Родители десяти подростков, находящихся в СИЗО-1 Краснодара за поджоги релейных шкафов, опубликовали петицию, чтобы переквалифицировать дела о терроризме на статьи о порче имущества. Семьи арестантов утверждают, что их дети не хотели навредить родине, а лишь пытались подзаработать — кто-то на ремонт мопеда, кто-то на походы в кино. Издание «Ветер» публикует истории двух восьмиклассников, которые сегодня ожидают военного суда.

Впервые этот материал был опубликован в издании «Ветер».
«Как ты это сделал? Бензином? У тебя башка, блядь, вообще нерабочая!» — мужчина с загоревшим лицом нависает над тощим подростком в шортах и футболке. Мальчик исподлобья смотрит на отца большими темными глазами, не решаясь вставить слово. Рядом, уперевшись щекой в ладонь, сидит темноволосая женщина в халате в цветочек — мать подростка. Она, кажется, еще больше недоумевает от ситуации. В кухне идеальная чистота, на стене — календарь с Кремлем. В дверях толпятся жители одного из краснодарских садовых товариществ — понятые.
Это один из эпизодов документального фильма «Предательство» телеканала «Россия-1», в котором пропагандист Андрей Медведев рассказывает о молодых российских «террористах». „
«Ваш сын причастен к совершению преступления: покушение на совершение террористического акта, то есть поджог релейного шкафа на железнодорожных путях»,
— объясняет родителям рыжеволосая следовательница, лицо которой не показывают.
На кадрах — 15-летний Вадим, его отец Валерий (герои попросили не раскрывать их фамилии) и мать Маргарита Клёц. Как рассказала «Ветру» Маргарита, разрешения на съемку, а тем более трансляцию в эфире видео своего малолетнего сына она не давала, но в тот день — 30 июля 2025 года — все происходило слишком быстро. В ее дом в Краснодаре ворвалась съемочная группа и сотрудники ФСБ, которые привели в наручниках ее сына Вадима, — для этого силовики вывезли его из детского лагеря в соседнем городе Славянск-на-Кубани, где мальчик учился сплавляться на байдарках. Родителям подростка тогда объявили, что Вадим — террорист.
Мопед и поиски подработки
Семья Вадима переехала в Краснодар в 2019 году из Казахстана, «потому что русские и хотели жить в России».
Работа в регионе есть: вокруг города много агрохолдингов, в самом Краснодаре — несколько оборонных предприятий, а также иностранные заводы: в их числе — французский Bonduelle и немецкий CLAAS, которые не покинули Россию после начала санкций из-за войны в Украине. Население города стабильно растет: за десятилетие оно увеличилось в полтора раза. На новом месте отец Вадима устроился на лесопилку, мать — на мебельную фабрику. Построили свой дом в садовом товариществе.
Жизнь Вадима, как и многих местных подростков, крутилась вокруг его мопеда. Политикой он не интересовался, но участвовал в школьных сборах гумпомощи российским солдатам в зоне так называемой «специальной военной операции» в Украине.
— Сначала советский какой-то мопед притащили. Починили, завели, продали. Потом немножко получше, какой-то корейский. Папа у нас ругался, потому что постоянно был засран двор запчастями, маслом залит. Чинили, постоянно чего-то не хватало. «Мам, надо карбюратор, надо тормоза купить. Тут резина порвалась», — рассказывает мать школьника Маргарита.
Чтобы заработать на запчасти, Вадим стал подрабатывать в хвойном питомнике рядом с домом: за смену там платили 2200 рублей. С работы, которая начинается в четыре утра и длится 12 часов, Вадим приходил обгоревший, обезвоженный и голодный. Еще он несколько раз разгружал мебель в офисе, но работодатели попались недобросовестные, и подростку не заплатили.
В начале лета в паблике «Работа Краснодар» в телеграме Вадим наткнулся на мужчину, который предложил неплохие деньги за поджог релейного шкафа. Это оборудование, которое управляет светофорами и стрелками на железной дороге. Неприметные серые коробки с 2025 года в России стали маркировать красными надписями о том, что их повреждение попадает под статью 281 УК РФ (диверсия).
«По поводу работы написали, за 25 тысяч надо было одну фигню поджечь», — объяснял Вадим на видео. И хотя ему очень хотелось легких денег, совершать преступление он боялся. Подросток придумал план: создать видимость пожара, отправить видеодоказательство заказчику, а огонь быстро потушить. Это не первый подобный случай — имитировал поджог релейного шкафа, например, и 14-летний Богдан Протазанов из Выборга и получил за это пять с половиной лет лишения свободы.
Подожгли сухую траву
На «дело» с Вадимом пошел друг — 17-летний на тот момент краснодарец Илья. У парней были с собой бензин, антифриз и песок. Антифризом предполагалось обработать будку перед поджогом — Вадим думал, что таким образом можно уберечь ее от возгорания.
— Есть переписка, там Вадим пишет другу: «Я знаю, как это сделать без последствий, чтобы никому не навредить». И предварительно они облили этот шкаф антифризом, потому что он, по сути, не горит, он как охлаждающая жидкость. „
То есть они понимали, что не нужно палить этот шкаф. И немножко подожгли сухую траву. Засняли все это на видео, буквально шесть-восемь секунд. [Потом] взяли песок, все это потушили за собой,
— рассказывает Маргарита.
На будке лишь немного обгорела краска. Впоследствии РЖД оценило ущерб от огня в 1149 рублей. Вадим отправил видео заказчику и получил от него деньги. Парня нашли спустя три дня. Фрагмент съемки его задержания впоследствии покажут по центральному каналу, а подростку предъявят обвинение по части 2 статьи 205 УК РФ (терроризм в составе группы).
— Приехали журналисты. Я еще спросила: что за съемка? «Это оперативная съемка, не переживайте, она никуда дальше не пойдет». Они все ворвались с автоматами, с масками. Ребенок с такими [круглыми] глазами. Поджигал? «Поджигал». Ну, естественно, он сразу сказал «да». В доме прошел обыск, все зафиксировали, изъяли все телефоны. Антифриз — они посмотрели — это что? «Вот этим антифризом я поливал». Это же смягчающее обстоятельство. В материалах дела присутствует экспертиза, доказывающая наличие антифриза и песка, но это не учитывается. Нам говорят: поджог был? Значит, террорист, — продолжает Маргарита.
Второго участника «группы», Илью, поместили в СИЗО вместе с Вадимом. В январе 2026 года ему исполнилось 18, и его перевели на взрослый режим. В документальном фильме «Игры с огнем» телеканала «Россия-1» опубликована съемка его задержания: оперативники говорят матери подростка, что ее сын действовал по заказу украинцев, на что она отвечает: «Я его сама убью, дайте мне его на пять минут».
— Вопрос государству: почему работать вы разрешаете с 16 лет, а сажать начали с 14 лет? Дети вынуждены в полях каких-то работать, чтобы заработать на свои нужды. У всех родителей сейчас ипотеки, кредиты, мы не можем дать детям все, что хотим. Мы обеспечиваем едой, всем необходимым, чтобы они учились как положено, но они хотят чуть большего: в кино лишний раз сходить, — говорит мать Вадима.
Маргарите объявили, что с ее сыном связывался «украинский куратор». При этом в ходе расследования выяснилось, что аккаунт мошенника зарегистрирован в Канаде. В материалах дела фигурирует только никнейм мошенника — «Кактус», а на его аватарке изображена могила. Деньги на счет подростков переводились с помощью механизма покупки криптовалюты, когда рублевый перевод могут сделать незнакомые люди в обмен на поступления на их валютные счета.
— Когда было ознакомление с делом, мы смотрим — там какие-то Ивановы, Петровы, Сидоровы. А кто это? — задается вопросом Маргарита. — Следователь говорит: это те люди, которые отправляли деньги детям на карту. Было четыре транзакции, двух человек допросили. На что люди ответили: мы просто купили крипту в интернете. Всё.
С собой был пистолет
В СИЗО-1 Краснодара находятся не менее десяти подростков, обвиняемых в терроризме и диверсиях, — их называют «политическими». Помимо них в изоляторе много юных закладчиков наркотиков и воришек. Это выяснила Маргарита Клёц, когда начала обивать пороги кутузки и добиваться свидания с сыном. Следователи запрещали видеться с ребенком из-за тяжести обвинения.
