблему «уехавших»/«оставшихся», но прежде всего на само упрощение реальности в военное время. В ситуации жесткого коллективного стресса упрощение быстро оккупирует мышление и язык. Это попытка обезопаситься, добиться определенности и усилить позицию. Укрываешься в инфо-пузыре, мысленно примыкаешь к «своим» — находишь иллюзию опоры в коллективе. Лепишь в ком «чужих», чтобы собачиться с ними в соцсетях, раз уж до настоящего врага не добраться.
Затянувшиеся «антикризисные меры» становятся угрожающей нормой. Идеологизированное восприятие искажает собеседников, отменяя живую индивидуальность, детали и основания их взглядов. Впрочем, не получается и самого разговора. „
«В XX веке слишком часто подменяли понимание судом — и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением»,
— пишет Сенников и про сегодняшний день.
Кризисное упрощение порождает фейк-общение, имитацию диалога, когда нет желания по-настоящему понять и объясниться. Интровертный разговор, где каждый доказывает самому себе моральную правоту своей позиции и защищается от другого мнения, не слыша его. Оборонительные редуты множатся и потом не рухнут сами собой. И даже те, кто видит в этом проблему, нет-нет, да и скатываются в привычную колею со «своими» и «чужими», «уехавшими» и «оставшимися».
«Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить». Разница контекстов, специфика переживания общей травмы и востребованной условиями коммуникации затрудняют понимание даже у единомышленников внутри и вне России. Чтобы найти общий язык, придется, как минимум, противостоять сеющим рознь шаблонам мышления. Этим и занимаются «Расходящиеся тропы». Бросая вызов упрощению, Сенников дает сложную, не сводимую к формулам картинку.
«Герои этой книги — люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки». Они (как и все) действуют почти вслепую. То, что из сегодня выглядит глупостью или непоследовательностью, в моменте казалось рациональным, но контекст изменился, и все пошло не по плану. Сенников напоминает, что условия жизни — переменчивость, запертость в своем мировоззрении и хронический недостаток информации как о мире, так и о себе. У контроля даже над своей жизнью есть пределы — и они ближе, чем хотелось бы верить.
Самооценка тоже субъективна — Серебрякова, например, мрачно смотрела на свою эмиграцию, едва ли догадываясь о том, что позже работы ее марокканского цикла будут с интересом разглядывать в Третьяковке. «Важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда — через годы, иногда — через десятилетия, а иногда — только после смерти», — пишет Сенников.
Так что же правильнее: уехать или остаться? Часть героев сохранила человечность в тоталитарной стране, другие — потеряли ее в эмиграции. Одни самореализовались за рубежом, другие — пропали. Так же — и на родине. Всё индивидуально, говорят «Расходящиеся тропы», кому-то лучше уехать, кому-то — остаться, но едва ли узнаешь заранее, куда тебе; да и в процессе не факт, что поймешь.
Взгляд автора с высоты и скорость, с какой проходят перед ним герои, казалось бы, не подразумевают сопереживания. А все-таки сложно не посочувствовать этим маленьким человечкам, разбросанным историческим взрывом и мечущимся в дыму. Возможно, потому, что Сенников присматривается к каждому в отдельности. «Расходящиеся тропы» — красивая книга о довольно понятных вещах. Но зачем-то ведь пишут новые антивоенные песни. Это похоже на выталкивание застрявшей машины из колеи. Нужны повторяющиеся движения — тогда, глядишь, и выберется, и не провалится вновь.

С 9 по 12 апреля «Расходящиеся тропы» и другие новинки издательства Individuum будут представлены на альтернативном фестивале «Параллельно» (книжный магазин «Пархоменко»), проходящем одновременно с весенней ярмаркой non/fiction, на которую с прошлого года Individuum не допускают.

В марте на фестивале документального кино в Копенгагене CPH:DOX состоялась премьера трехсерийного мини-сериала о девятилетней судебной тяжбе между бизнесменом-миллиардером Дмитрием Рыболовлевым и владельцем оффшорных зон по торговле искусством Ивом Бувье. Еще раньше в январе первую серию показали на кинофестивале Sundance. Кинокритик Ирина Карпова посмотрела сериал целиком и считает, что он рассказывает не только о битве толстосумов и изнанке арт-рынка, но и о цене интеграции в Европе.
