В основном конкурсе Каннского фестиваля — новая картина одного из самых выразительных и интересных польских режиссеров сегодня, обладателя премии «Оскар» Павла Павликовского. В главной роли — главная же звезда современного немецкого кино Сандра Хюллер, а рассказывает фильм про возвращение писателя Томаса Манна, известного антифашиста, на родину — после Второй мировой войны. Кинокритик Ирина Карпова посмотрела «Отечество», чтобы понять, сладок ли его дым вернувшемуся на родину из добровольного изгнания нобелевскому лауреату.
Знаете, кому новый фильм Павла Павликовского точно бы не понравился? Эрике, дочери Томаса Манна, главной героине «Отечества». Потому что в 1949 году она не сопровождала отца в поездке по двум Германиям — капиталистической и буржуазной ФРГ, и новой — советской ГДР. «У меня нет желания смотреть в лица людей, которые в течение 12 лет приветствовали человека, разрушившего Европу», — писала она родным. Эрика, журналистка и писательница, бойкотировала Германию и возвращалась туда после войны только по долгу службы — в качестве американской военной корреспондентки — и чтобы разобраться с семейными денежными делами. В реальности Томас Манн, к 1949 году — гражданин США, — проехал по Германии, посетив Франкфурт-на-Майне, Веймар и родной ему Мюнхен в сопровождении жены Кати и близкого друга Жоржа Мочана, швейцарского инженера, родом из Российской империи. Но Павликовского можно понять, и Эрика Манн, полагаю, тоже бы его поняла — Сандра Хюллер слишком молода, чтобы играть жену Томаса Манна, и она клеймит нацистов, отвешивает пощечины и обливает их взглядом, полным многозначительного презрения, что Эрика несомненно бы одобрила. На пресс-конференции Павликовский сказал, что замена матери на дочь была сделана в целях драматизации.
Не принявший приход к власти Адольфа Гитлера, Томас Манн, автор «Волшебной горы» и «Будденброков», нобелевский лауреат (1929) и отец шестерых детей, в марте 1933 года эмигрировал в Швейцарию. В 1936 году нацистский режим лишил его гражданства. В 1938 году Манн уехал преподавать в США, а в 1942-м нашел новый дом — в Калифорнии. Но ничего из этого, кроме того, что Манн считает Калифорнию своим новым домом, но не Heimat, родиной, зрители из фильма не узнают. Фильм Павликовского не тратит время на экспозицию, рассказывая историю семьи Маннов, видимо, считает это общеизвестным местом.
1949 год (это также альтернативное название фильма) — год разделения побежденной союзниками Германии и создания двух стран, и одновременно это год 200-летия со дня рождения Иоганна Вольфганга фон Гёте. Обе новые Германии празднуют юбилей Гёте и обе приглашают Манна, главного живущего немецкого писателя, антифашиста в изгнании, приехать на вручение ему премии имени Гёте. Каждая из Германий заявляет свое право на великого поэта и великого писателя.
1949 год — это еще и год смерти Клауса Манна, сына Томаса, тоже писателя, автора «Мефисто». Канны появляются и на первом кадре черно-белого фильма: развевающаяся занавеска и черно-белые пальмы в окне — здесь, в отеле «Павильон де Мадрид», Клаус Манн принял смертельную дозу снотворного (здание существует, кстати, до сих пор). Клаус Манн (Аугуст Диль) говорит с сестрой по телефону и обсуждает, стоит ли ему присоединиться к ним во Франкфурте. Отношения между отцом и сыном из рук вон плохи. На следующий день Эрике приходит известие, что Клаус мертв. Она предлагает отцу поехать на похороны в Канны, но Манн (его играет ветеран немецкого ТВ- и киноэкрана Ханнс Цишлер) настаивает на продолжении их поездки в Веймар.
«Отечество» длится всего 82 минуты, по меркам каннских хронометражей, это практически короткий метр. „
В середине, как мне тогда казалось, фильма я посмотрела на часы и подумала — куда, интересно, Павликовский развернет историю в следующем часе? И вдруг на экране появились финальные титры. Фильм закончился.
За такое короткое время Павликовскому удалось создать эстетически выверенное полотно — камера его постоянного оператора Лукаша Жаля («Ида», «Холодная война», «Зона интересов») в очередной раз сумела найти золотое сечение в построении кадра, его черно-белая картинка прохладна и симметрична, как отражение в идеально прозрачной воде. В «Холодной войне» этот прием рождал кадры, прекрасные до боли. В «Отечестве», увы, такого нет. Смысловая канва поиска родины, кажется, плывет по поверхности и даже проговаривается самой Эрикой — политически Германия раздавлена, на западе заправляют американцы, восток оккупирован советскими войсками. Манн — свадебный генерал, нужный каждой из сторон для верификации себя в собственных глазах.
Во Франкфурте люди, кто еще вчера аплодировал Гитлеру, внимают речам Манна с постными лицами, зато едят и пьют со здоровым аппетитом (см. цитату Эрики выше). В Веймаре «советские» немцы образуют такой же единый массив слушателей, с той лишь разницей, что лица слушающих Манна немцев принадлежат не бюргерам, а простым рабочим. Одновременно советские братья уже используют Бухенвальд в качестве лагеря для политических заключенных в ГДР.