Один из местных арестантов — 15-летний юнармеец Тимофей Слипченко. Его история очень похожа на то, что случилось с Вадимом. Вечером 8 мая 2025 года ему, на тот момент 14-летнему, позвонил 16-летний знакомый по имени Ярослав и позвал подработать на стройку. Тимофей согласился.
— Мы ребенка отпускаем на работу. Он лет с десяти начал подрабатывать: то раздавал листовки, то на мойке. Так ему хочется. И считаю, что это нормальная черта у мальчика. Он же мужчина. Я уточнила: до скольки? Он сказал: пару часиков. Я говорю: хорошо, — рассказывает «Ветру» его мать Наталья Слипченко.
Мальчики отправились на маршрутке на Ростовское шоссе. Застроенный малоэтажками советского модернизма Краснодар здесь превращается в ряды садовых товариществ и островки заводов и автосалонов. Парни вышли к железной дороге, и Ярослав объявил Тимофею, что никакой стройки тут нет, а нужно поджечь якобы списанный трансформаторный щиток.
— Ярослав — он тоже обманутый ребенок — сказал, типа: не ссы, он нерабочий, ничего не будет. Ярик сильнее, Тимофей его побаивался. И у Ярослава еще с собой был травматический пистолет. Тимофей испугался и остался снимать [на видео]. И сейчас все равно у него квалификация, что он террорист, — объясняет Наталья.
Тот релейный шкаф выгорел полностью.
Попал в ловушку
На следующий день Тимофей поехал в деревню к бабушке — по семейной традиции он каждый год 9 мая дарит ей знамя Победы. Про поджог он родным не сказал.
— И вот вечером нас там в деревне приняла ФСБ. Опер сказал: «Ломайте его». Я кричала: «Не трогайте!» Не дала им ребенка своего трогать. Нас привезли в наш дом в Краснодар, провели обыск, ничего не нашли, только забрали его телефон, вещи, в которых он был на работе. И компьютер его, — вспоминает Наталья.
К вечеру задержали и Ярослава. Обоих мальчиков российские власти в июле добавили в список террористов и экстремистов Росфинмониторинга.
Мать Тимофея предполагает, что ее сына так быстро нашли благодаря фотоловушкам на железной дороге, а также биллингу мобильного телефона. „
— Я видела переписку в телеграме, там про релейные шкафы вообще ничего не было. Там говорилось: идем на работу. Единственное, Тимофей написал: «Где мои бабки?» В тот момент Ярослав перевел ему эти деньги,
— отмечает она.
Восьмиклассник Тимофей Слипченко не отличался успехами в учебе, но принимал активное участие во внеклассной работе: записался в движение «Юнармия», собирал гуманитарную помощь военным, ездил поздравлять ветеранов. Тимофей посещал секцию тайского бокса, но, как указывает его мать, не мог защититься от одноклассников. Из-за постоянного буллинга у него пропал интерес к учебе. Отметки не улучшились даже после смены школы, где он «слонялся, помогал таскать мебель или сидел в библиотеке». После школы мальчик часто работал и даже накопил себе на мопед.
Его мать говорит, что никогда бы не стала делать такой дорогой подарок сыну: в семье нет лишних денег. Наталья, раньше работавшая техником на заводе, после задержания Тимофея села за руль такси. Говорит, на постоянную работу времени нет: в любой момент могут выдернуть в суд или на следственный эксперимент.
«А вы статью где будете писать? В интернете? Потому что на телевидении не пропускают нашу правду», — говорит она. Наталья имеет в виду документальный фильм «Предательство», в котором не упоминается о том, что подростков обманывают мошенники, а подчеркивается, что они завербованы украинскими спецслужбами.
— [На семью Маргариты] вышли журналисты, интервью приезжали брали, их показали в программе ровно две секунды, — рассказывает Наталья. — Правды не дали сказать. [Родители] говорили, что детей обманули, показывали все жалобы [в госорганы], какие дети на самом деле, что никто из детей не стоял на учете. Дети чистые! Мой — юнармеец, спортсмен. Он патриот. А почему-то сейчас он как террорист.
Детский день
Маргарита Клёц, Наталья Слипченко и другие родственники юных краснодарских «террористов» объединились в совместном чате: всего там сегодня десять семей. Они организовали поход к уполномоченной по правам ребенка в Краснодарском крае Татьяне Ковалевой с просьбой улучшить режим содержания их детей и разрешить свидания с ними.
— После того как мы начали ходить всей группой по всем инстанциям нам наконец-то разрешили свидания. Представляете, когда пришли в первый день, вышла женщина, которая пропускает, и говорит: «Я не поняла, у нас что, сегодня детский день?» А мы все со слезами на глазах, [с надеждой] наконец-то своих детей увидеть через столько месяцев, — вспоминает Маргарита. — [У уполномоченной, когда мы вошли,] были все начальники СИЗО, мы пожаловались на содержание, потому что там тараканы, клопы, плохое питание, выгулов не было, еще закрывали летом в жару эти кормушки, через которые дают еду. Из-за антисанитарии у всех детей лишай. Кондиционеров-то нету, а в Краснодаре под 40 жара, никакого сквозняка. Дети там жарились.
В камерах, где сидят школьники, по восемь кроватей. Подъем в шесть утра. Проспал — лишаешься прогулки. Подростки между собой обсуждают, где увидятся в следующий раз: в военном суде в Ростове-на-Дону или в СИЗО в Таганроге — туда отправляют несовершеннолетних, так как в Ростове нет подходящего изолятора. Раз в месяц к ним приезжает школьный учитель и дает задания. Заниматься в таких условиях невозможно, считает Маргарита. „
— По литературе была контрольная работа. Вадим говорит: «Не знаю ни автора, ни что за произведение». Просто принесли листочки: «Вот так ответьте»,
— объясняет она.
— Они там просто деградируют. Если бы дали домашний арест, они бы хотя бы доучились на домашнем обучении, — добавляет Наталья. — [С украинской стороны] идет целенаправленная криминализация их поколения.
При этом к российским законодателям, которые в 2025 году снизили с 16 до 14 лет возраст ответственности за диверсии, у Натальи вопросов нет.
— Наше правительство только так может [дать] наказание, чтобы дети туда не лезли. Просто раньше никакой профилактики не было, ничего не говорилось об этом. А сейчас, когда уже наши дети попали туда, уже фильмы создаются, в школах показывают. Фильм «Предательство»… Конечно, там всё нарезали так, как надо: допустим, Дмитрий Васильченко дает показания, я его показания знаю, а там нарезано так, как нужно. Я понимаю, для чего это делается. Для устрашения. Чтобы подростки это все слышали. Чуть-чуть неправду говорят [по ТВ]. Нужно всю правду сказать, чтобы дети не попадались на этот обман.
Работа над ошибками
Маргарита Клёц и другие краснодарские семьи опубликовали петицию с требованием переквалифицировать для их детей статью 205 УК РФ (террористический акт), за которую грозит от 10 лет до пожизненного лишения свободы, на другую. Под действия подростков подходят статьи 167 (уничтожение или повреждение имущества) и 267 УК РФ (повреждение транспортного оборудования), наказания за которые предполагают штраф, либо обязательные работы. «Они — не террористы и не преступники, а жертвы обстоятельств и обмана. Ответственности за проступки с них никто не снимает, а просим лишь судить за фактически содеянное преступление», — говорится в петиции.
— 205-я статья — это дестабилизация органов власти. Дети даже таких слов не знают. Мы не хотели навредить Родине! — подчеркивает Маргарита. — Мы не считаем своих детей предателями. Они не шли изменить Родине. Илья (друг ее сына, с которым они ходили на «дело». — Прим. авт.) вообще мечтал попасть на СВО. Тем более у него отец там погиб.
Связано ли такое количество дел о диверсиях с войной, которая сейчас идет в Украине, поинтересовался у женщин «Ветер».
— Я думаю, да, — считает мать Вадима Маргарита. — Просто руками наших детей диверсии и происходят. Знаете, какой случай у нашего знакомого произошел в Таиланде. Говорит, сижу, подходит ко мне человек. «Ты на русском разговариваешь, а ты откуда?» Наш знакомый говорит: «Я из Казахстана». Второй говорит: «Это хорошая страна, мы с ними дружим». Знакомый понимает, что это украинец. Он говорит: «У меня есть для тебя очень хорошая подработка». «А что нужно делать?» «Нам нужно вербовать российских детей. Им немножко платишь, они готовы и поджечь, и подорвать что угодно».