Писательница и одна из самых остроумных комментаторов современности Фрэн Лебовиц (если вы вдруг о ней не слышали, то ее близкий друг Мартин Скорсезе снял о ней и фильм, и сериал) считает, что самый подходящий образ для определения нашего времени — «слепой коллекционер». В фильме Скорсезе Public Speaking (2010 год), она рассказала об обладателе картины Пикассо стоимостью 120 млн долларов, который, демонстрируя картину друзьям, из-за плохого зрения продырявил полотно локтем. Картиной Пикассо была La Reve, а коллекционером — владелец казино и сети отелей Стив Винн, чье зрение ухудшилось из-за глазной болезни. Лебовиц подчеркнула, что никто из ее друзей, пересказывавших историю, не помнил, о какой картине Пикассо шла речь, но все они точно знали, что она стоила 120 млн долларов (после реставрации Винн продал картину еще дороже).
Во времена «слепых коллекционеров» значимость произведения определяет его цена, а цену на рынке искусства, как показано в сериале Андреаса Дальсгаарда и Кристофа Йорга, — дома аукционов и агенты-перекупщики. А их беспринципность и жажда наживы такова, что жертвой может стать даже прошедший через жернова «лихих» 90-х бизнесмен из России. „
Сериал Дальсгаарда и Йорга — это не очень быстро разворачивающийся тру-крайм с говорящими головами из «Нью-Йорк Таймс», и только присутствие фигуры потерпевшего — Дмитрия Рыболовлева — обуславливает его интерес для российских зрителей.
Бизнесмен и бывший владелец «Уралкалия», однажды арестованный по обвинению в убийстве бизнесмена и конкурента в области химической промышленности Евгения Пантелеймонова и один год отбывший в СИЗО, в 1997 году был полностью оправдан судом. Рыболовлев сумел избежать наступления суверенной демократии и русского мира Владимира Путина, в начале 2000-х продал свои активы «Уралкалия» по рыночной цене — Сулейману Керимову за 5 млрд долларов — и уехал из России. О жизни и бизнесе Рыболовлева в России сериал не рассказывает почти ничего: он стартует в момент, когда в поисках безопасного места семья олигарха выбирает Швейцарию, — и именно она становится точкой эмигрантской боли.
«Олигарх и арт-дилер» — это своего рода диптих, двойной портрет двух людей, связанных финансовой тяжбой, враждой и взаимными претензиями, а до того, возможно, более близкими отношениями. Проверить это невозможно, так как в кадре присутствует только один из них — Ив Бувье, продавец и перекупщик произведений искусства, Рыболовлева в сериале нет, вместо него только фотографии и архивные кадры, а его позицию комментируют бывшие и нынешние сотрудники бизнесмена.
Ив Бувье — это талантливый мистер Рипли во плоти (за вычетом убийства), оживший персонаж Патриции Хайсмит, наделенный холодной харизмой и аурой отрицательного героя, — так, во всяком случае, его читает камера. Если Том Рипли во второй книге риплиады занимался подделкой картин и выдавал себя за умершего художника, то Ив Бувье рискует, на первый взгляд, не меньше, хотя окружают его подлинники и великие имена.
Удачно посодействовав Рыболовлеву в покупке картины, Бувье получил от миллиардера деловое предложение: за 2% от суммы сделки договариваться о продаже, торговаться и покупать желанные для Рыболовлева картины. Бувье соглашается. Это устная договоренность, и именно это обстоятельство станет краеугольным камнем будущего разбирательства. За больше чем 10 лет сотрудничества — и теплой дружбы, как утверждают люди Рыболовлева, — Бувье купит для олигарха коллекцию картин, от Леонардо да Винчи до Марка Ротко, на сумму в два миллиарда долларов, но положит себе в карман не два процента, а гораздо большую сумму. „
Схема Бувье такова: он покупает картины у продавца за одну цену, а продает Рыболовлеву за сумму на десятки миллионов долларов больше, и иногда стоимость картин увеличивается чуть ли не вдвое.
Будучи агентом, Бувье попросту спекулирует на заключаемых сделках, но поскольку нигде на бумаге не зафиксировано, что он является непосредственным представителем российского бизнесмена, то доказать его виновность становится нетривиальной задачей. Сам Бувье утверждает, что в действиях нет ничего неправомерного, а это обычная практика арт-рынка. Но самое худшее — он не считает Рыболовлева своим другом: так, знакомый заказчик, пару раз вместе обедали.
Первые две серии, где присутствует Бувье и тень Рыболовлева, демистифицируют образ авантюриста-обманщика, обкрадывающего богатых. У Бувье нет семьи и детей, и о его личной жизни не сказано ни слова, его близкие друзья выглядят такими же прохиндеями, как и он, а его главное детище — это концепт фрипортов по всему миру, зон беспошлинной торговли для произведений искусства, черных дыр, где предположительно отмываются деньги и обитают утерянные жемчужины известных коллекций. Только в третьей серии Бувье покажет свою хрупкость — или скорее, авторы намекнут, что в этом наглухо закрытом расчетливом дельце есть такие же травмы, как и в любом другом человеке. Бувье увлечен горными лыжами, но он катается на них так рьяно и лихо, что увечит себя, будто адреналиновая страсть дает ему карт-бланш на самоповреждение. С разбитым лицом и перевязанной рукой Бувье выглядит наконец-то довольным.