Павликовский показывает, что если выбираешь фашизм, то есть шанс, что ничего от твоей страны не останется — кроме следов фашизма на лицах людей, пока они не адаптируются к новым условиям. Разница между буржуазным Западом и советским Востоком для Павликовского минимальна, хотя он одновременно любуется и посмеивается над роботизированными школьниками и солдатами, распевающими советские духоподнимаюшие песни. Советские солдаты поют «Во поле березка стояла», пока Манн и генерал-интеллектуал Тюльпанов, заведующий в армии пропагандой, пьют водку на фоне пасторального пейзажа. Но тут же Манн и Эрика заезжают в разрушенную церковь — фильм будто увиливает от уточнения, какая это Германия, Западная или Восточная, — и слушают там органную музыку любимого покойным Клаусом Баха, сообщая понятную мысль — когда у тебя остались Бах и люди, умеющие играть на органе, значит, остались и пласты этой самой родины, не разделенные и не раскрашенные в политические цвета. То, что останется после всего.
Проблема «Отечества» в том, что Германия — чужая Павликовскому страна, и ее история слишком уникальна и специфична, чтобы создавать из нее метафору для других стран. Часть российских релокантов и эмигрантов, наверное, решит, что это фильм про них. Но главный в таком контексте вопрос, что такое родина и что от связи с ней остается, если самый кровавый и чудовищный кусок ее истории ты провел вдали от нее, не поднимается в фильме. Вопрос родины вообще не был проблемой для реальных Томаса и Эрики Манн. А мы из 2026 года уже знаем: американское влияние в Германии не является решающей силой, „
«Советы» ушли с крушением СССР, а вот Томас, Эрика и Клаус Манны — люди, определявшие немецкую культуру; то, что их идентичность шла вразрез с нормами бюргерской жизни — квирность, декадентнство,
описанное Томасом Манном крушение буржуазного класса, — теперь делает только их ближе и интереснее.
Продюсеры обратились к Павлу Павликовскому, предложив экранизировать роман ирландского писателя Колма Тойбина «Волшебник» о жизни Томаса Манна. Это книга огромной теплоты, которая заставит почти любого проникнуться и, возможно, даже полюбить героя: с виду сухого консерватора, но нежную фиалку внутри (даже если вы, как я до начала чтения, не горели желанием близкого знакомства с ним). Но Павликовский не решился подступиться к такой глыбе, вместо этого сосредоточившись только на отдельном эпизоде из жизни Манна.
В романе поездка Манна по разделенной Германии занимает короткую главу в самом конце, но она — и это удивительно! — дает более глубокий и развернутый портрет и Манна, и страны. Манн жестоко разочарован, застав в богемном свободном Мюнхене заскорузлый и душный деревенский вайб. В Байройте Манну предлагают расписаться в книге почетных гостей, где стоят подписи Геринга и других нацистских лидеров (в фильме тоже есть похожая сцена, но не столь красноречивая). Во Франкфурте Манна всячески отговаривают ехать в ГДР (и в фильме это, к счастью, тоже показано), а Манн думает спросить генерала Тюльпанова, что он думает о Гёте, как странно, что пейзажи, вдохновившие его, стали местом, где возник Бухенвальд. С Тюльпановым они читают вслух Гёте — каждый по четверостишью, что заканчивается овацией слушателей и даже трогает самого Манна. Но главное, в книге есть диалог, который я просто не могу не привести здесь. Манн спорит с американцем по фамилии Бёрд, работающим на госдеп, отстаивая свое намерение поехать на вручение премии в Веймар.
— Гёте родился здесь, во Франкфурте, но он прожил свою жизнь в Веймаре. У меня нет интереса к тому, где Веймар находится — на востоке или на западе.
— Веймар — это Бухенвальд. Вот что такое Веймар.
— А Мюнхен — это Дахау? Неужели каждый немецкий городок и город так осквернены? Разве я не могу вернуть себе слово «Веймар» и дать его обратно языку как принадлежащее Гёте?
— Бухенвальд не пустует. Это место, где коммунисты теперь содержат своих заключенных, тысячи из них. Вы проедете мимо него и отведете взгляд? Разве это то, что сделал бы Гёте?
— Что вы знаете о Гёте?
— Я знаю, что он не захотел бы ассоциироваться с Бухенвальдом.
Как быть и что делать с тем, что земля Гёте теперь — а точнее, в 1949 году — ассоциируется с Бухенвальдом? Более того, Бухенвальд не пустует. Все это есть в фильме, напряжение от того, как много изменилось по форме, но сколько изменилось по сути? Этот вопрос и попытка ответа на него вмещает столько боли, что Павликовский даже не пытается к ней прикоснуться. «Холодная война» при всех ее недостатках была сгустком польской боли, его собственной. В «Отечестве» Павликовский будто смотрит на обугленный остов чужого дома, зная в глубине души, что его отстроят заново.