В то, что среди детей были те, кто намеренно хотел устроить диверсию, матери не верят.
— Судя по фильму [«Предательство»], там идейные есть товарищи, но не малолетние. Ближе к 20 годам, они уже да, мы против государства, что-то не нравится, как революционеры. Это они уже осознанно пошли. А которым 14, 15, 16 лет — им до политики вообще далеко. Понимаете, если человек не идейный, ну, какая здесь двести пятая? Это поджог из корыстных побуждений, — настаивает Маргарита.
Она отмечает, что жалеет о своей реакции, когда к ней в дом нагрянули телевизионщики. В тот момент ребенка нужно было лишь поддержать.
— Я сказала: «Ты что наделал, сейчас СВО же идет. Ты что, не знал, что так нельзя делать?» — вспоминает Маргарита. — Толпа народу, понятые. Было страшно, конечно. Не знаешь, что сказать, камерой тычут в лицо. А теперь думаю, зачем я так на своего ребенка? Нельзя так говорить на детей, конечно…
Автор: Юлия Куликова

В январе 2026 года, как уже рассказывала «Новая-Европа», количество коммунальных аварий оказалось вдвое больше, чем год назад. А год назад оно было больше, чем два года назад. Общий износ коммунальной инфраструктуры в России оценивают в 75–80%, но выясняется, что точных данных нет ни у кого. «Ветер» выяснил у эксперта по ЖКХ, урбаниста, автора телеграм-канала «Урбанизм как смысл жизни» Петра Иванова, как коммунальный кризис связан со строительством «человейников», почему девелоперы и власти спихивают ответственность друг на друга, куда деваются деньги, выделенные на обновление коммуникаций и причем тут вымирающие северные города и глобальное изменение климата.

Текст был впервые опубликован на сайте проекта «Ветер»
— В январе 2026 года количество сообщений о коммунальных авариях увеличилось вдвое по сравнению с январем 2025-го. Пару лет назад вы в интервью говорили, что сети сильно изношены, но с тех пор всё, кажется, сильно ухудшилось. В чем причина?
эксперт по ЖКХ, урбанист
„
— Сети стали еще больше изношены, это — с одной стороны. С другой, еще тогда я говорил, что в городах, особенно в крупных и средних, ведется застройка, а модернизацией сетей она не сопровождается. И там, где сети были рассчитаны на пятиэтажки, возникают 25-этажные дома. Мало- и среднеэтажным строительством у нас почти никто не занимается, зато бурно развивается программа КРТ — комплексного развития территорий, которое почему-то не подразумевает модернизацию сетей. В городах-миллионниках, как правило, выкупаются, например, участки с домами в районах частного сектора, и там строятся дома на 17 или на 25 этажей. Конечно, сети, питавшие одно- и двухэтажные дома, вряд ли справятся с такой нагрузкой.
— А разве всякие правила землепользования и застройки не предполагают, что девелопер для начала должен оценить состояние всей инфраструктуры, в том числе подземной, модернизировать ее, если нужно, под формат своих будущих зданий, а потом уже строить?
— Нет, не подразумевают.
— Как это?
— Правила землепользования и застройки — это документ градостроительного планирования, он регулирует, например, этажность в определенных зонах. А коммуникации находятся в ведении муниципалитета. Да, муниципалитет может в рамках какого-то социального обременения заставить застройщика вложиться в модернизацию сетей, но этого, как правило, не происходит. Потому что у нас очень сильное строительное лобби, застройщика трудно заставить построить хотя бы детский садик. А модернизация сетей — это очень сложный процесс, он требует исследования, требует больших подготовительных работ, работ по реализации, и никому просто не хочется этим заниматься. Дальше считается: если мы договорились с губернатором, то вроде как договорились и с коммунальными сетями. На самом деле — нет, но бытует такое мнение. „
Дальше складываются самые удивительные ситуации. В некоторых городах, например, бывало такое: строился многоквартирный дом, а мощности водяной помпы не хватало, чтобы вода доходила до последних этажей.
— Застройщикам ведь надо продавать квартиры. Они разве не заинтересованы в том, чтобы вода была на всех этажах? Кто у них купит квартиру, до которой вода не доходит?
— Ощущение такое, что далеко не всегда заинтересованы. Все-таки покупка квартиры — не самое частое событие в жизни человека. Задача застройщика — единожды продать. Если он продаст квартиру с сюрпризами, которые вскроются при эксплуатации, с него, как правило, взятки гладки.
— Это вы говорите применительно к новостройкам. Но аварии ведь чаще происходят в старых домах, там, где коммуникации, казалось бы, рассчитывали в советское время именно на эти пятиэтажки. Почему там рвется и лопается?
— Городские коммуникации — это единая система. Если мы перегружаем их в одном месте, то аварии могут происходить и в другом. Это — первый момент.
Второе — продолжается износ коммуникаций, которые закладывались в советское время. А у городских властей, как правило, нет даже карт этих коммуникаций. Где-то пострадали архивы, где-то что-то испортилось, и старые документы утрачены. Нередки случаи, когда при раскопках, например, перед благоустройством улиц внезапно обнаруживают какие-нибудь неучтенные коммуникации, о которых вообще город не знал: надо же, у нас тут, оказывается, труба проходит. Понятно, что такую трубу никто никогда не обслуживал, потому что никто не знал о ее существовании.
— Я видела такое в Волгограде: там целый коллектор ливневки не стоял ни у кого на балансе, как-то сам по себе функционировал, никто его не чистил и не обслуживал.
— Это очень характерная ситуация. У наших муниципалитетов вообще большая проблема с тем, как у них устроены коммуникации. Просто потому, что не существует детальных карт, не говоря уж о каких-нибудь цифровых моделях — «двойниках городов» и прочих. У нас этого даже на бумаге нет.
— Известно ли вам о каком-нибудь регионе, где взяли и обследовали коммуникации и вообще эту инфраструктуру?
— Нет, я о таком не знаю.
— Но тогда откуда довольно точные данные об износе? В разных источниках появлялась информация, что коммунальные сети в России изношены где-то на 75%, где-то — на 80%. Если их не обследовали, то откуда известно, что не 40%? Или — что не 99%?
— По большому счету, эти данные берутся с потолка. Была в «Ведомостях» статья, сравниваются представления экспертов об износе коммуникаций — и гораздо более оптимистичные оценки Минстроя. „
Минстрой дал замечательный комментарий: коммуникации функциональны на 99%. И дальше — вал новостей о коммунальных авариях.
Помимо прочего, на частоту коммунальных аварий влияет изменение климата.
— А как это связано?
— Если взять, например, арктическую зону, там мы наблюдаем таяние вечной мерзлоты. Коммуникации там были рассчитаны на то, что мерзлота таки вечная, а она, видите, оказалась не вечной.
— И коммуникации тоже.
—Ну да, началось движение грунтов и, соответственно, начали нарушаться и водоснабжение, и электроснабжение, и всё, что хочешь. Такой сюрприз.
— Перебои с электричеством в Мурманской области тоже связаны с этим сюрпризом? Или там это все-таки связано с деятельностью человека?
— В Мурманской области причина в том, что ЖКХ находится в глубоком упадке. Мурманск — город, стремительно теряющий население, то есть людей, которые платят за услуги ЖКХ. Там просто нет денег даже на то, чтобы платить за текущий ремонт и поддержание коммуникаций. Это вообще проблема Мурманской области, потому что население оттуда уезжает. Там еще нет вечной мерзлоты, это такая «лайтовая» Арктика, но там натурально у городского хозяйства нет денег. Потому что нет людей, которые оплачивали бы работу этого хозяйства.
— Но ведь меньше людей — меньше и затрат? Я видела в Мурманской области огромные многоквартирные дома с заколоченными окнами, там никто не живет, это не нужно снабжать электричеством и отапливать. Экономия ведь?
— Это если весь дом полностью заколочен. А если там живет хотя бы один пенсионер, который не хочет уезжать из Мурманска, то отапливать приходится весь дом.
— Да, там много крупных домов, в которых остались жить одна-две семьи.