А что же Рыболовлев? Его история могла бы остаться просто серией заметок в разделе происшествий светской хроники, а для посвященных — землетрясением в мире коллекционеров, слепых и вполне зрячих, но случилось 24 февраля 2022 года, а за ним началась новая волна массовой миграции россиян, многие из которых переехали в Европу. Огромную часть медиапространства заняло переживание опыта эмиграции — чаще всего вынужденной, но иногда и осознанной. „
Кейс олигарха Рыболовлева — история интеграции в новой среде и новой стране, с поправкой на то, что у экс-владельца «Уралкалия» было в распоряжении несколько миллиардов долларов.
Но даже они не спасли его от того, что его обдурил элегантный швейцарец с изысканными манерами, который уверенно продолжает настаивать на своей правоте. Всемирно известный аукционный дом Sotheby’s, с кем Бувье сотрудничал на протяжении многих лет, не указал его имени в числе владельцев, когда Рыболовлев запросил данные по одной из купленной им картин. По словам очевидцев, Рыболовлев буквально плакал в суде: он считал Бувье не только экспертом, но и близким другом, а тот воспользовался его неосведомленностью в вопросе и обокрал. Швейцария в лице Бувье выставила Рыболовлеву — даже с его миллиардным состоянием — непомерный счет за пропуск в новую жизнь. Но в жизни Рыболовлева случился развод, и он переехал из Швейцарии в Монако — и обрел счастье там. Оно обошлось ему в 66% акций футбольного клуба «Монако», остальным пакетом владеет князь Альбер. Оказалось, что дружба через футбол работает лучше, чем дружба через покупку Ротко и Шагала.
Именно в Монако Бувье впервые арестовали по обвинениям в мошенничестве (всего Рыболовлев предъявил Бувье девять исков), посадили в камеру, а потом выпустили под залог в 10 млн долларов, но еще позже выяснилось — не буду говорить как именно, это одна из самых интересных страниц этой истории, связанных с подкупом друзей, тайной съемкой и нарушением конфиденциальности переписки, — что Рыболовлев переписывался с шефом полиции Монако как раз перед арестом Бувье. Против Рыболовлева был выдвинут встречный иск по обвинению в коррупции, но позже и эти обвинения были сняты.
Перипетии купли и продажи картин — невероятно увлекательно, как и создание и распродажа коллекции Рыболовлева, которая, по мнениям знатоков, могла сравниться с великими коллекциями прошлого — Морозовых, Щукина, Пегги Гуггенхайм, наполнившими потом великие музеи мира. Но собранная коллекция навсегда связалась в представлении Рыболовлева с предательством Бувье, и он начал ее распродажу. Адвокат рассказала, что ее поразила ранимость Рыболовлева в отношениях с близкими людьми: качество, казалось бы, несовместимое с образом бизнесмена родом из 90-х. Отсутствующий Рыболовлев, олигарх-призрак, действительно кажется не «слепым коллекционером», скупающим дорогие игрушки без разбора, а обманутым другом, чья слепота заключается только в избытке доверия. Только не совсем чистая помощь друзей-монегасков по поимке Бувье развеивает этот ореол страдающего олигарха. Из-за иска Рыболовлева предпринимательская деятельность Бувье застопорилась, а на его репутации появилась несмываемая клякса. В 2024 году они после девяти лет прений и судов в разных странах заключили мировое соглашение. Его подробности не разглашаются. „
Портрет Дмитрия Рыболовлева в сериале похож на картину экспрессиониста Фрэнсиса Бэкона: мы угадываем его черты, но они как будто стерты.
Врач по образованию, Рыболовлев кажется интеллигентным и мягким. Но одна деталь заслуживает упоминания. На процессе в Нью-Йорке Рыболовлев давал показания на русском языке, и в редком видео, где Рыболовлев поздравляет партнеров и игроков клуба «Монако» с новым годом, он тоже говорит по-русски. О причинах, почему Рыболовлев не дает интервью и не говорит, например, на английском, можно гадать, но со стороны это выглядит как защитная реакция. Страх зацепиться за языковой барьер и свалиться в канаву, так хорошо знакомый всем новоиспеченным мигрантам. Только, в отличие от них, Дмитрию Рыболовлеву и его миллиардам позволено продолжать говорить на русском.
Сериал «Олигарх и арт-дилер» продолжает фестивальное турне и в ближайшее время его покажут в швейцарском Нионе; даты его выхода онлайн пока не названы.