— В Мурманской области был проект оптимизации города Никеля на севере региона — первый в России проект «городского сжатия». Предполагалось, что пятиэтажки на окраинах, где живут по два человека на дом, снесут, а людей «уплотнят» в домах возле исторического центра. Такую радикальную перестройку задумывали просто для того, чтобы не разориться на ЖКХ. Не знаю, насколько успешно это пошло.
— Что дороже: платить за обслуживание домов, где живут по два человека, или провести такую грандиозную перестройку? Это же, наверное, огромные деньги?
— С одной стороны, это действительно дорого. С другой стороны, это вопрос о том, на какую перспективу мы рассчитываем. Если мы смотрим вперед лет на пять, то, наверное, это не оптимальный вариант. Но если мы допускаем, что город Никель просуществует еще лет двадцать, то стоит попробовать.
Здесь есть известная проблема: не так много городов, которым прочили скорую смерть, действительно умирают. Это работает с селами, но не с городами. Особенно в Арктике постоянно находятся фанаты своих городов, которые там живут и детям своим прививают любовь к Арктике. Впрочем, это отдельная тема. В целом идея в том, что ЖКХ в России либо перегружено, либо недофинансировано.
— Или и то, и другое?
— Вот это, скорее, нет. Потому что перегрузка возникает из-за большого числа пользователей. „
То есть в городах, где идет активная концентрация капитала, как, скажем, в Москве, ЖКХ перегружено, потому что идет активное жилищное строительство, заселяются люди, стекающиеся со всей страны, они активно пользуются ЖКХ, а муниципалитеты и девелоперы не модернизируют системы.
А есть регионы, где численность населения, наоборот, снижается, и ладно бы это происходило в частных домах, но это происходит в многоквартирных, где нужно обслуживать все эти системы отопления, водоотведения, водоснабжения и так далее.
— Почему тогда не хватает денег в перегруженных регионах? Есть распространенная версия, что в России потребители оплачивают услуги ЖКХ на 30–50%. Это правда?
— Это было правдой давно. Сейчас, с учетом всех повышений, мы платим коммуналку примерно так же, как жители США. Особенно за электричество. При этом уровни наших зарплат сильно ниже, чем в США.
Насчет того, что услуги оплачивают не полностью, — это везде по-разному. Есть регионы, где стоимость услуг ЖКХ огромная, и никакие постановления об ограничении индексации не работают. Если брать Мурманскую область, там за коммунальные услуги в двухкомнатной квартире люди могут платить 12–16 тысяч, а зарплаты и пенсии близки к медианным по стране. В соотношении с заработками это огромные платежи.
Но не хватает денег именно на модернизацию. Их хватает на обслуживание, но перегруженность систем от этого никуда не девается. То есть у них есть какая-то проектная мощность, в расчете на которую они строились, возможно даже, что они строились «на вырост», но в советское время совершенно точно никто не рассчитывал на такой «вырост», как в современных программах реновации, как в Москве, и КРТ в других крупных городах.
— Москву я как раз не видела в перечне проблемных городов с постоянными коммунальными авариями.
— А москвичи жалуются. Просто новостное поле Москвы довольно сильно зачищено, поэтому надо смотреть в группах, созданных, например, людьми, которые живут в домах по реновации. Там довольно много «веселого».
— Почему среди лидеров по числу коммунальных аварий оказался Краснодарский край? Там достаточно потребителей, чтобы их платежей хватало на ЖКХ, там хороший климат, регион считается достаточно зажиточным. Там-то что не так?
— Основная причина — это безудержный рост. Краснодар — это регион, куда многие стремятся, потому что там тепло, есть такой народный миф, что на Кубани хорошо. Но дальше выясняются некоторые детали. Среди урбанистов есть шутка о том, каково это — быть главным архитектором Краснодара. Девелоперам там полное раздолье, они могут позволить себе творить, что захотят, потому что какой бы продукт они ни создали, он продастся. На этом спекулируют и девелоперы, и местные власти, они говорят: нам же надо обеспечивать жильем весь этот миграционный поток, так что делайте, что захотите. Кроме того, свою роль играет сильное строительное лобби.
— Другой пример: Волгоградская область. Это просто туши свет, причем в прямом смысле: в гостиницах там сразу выдают фонари на случай отключения электричества. Там-то в чём причина? Инфраструктуру перестроили практически всю заново после Великой Отечественной войны.
— Если посмотреть любые рейтинги городов, как бы они ни составлялись, Волгоград — стабильный аутсайдер. Да, многое там строили с нуля, но после войны — это уже достаточно давно. Второе — всё это делалось в условиях очень ограниченных ресурсов и «на минималках»: давайте мы триумфально возродим Волгоград, а дальше хоть трава не расти. „
К сожалению, здесь сказались излишние задор и амбиции: смотрите, как быстро мы восстановили город после войны. Город восстановили, но получился какой-то хреновенький.
— Другие регионы-лидеры по авариям — это центральная Россия, где не так уж всё плохо с климатом, тающих ледников нет, с нуля их вроде бы не восстанавливали, от Москвы недалеко. Почему Калужская область и Рязанщина — такие аварийные регионы?
— Потому что они бедные. Центральная Россия полностью высосана Москвой, там всё подчинено московским процессам, ближайшее место, где начинается жизнь, — это Казань.
— Вы называли Мурманскую область как регион с высокой квартплатой. Где еще, по-вашему, коммунальные услуги дороже, чем в среднем по стране?
— Это вся Арктика, Ханты-Мансийский округ, Ямало-Ненецкий округ, север Красноярского края, север Бурятии. В этих регионах поставка услуг накладывает некоторые дополнительные ограничения, связанные с особенностями того, как Советский Союз развивал систему расселения. Часто города строили там, где по современным понятиям и в реалиях капитализма этого делать не стоило.
Строилось там всё по такому принципу: вот есть недра, давайте мы недропользование будем развивать вахтенными городками. В таких городках бремя оплаты ЖКХ ложилось не на тех, кто там живет и работает, а на корпорации, которым проще было оплачивать услуги. Теперь мы несем это бремя, потому что есть стратегия пространственного развития России, она не предполагает, что какие-то города будут сокращаться, выводиться из использования, что люди будут расселяться по более благоприятным с точки зрения частного пользователя регионам. Люди в таких местах оказываются в ситуации выживания.
— Специалисты связывают рост числа аварий еще и с нехваткой кадров в системе ЖКХ: кадры с 2022 года почему-то стали отправляться в Украину.
— Мне кажется, что это преувеличенная проблема. Во-первых, не настолько много людей отправилось туда, чтобы оголить систему ЖКХ. Во-вторых, как мне кажется, кадровый дефицит связан с тем, что зарплаты в этой сфере очень низкие, а работа не самая приятная. Согласитесь, что не каждому приятно работать сантехником, специалистом по ремонту канализации, чинить в мороз линии электропередач. При этом зарплата таких специалистов сопоставима с заработками администратора торгового зала в каком-нибудь условном «Бристоле». Одно дело — ты в тепле рассказываешь людям про напитки, другое — за такую же зарплату ты в холод и в дождь копаешься в канализации. Выбор, мне кажется, очевиден.
— Как подсчитали коллеги, в январе 53% всех перебоев были связаны с электричеством, 45% — с отоплением, 40% — с водой. Почему сильнее всего страдает электрика? Качество проводки ниже, чем качество труб?
— Думаю, что тоже связано с проблемой изменения климата. В последние годы у нас учащаются переходы через ноль градусов, всё чаще мы видим такой феномен, как ледяной дождь. Это достаточно серьезная проблема для проводов.
Прошли времена, когда у нас была такая стабильная сезонность: стабильно холодно зимой, потом наступает потепление, потом жарко летом, дальше следует похолодание, и опять стабильно холодно зимой. Гораздо чаще случаются те самые переходы через нуль. „
Сейчас в Красноярске, например, +5 градусов, а через неделю будет –25. Коммунальные системы, когда они проектировались, не были рассчитаны на такие перепады. А теперь неизвестно, чего ждать в какой сезон.
— На 2026 год правительство заложило еще меньше денег на ЖКХ, чем раньше: 196,9 миллиарда, это примерно полпроцента от всей расходной части бюджета. Из этой суммы 47,2 миллиарда — на модернизацию коммунальной инфраструктуры, зато 60 миллиардов — на «формирование комфортной городской среды». Эта комфортная среда действительно важнее, чем ЖКХ? И разве она не создает дополнительную нагрузку на коммуникации?
— Я не погружался в это так глубоко, но совершенно понятно, что ЖКХ недофинансировано. Чтобы нормально поменять системы в городах, не в режиме устранения аварий, а в порядке модернизации с учетом современных запросов, нужны сотни и сотни миллиардов. И во многих городах власти понимают, что проводить какую бы то ни было модернизацию просто невозможно, все ресурсы уходят на латание дыр.
Что касается той части ЖКХ, которую называют КГС — комфортной городской средой, она просто более популярна. Коммунальные сети людям не видны, зато красивый благоустроенный парк заметят все. А о том, что туалеты в этом парке создают дополнительную, хоть и небольшую, нагрузку на сети, никто не думает. Вот у нас появился парк, в котором мы проводим городские праздники, люди видят, как страна развивается.
— Если вынести за скобки бомбардировки приграничных регио нов, то как, по-вашему, сказалась война на сфере ЖКХ?
— Никак. Какого-то резкого усугубления ситуации в связи с СВО я не вижу. Ситуация стабильно ухудшалась — так она и продолжает стабильно ухудшаться, какого-то обвального ухудшения, на мой взгляд, нет.
— Какой вы бы предложили рецепт для решения проблемы? Что делать в первую очередь?
— Мне кажется, российским городам, особенно крупным, полезно было бы пересмотреть отношения с девелоперами. У нас, например, до сих пор зачем-то существует такой федеральный показатель для регионов, как введение в строй квадратных метров. Может, стоит задуматься не о количестве квадратных метров нового жилья, а о качестве жилья имеющегося?
Можно гораздо осторожнее использовать инструменты комплексного развития территорий, на региональном уровне включать в них модернизацию инфраструктуры как обязательное условие. Всё-таки вода, электричество, тепло — это вещи более значимые, чем даже детский садик возле дома.
— Мне кажется, проблема с девелоперами утратила актуальность: застройщики с трудом продают уже готовое жилье, а новое строить им не на что. Может, эта часть проблемы сама спадет?
— Во-первых, есть уже запущенные проекты. Во-вторых, сейчас палочкой-выручалочкой для девелоперов остается КРТ. Во многих регионах на фоне общего спада рынка девелопмента власти сейчас улучшают условия для девелоперов, создавая для них всё новые преференции: вот этого вы можете не делать, здесь мы применим другой коэффициент, и так далее. Потому что «квадратные метры» в отчетах должны расти. И пока региональные власти идут на поводу у девелоперов, проблема сама не спадет. Нужно в первую очередь заботиться о качестве этих квадратных метров, о качестве жизни городов.
— Это всё-таки решение на будущее, а коммуникации рвутся и лопаются сейчас. Что делать с ними, с устаревшими?
— Можно, например, федеральную программу ЖКХ отделить от программы комфортной городской среды. Когда их слили в одно целое, это создало ситуацию, в которой Минстрой выбирает между комфортной городской средой и ЖКХ. А это совершенно разные вещи. Вы хотите быть красиво одетыми или помытыми?
Ирина Стрельникова, специально для «Ветра»

В январе 2026 года, как уже рассказывала «Новая-Европа», количество коммунальных аварий оказалось вдвое больше, чем год назад. А год назад оно было больше, чем два года назад. Общий износ коммунальной инфраструктуры в России оценивают в 75–80%, но выясняется, что точных данных нет ни у кого. «Ветер» выяснил у эксперта по ЖКХ, урбаниста, автора телеграм-канала «Урбанизм как смысл жизни» Петра Иванова, как коммунальный кризис связан со строительством «человейников», почему девелоперы и власти спихивают ответственность друг на друга, куда деваются деньги, выделенные на обновление коммуникаций и причем тут вымирающие северные города и глобальное изменение климата.

Текст был впервые опубликован на сайте проекта «Ветер»
— В январе 2026 года количество сообщений о коммунальных авариях увеличилось вдвое по сравнению с январем 2025-го. Пару лет назад вы в интервью говорили, что сети сильно изношены, но с тех пор всё, кажется, сильно ухудшилось. В чем причина?
эксперт по ЖКХ, урбанист
„
— Сети стали еще больше изношены, это — с одной стороны. С другой, еще тогда я говорил, что в городах, особенно в крупных и средних, ведется застройка, а модернизацией сетей она не сопровождается. И там, где сети были рассчитаны на пятиэтажки, возникают 25-этажные дома. Мало- и среднеэтажным строительством у нас почти никто не занимается, зато бурно развивается программа КРТ — комплексного развития территорий, которое почему-то не подразумевает модернизацию сетей. В городах-миллионниках, как правило, выкупаются, например, участки с домами в районах частного сектора, и там строятся дома на 17 или на 25 этажей. Конечно, сети, питавшие одно- и двухэтажные дома, вряд ли справятся с такой нагрузкой.
— А разве всякие правила землепользования и застройки не предполагают, что девелопер для начала должен оценить состояние всей инфраструктуры, в том числе подземной, модернизировать ее, если нужно, под формат своих будущих зданий, а потом уже строить?
— Нет, не подразумевают.
— Как это?
— Правила землепользования и застройки — это документ градостроительного планирования, он регулирует, например, этажность в определенных зонах. А коммуникации находятся в ведении муниципалитета. Да, муниципалитет может в рамках какого-то социального обременения заставить застройщика вложиться в модернизацию сетей, но этого, как правило, не происходит. Потому что у нас очень сильное строительное лобби, застройщика трудно заставить построить хотя бы детский садик. А модернизация сетей — это очень сложный процесс, он требует исследования, требует больших подготовительных работ, работ по реализации, и никому просто не хочется этим заниматься. Дальше считается: если мы договорились с губернатором, то вроде как договорились и с коммунальными сетями. На самом деле — нет, но бытует такое мнение. „
Дальше складываются самые удивительные ситуации. В некоторых городах, например, бывало такое: строился многоквартирный дом, а мощности водяной помпы не хватало, чтобы вода доходила до последних этажей.
— Застройщикам ведь надо продавать квартиры. Они разве не заинтересованы в том, чтобы вода была на всех этажах? Кто у них купит квартиру, до которой вода не доходит?
— Ощущение такое, что далеко не всегда заинтересованы. Все-таки покупка квартиры — не самое частое событие в жизни человека. Задача застройщика — единожды продать. Если он продаст квартиру с сюрпризами, которые вскроются при эксплуатации, с него, как правило, взятки гладки.
— Это вы говорите применительно к новостройкам. Но аварии ведь чаще происходят в старых домах, там, где коммуникации, казалось бы, рассчитывали в советское время именно на эти пятиэтажки. Почему там рвется и лопается?
— Городские коммуникации — это единая система. Если мы перегружаем их в одном месте, то аварии могут происходить и в другом. Это — первый момент.
Второе — продолжается износ коммуникаций, которые закладывались в советское время. А у городских властей, как правило, нет даже карт этих коммуникаций. Где-то пострадали архивы, где-то что-то испортилось, и старые документы утрачены. Нередки случаи, когда при раскопках, например, перед благоустройством улиц внезапно обнаруживают какие-нибудь неучтенные коммуникации, о которых вообще город не знал: надо же, у нас тут, оказывается, труба проходит. Понятно, что такую трубу никто никогда не обслуживал, потому что никто не знал о ее существовании.
— Я видела такое в Волгограде: там целый коллектор ливневки не стоял ни у кого на балансе, как-то сам по себе функционировал, никто его не чистил и не обслуживал.
— Это очень характерная ситуация. У наших муниципалитетов вообще большая проблема с тем, как у них устроены коммуникации. Просто потому, что не существует детальных карт, не говоря уж о каких-нибудь цифровых моделях — «двойниках городов» и прочих. У нас этого даже на бумаге нет.
— Известно ли вам о каком-нибудь регионе, где взяли и обследовали коммуникации и вообще эту инфраструктуру?
— Нет, я о таком не знаю.
— Но тогда откуда довольно точные данные об износе? В разных источниках появлялась информация, что коммунальные сети в России изношены где-то на 75%, где-то — на 80%. Если их не обследовали, то откуда известно, что не 40%? Или — что не 99%?
— По большому счету, эти данные берутся с потолка. Была в «Ведомостях» статья, сравниваются представления экспертов об износе коммуникаций — и гораздо более оптимистичные оценки Минстроя. „
Минстрой дал замечательный комментарий: коммуникации функциональны на 99%. И дальше — вал новостей о коммунальных авариях.
Помимо прочего, на частоту коммунальных аварий влияет изменение климата.
— А как это связано?
— Если взять, например, арктическую зону, там мы наблюдаем таяние вечной мерзлоты. Коммуникации там были рассчитаны на то, что мерзлота-таки вечная, а она, видите, оказалась не вечной.
— И коммуникации тоже.
—Ну да, началось движение грунтов и, соответственно, начали нарушаться и водоснабжение, и электроснабжение, и всё, что хочешь. Такой сюрприз.
— Перебои с электричеством в Мурманской области тоже связаны с этим сюрпризом? Или там это все-таки связано с деятельностью человека?
— В Мурманской области причина в том, что ЖКХ находится в глубоком упадке. Мурманск — город, стремительно теряющий население, то есть людей, которые платят за услуги ЖКХ. Там просто нет денег даже на то, чтобы платить за текущий ремонт и поддержание коммуникаций. Это вообще проблема Мурманской области, потому что население оттуда уезжает. Там еще нет вечной мерзлоты, это такая «лайтовая» Арктика, но там натурально у городского хозяйства нет денег. Потому что нет людей, которые оплачивали бы работу этого хозяйства.
— Но ведь меньше людей — меньше и затрат? Я видела в Мурманской области огромные многоквартирные дома с заколоченными окнами, там никто не живет, это не нужно снабжать электричеством и отапливать. Экономия ведь?
— Это если весь дом полностью заколочен. А если там живет хотя бы один пенсионер, который не хочет уезжать из Мурманска, то отапливать приходится весь дом.
— Да, там много крупных домов, в которых остались жить одна-две семьи.
— В Мурманской области был проект оптимизации города Никеля на севере региона — первый в России проект «городского сжатия». Предполагалось, что пятиэтажки на окраинах, где живут по два человека на дом, снесут, а людей «уплотнят» в домах возле исторического центра. Такую радикальную перестройку задумывали просто для того, чтобы не разориться на ЖКХ. Не знаю, насколько успешно это пошло.
— Что дороже: платить за обслуживание домов, где живут по два человека, или провести такую грандиозную перестройку? Это же, наверное, огромные деньги?
— С одной стороны, это действительно дорого. С другой стороны, это вопрос о том, на какую перспективу мы рассчитываем. Если мы смотрим вперед лет на пять, то, наверное, это не оптимальный вариант. Но если мы допускаем, что город Никель просуществует еще лет двадцать, то стоит попробовать.
Здесь есть известная проблема: не так много городов, которым прочили скорую смерть, действительно умирают. Это работает с селами, но не с городами. Особенно в Арктике постоянно находятся фанаты своих городов, которые там живут и детям своим прививают любовь к Арктике. Впрочем, это отдельная тема. В целом идея в том, что ЖКХ в России либо перегружено, либо недофинансировано.
— Или и то, и другое?
— Вот это, скорее, нет. Потому что перегрузка возникает из-за большого числа пользователей. „
То есть в городах, где идет активная концентрация капитала, как, скажем, в Москве, ЖКХ перегружено, потому что идет активное жилищное строительство, заселяются люди, стекающиеся со всей страны, они активно пользуются ЖКХ, а муниципалитеты и девелоперы не модернизируют системы.
А есть регионы, где численность населения, наоборот, снижается, и ладно бы это происходило в частных домах, но это происходит в многоквартирных, где нужно обслуживать все эти системы отопления, водоотведения, водоснабжения и так далее.
— Почему тогда не хватает денег в перегруженных регионах? Есть распространенная версия, что в России потребители оплачивают услуги ЖКХ на 30–50%. Это правда?
— Это было правдой давно. Сейчас, с учетом всех повышений, мы платим коммуналку примерно так же, как жители США. Особенно за электричество. При этом уровни наших зарплат сильно ниже, чем в США.
Насчет того, что услуги оплачивают не полностью, — это везде по-разному. Есть регионы, где стоимость услуг ЖКХ огромная, и никакие постановления об ограничении индексации не работают. Если брать Мурманскую область, там за коммунальные услуги в двухкомнатной квартире люди могут платить 12–16 тысяч, а зарплаты и пенсии близки к медианным по стране. В соотношении с заработками это огромные платежи.
Но не хватает денег именно на модернизацию. Их хватает на обслуживание, но перегруженность систем от этого никуда не девается. То есть у них есть какая-то проектная мощность, в расчете на которую они строились, возможно даже, что они строились «на вырост», но в советское время совершенно точно никто не рассчитывал на такой «вырост», как в современных программах реновации, как в Москве, и КРТ в других крупных городах.
— Москву я как раз не видела в перечне проблемных городов с постоянными коммунальными авариями.
— А москвичи жалуются. Просто новостное поле Москвы довольно сильно зачищено, поэтому надо смотреть в группах, созданных, например, людьми, которые живут в домах по реновации. Там довольно много «веселого».
— Почему среди лидеров по числу коммунальных аварий оказался Краснодарский край? Там достаточно потребителей, чтобы их платежей хватало на ЖКХ, там хороший климат, регион считается достаточно зажиточным. Там-то что не так?
— Основная причина — это безудержный рост. Краснодар — это регион, куда многие стремятся, потому что там тепло, есть такой народный миф, что на Кубани хорошо. Но дальше выясняются некоторые детали. Среди урбанистов есть шутка о том, каково это — быть главным архитектором Краснодара. Девелоперам там полное раздолье, они могут позволить себе творить, что захотят, потому что какой бы продукт они ни создали, он продастся. На этом спекулируют и девелоперы, и местные власти, они говорят: нам же надо обеспечивать жильем весь этот миграционный поток, так что делайте, что захотите. Кроме того, свою роль играет сильное строительное лобби.
— Другой пример: Волгоградская область. Это просто туши свет, причем в прямом смысле: в гостиницах там сразу выдают фонари на случай отключения электричества. Там-то в чём причина? Инфраструктуру перестроили практически всю заново после Великой Отечественной войны.
— Если посмотреть любые рейтинги городов, как бы они ни составлялись, Волгоград — стабильный аутсайдер. Да, многое там строили с нуля, но после войны — это уже достаточно давно. Второе — всё это делалось в условиях очень ограниченных ресурсов и «на минималках»: давайте мы триумфально возродим Волгоград, а дальше хоть трава не расти. „
К сожалению, здесь сказались излишние задор и амбиции: смотрите, как быстро мы восстановили город после войны. Город восстановили, но получился какой-то хреновенький.
— Другие регионы-лидеры по авариям — это центральная Россия, где не так уж всё плохо с климатом, тающих ледников нет, с нуля их вроде бы не восстанавливали, от Москвы недалеко. Почему Калужская область и Рязанщина — такие аварийные регионы?
— Потому что они бедные. Центральная Россия полностью высосана Москвой, там всё подчинено московским процессам, ближайшее место, где начинается жизнь, — это Казань.
— Вы называли Мурманскую область как регион с высокой квартплатой. Где еще, по-вашему, коммунальные услуги дороже, чем в среднем по стране?
— Это вся Арктика, Ханты-Мансийский округ, Ямало-Ненецкий округ, север Красноярского края, север Бурятии. В этих регионах поставка услуг накладывает некоторые дополнительные ограничения, связанные с особенностями того, как Советский Союз развивал систему расселения. Часто города строили там, где по современным понятиям и в реалиях капитализма этого делать не стоило.
Строилось там всё по такому принципу: вот есть недра, давайте мы недропользование будем развивать вахтенными городками. В таких городках бремя оплаты ЖКХ ложилось не на тех, кто там живет и работает, а на корпорации, которым проще было оплачивать услуги. Теперь мы несем это бремя, потому что есть стратегия пространственного развития России, она не предполагает, что какие-то города будут сокращаться, выводиться из использования, что люди будут расселяться по более благоприятным с точки зрения частного пользователя регионам. Люди в таких местах оказываются в ситуации выживания.
— Специалисты связывают рост числа аварий еще и с нехваткой кадров в системе ЖКХ: кадры с 2022 года почему-то стали отправляться в Украину.
— Мне кажется, что это преувеличенная проблема. Во-первых, не настолько много людей отправилось туда, чтобы оголить систему ЖКХ. Во-вторых, как мне кажется, кадровый дефицит связан с тем, что зарплаты в этой сфере очень низкие, а работа не самая приятная. Согласитесь, что не каждому приятно работать сантехником, специалистом по ремонту канализации, чинить в мороз линии электропередач. При этом зарплата таких специалистов сопоставима с заработками администратора торгового зала в каком-нибудь условном «Бристоле». Одно дело — ты в тепле рассказываешь людям про напитки, другое — за такую же зарплату ты в холод и в дождь копаешься в канализации. Выбор, мне кажется, очевиден.
— Как подсчитали коллеги, в январе 53% всех перебоев были связаны с электричеством, 45% — с отоплением, 40% — с водой. Почему сильнее всего страдает электрика? Качество проводки ниже, чем качество труб?
— Думаю, что тоже связано с проблемой изменения климата. В последние годы у нас учащаются переходы через ноль градусов, всё чаще мы видим такой феномен, как ледяной дождь. Это достаточно серьезная проблема для проводов.
Прошли времена, когда у нас была такая стабильная сезонность: стабильно холодно зимой, потом наступает потепление, потом жарко летом, дальше следует похолодание, и опять стабильно холодно зимой. Гораздо чаще случаются те самые переходы через нуль. „
Сейчас в Красноярске, например, +5 градусов, а через неделю будет –25. Коммунальные системы, когда они проектировались, не были рассчитаны на такие перепады. А теперь неизвестно, чего ждать в какой сезон.
— На 2026 год правительство заложило еще меньше денег на ЖКХ, чем раньше: 196,9 миллиарда, это примерно полпроцента от всей расходной части бюджета. Из этой суммы 47,2 миллиарда — на модернизацию коммунальной инфраструктуры, зато 60 миллиардов — на «формирование комфортной городской среды». Эта комфортная среда действительно важнее, чем ЖКХ? И разве она не создает дополнительную нагрузку на коммуникации?
— Я не погружался в это так глубоко, но совершенно понятно, что ЖКХ недофинансировано. Чтобы нормально поменять системы в городах, не в режиме устранения аварий, а в порядке модернизации с учетом современных запросов, нужны сотни и сотни миллиардов. И во многих городах власти понимают, что проводить какую бы то ни было модернизацию просто невозможно, все ресурсы уходят на латание дыр.
Что касается той части ЖКХ, которую называют КГС — комфортной городской средой, она просто более популярна. Коммунальные сети людям не видны, зато красивый благоустроенный парк заметят все. А о том, что туалеты в этом парке создают дополнительную, хоть и небольшую, нагрузку на сети, никто не думает. Вот у нас появился парк, в котором мы проводим городские праздники, люди видят, как страна развивается.
— Если вынести за скобки бомбардировки приграничных регио нов, то как, по-вашему, сказалась война на сфере ЖКХ?
— Никак. Какого-то резкого усугубления ситуации в связи с СВО я не вижу. Ситуация стабильно ухудшалась — так она и продолжает стабильно ухудшаться, какого-то обвального ухудшения, на мой взгляд, нет.
— Какой вы бы предложили рецепт для решения проблемы? Что делать в первую очередь?
— Мне кажется, российским городам, особенно крупным, полезно было бы пересмотреть отношения с девелоперами. У нас, например, до сих пор зачем-то существует такой федеральный показатель для регионов, как введение в строй квадратных метров. Может, стоит задуматься не о количестве квадратных метров нового жилья, а о качестве жилья имеющегося?
Можно гораздо осторожнее использовать инструменты комплексного развития территорий, на региональном уровне включать в них модернизацию инфраструктуры как обязательное условие. Всё-таки вода, электричество, тепло — это вещи более значимые, чем даже детский садик возле дома.
— Мне кажется, проблема с девелоперами утратила актуальность: застройщики с трудом продают уже готовое жилье, а новое строить им не на что. Может, эта часть проблемы сама спадет?
— Во-первых, есть уже запущенные проекты. Во-вторых, сейчас палочкой-выручалочкой для девелоперов остается КРТ. Во многих регионах на фоне общего спада рынка девелопмента власти сейчас улучшают условия для девелоперов, создавая для них всё новые преференции: вот этого вы можете не делать, здесь мы применим другой коэффициент, и так далее. Потому что «квадратные метры» в отчетах должны расти. И пока региональные власти идут на поводу у девелоперов, проблема сама не спадет. Нужно в первую очередь заботиться о качестве этих квадратных метров, о качестве жизни городов.
— Это всё-таки решение на будущее, а коммуникации рвутся и лопаются сейчас. Что делать с ними, с устаревшими?
— Можно, например, федеральную программу ЖКХ отделить от программы комфортной городской среды. Когда их слили в одно целое, это создало ситуацию, в которой Минстрой выбирает между комфортной городской средой и ЖКХ. А это совершенно разные вещи. Вы хотите быть красиво одетыми или помытыми?
Ирина Стрельникова, специально для «Ветра»

Через два года после гибели Дмитрия Маркова — одного из самых знаковых фотографов современной России — издательство Freedom Letters выпустило его биографию. Ее автор, журналист Владимир Севриновский, называет свою работу не просто портретом Маркова, а хроникой современной России — от распада СССР до войны с Украиной. Однако автора начали критиковать за то, что он взялся писать о человеке, с которым не был знаком лично, и упрекать в раскрытии сексуальной ориентации фотографа после его смерти. «Ветер» поговорил с Севриновским о Маркове, его взгляде на фотографию и о неожиданной реакции на книгу.

Текст был впервые опубликован на сайте издания «Ветер».
— Изначально вы собирались написать о Маркове лишь статью. Почему эта история вас так захватила, что в итоге получилась книга?
— Просто, что называется, случился мэтч. Любой журналист, исследователь знает, что, когда ты пишешь материал, есть временные рамки, которые не позволяют погрузиться глубже в историю, ради которой ты приехал. А мне всегда хотелось пойти по возможности до конца. Это подход, которому учит в кинодокументалистике Марина Разбежкина [режиссер-документалист, основатель и руководитель Школы документального кино и театра. — Прим. авт.].
Она считает, что документалистика — это не просто пришел, снял историю — и до свидания. Ты должен вжиться, войти в ту самую зону змеи [термин, придуманный Разбежкиной, который означает «личное пространство». — Прим. авт.], наблюдать изнутри, максимально подробно, и часто при таком подходе картина полностью меняется.
Начав работать над материалом про Дмитрия Маркова, я понял, что этот человек гораздо важнее, чем мне казалось. В том числе и лично для меня. В его жизни есть ответы на вопросы, которые меня волнуют.
Первый месяц работы у меня не было даже мысли о книге, я просто писал очередную статью. Но, общаясь с людьми, я понял, что не лезет это в формат статьи, нужно что-то большее. Когда я этот материал принес в «Такие дела», мне сказали: «Ты, может, сам этого не понял, но ты пишешь книгу, и давай-ка ты ее доделаешь».
И я год работал над книгой. Насколько мне это было важно, лучше всего говорит то, что даже в момент, когда я и так был перегружен, потому что сейчас для России крайне важное, ключевое время, я всё равно почти каждый день садился и работал над историей Маркова. Как ни странно, история человека, которого уже нет, оказалась даже важнее, чем то, чем я занимался всё остальное время.
— Если я правильно понимаю метод Разбежкиной, это прежде всего глубокое длительное наблюдение. Как такой подход может работать с человеком, которого вы не знали при жизни? Как вы в этом смысле выстраивали работу с источниками?
— Над этой книгой я работал так же, как и над другими историями, я всегда беру материалы из самых разных источников: взятые мной интервью, личные наблюдения, научные статьи, а потом их свожу и сортирую по темам, ищу связи. В итоге у меня получился огромный объем сырой информации. Думаю, больше, чем «Война и мир».
Было несколько главных источников. Во-первых, соцсети и книги самого Дмитрия. Он любил рассказывать о своей жизни. Плюс я взял около 40 достаточно глубоких интервью. Некоторые беседы длились месяцами: я мог поговорить с человеком, потом узнать новые факты, снова к нему вернуться. И так несколько раз. К счастью, с некоторыми людьми сложилось что-то вроде партнерства. Они мне колоссально помогли. У них принципиально разные взгляды, и я уверен: Дмитрию бы понравилось, что память о нем сохранили такие разные люди.
Понятно, что с живым героем этот метод работает иначе, потому что в документальном кино ты просто, условно, ходишь за ним. Но и здесь погружение тоже срабатывает: зачастую человек, с которым ты общаешься три-четыре месяца, в итоге говорит тебе совсем другие вещи, не те, что при первой встрече. И это гораздо интереснее: всё скрытое постепенно поднимается на поверхность. Сюжет самой книги, как ни странно, продолжается до сих пор: всё не закончилось с последней точкой, с некоторыми персонажами потрясающие метаморфозы происходят прямо сейчас. И это, конечно, похоже на Диму Маркова: его истории тоже почти никогда не заканчивались там, где он ставил точку или делал кадр.
— Вы сказали, что изначально недооценили личность Маркова и по-настоящему поняли его уже в процессе работы. Как бы вы описали его человеку, который о нем не слышал, и почему вы считаете, что его фигура так важна?
— Я о нем знал то, что знают абсолютно все: он выдающийся фотограф. Наверное, главный фотограф России того времени, которое, по сути, не закончилось и сейчас. Поразительно, что с началом войны многие его снимки поменяли смысл и сейчас воспринимаются иначе. Его искусство, эти «картинки», как он сам их называл, после смерти автора продолжают развиваться.
Например, знаменитый снимок, где белокурый мальчик в берете стоит в окружении десантников. Кадр абсолютно по-другому сейчас смотрится, хотя был снят давно.
А уж его фотографии, снятые после начала вторжения, когда он вроде бы молчал… Ты просто видишь парня, который сидит в вагоне, и у него на лице столько всего написано. И эта толпа снаружи, которая на него не смотрит, и женщина, глядящая в кадр… Можно снять фильм, и он не будет выражать столько, сколько эта обманчиво простая фотография. Казалось бы, он всего-то снял человека напротив себя в вагоне, но нет.
Потом я узнал, что сам Дмитрий видел свою главную роль не в фотографии, а в волонтерстве. И это еще одна потрясающая, очень противоречивая ипостась.
Пока я ее изучал, мое мнение о Маркове несколько раз менялось, там такие были эмоциональные качели. Сначала видишь, что человек-то молодец, прекрасные вещи делал. Но потом такие ужасы начинаются… А затем начинаешь понимать уже на другом уровне, о чем всё это было на самом деле. По сути, он — далеко не идеально, как умел, — давал воспитанникам свободу. И даже если кто-то распорядился этой свободой не лучшим образом, у него хотя бы была возможность. Я говорю о тех подростках из интерната в Бельском Устье [деревня в Псковской области, где расположен детский дом. — Прим. авт.], с которыми он работал в деревне Федково.
Впоследствии он собирал для благотворительных организаций очень серьезные деньги. [Дмитрий Марков с 2007 года сотрудничал с благотворительной организацией «Росток», помогающей воспитанникам коррекционных детских домов, а позже был воспитателем в созданной ею «детской деревне» Федково — проекте по социальной адаптации подростков из интерната в Бельском Устье. — Прим. авт.]. Когда я общался с руководителем «Ростка» Алексеем Михайлюком, он мне сказал, что фонд до сих пор на деньги Димы работает. Через год после его смерти всё ещё Марков их кормил и до сих пор кормит несколько проектов.
И, наконец, третья ипостась — его способность видеть и принимать людей разных взглядов. Для меня, человека, работающего в России во время войны, это самое близкое [в Дмитрии Маркове]. Мы любим всех огульно судить. Нам часто кажется, что мы такие замечательные и во всём правые, а с людьми вне нашего прекрасного круга и говорить не стоит. На фоне колоссальной травматичной разобщенности российского общества эта способность Маркова очень важна.
Он видел всех. Он человек, который мог пойти на митинг Навального, а потом бухать с десантником или с ментом на том же митинге пообщаться и увидеть в нем человека. Мне кажется, это очень важное умение, потому что, если части России не научатся говорить друг с другом, эта ужасная ситуация будет только ухудшаться. И излечит нас когда-нибудь только такое взаимное принятие, за которым придет и примирение, и прекращение векового круговорота насилия, из которого мы никак не можем выскочить.
Мне кажется, это самый важный урок Маркова, который, думаю, стоил ему жизни.
Между его гибелью и той финальной вспышкой, когда он всё-таки написал свой ответ и прочитал реакцию на него, я вижу прямую связь. Думаю, для него самого было очень важно, чтобы его принимали. И когда он понял, что это уже невозможно, что его человеческий, понятный, гуманный и абсолютно немилитаристский поступок вызывает шквал ненависти, — именно это во многом и приблизило его преждевременную смерть.
Важно учиться у него такому взгляду. Он умел объединять очень разных людей. Какую ни возьми проекцию: верующий и неверующий, либерал и консерватор — он оказывался где-то посередине. Он принимал всех и со всеми умел дружить.
— На обложке книги интересный портрет. Как будто бы Марков с лицом голубя, почему вы его выбрали?
— Это не голубь. Кстати, для меня большая загадка, почему сразу несколько человек посчитали, что это голубь. Это аист. И это опять же тема принятия — одна из ключевых для книги. Вначале, когда Дмитрия называли аистом, его это бесило, а потом всё совсем иначе обернулось.
Над этим портретом работал прекрасный дагестанский художник Мурад Халилов. И ему было тяжело, потому что вначале он хотел сделать простой человеческий портрет, и тот ему не давался. Мурад быстро написал фон, тельняшку, позу, а с лицом были проблемы. Он прочитал книгу и долго думал, а потом у него как-то в голове эта тема аиста щелкнула — и сразу всё сложилось.
Сам Марков бы понял смысл портрета. Это ключевая для него птица, и, конечно, Мурад очень мудро решил его изобразить таким образом. Я даже думал повесить эпиграф из Введенского:
и все смешливо озираясь
лепечут это мира аист
он одинок
и членист он ог
он сена стог
он бог
Аист — важный символ в этой книге, который, надеюсь, поймут все, кто ее дочитает до конца.
— В вашей книге есть только описания фотографий героя, самих фотографий нет. А почему так получилось?
— У меня возникли разногласия с семьей Маркова по ряду вопросов, связанных с этой биографией. В итоге я решил не просить у них фотографии.

[В книге Владимир Севриновский упоминает, что некоторые близкие Дмитрия Маркова выступали против публикации информации о гомосексуальности фотографа. Вот как автор объясняет свое решение всё-таки включить эту информацию в книгу:
«Сперва я хотел промолчать. Так было бы удобней для всех. Но чем дальше я продвигался по сюжету, тем больше убеждался, что без этого — вроде бы небольшого — элемента в истории Дмитрия остались бы зияющие лакуны, ведь без него нельзя понять ни его отношения со многими людьми, ни его искусство. Без упоминания этой стороны жизни Маркова, такой важной для него самого, вся книга приобрела бы сладковатый привкус вранья. Но нет. Он был тем, кем был, и жил полной жизнью, и любил, и мечтал, чтобы его принимали таким, какой он есть».]
И кроме того, сразу несколько людей мне сказали, что [для книги] всё-таки важен мой именно взгляд, важно было пересказать эти снимки так, как я их вижу. Книги Маркова, несмотря на то что он блистательно писал, всё-таки скорее фотоальбомы с текстами. И я понимал, что будет спекуляцией с моей стороны, если я свою книгу тоже превращу в его фотоальбом, но уже с моим текстом.
Надеюсь, что те, у кого вдруг нет прекрасных книг Маркова, прочитав эту биографию, их приобретут. Очень легко там найти фотографии, которые в книге упоминаются, и много других таких же потрясающих.
— В книге вы смотрите на Дмитрия не только как на фотографа, такого исключительно фиксатора реальности, но и как на отражение реальности. Что история Маркова говорит о современной России?
— Моя первая большая прозаическая книга была о России в целом, обо всех ее регионах. Следующую я написал про один регион — Дагестан. А сейчас, по сути, довел концентрацию до предела и сделал книгу об одном человеке, но при этом о человеке, в жизни которого отразилась вся Россия, тем более что он посетил многие регионы, а в некоторых успел пожить.
И он обладал поразительным даром, который бывает у очень хороших документалистов: оказываться в нужном месте в нужное время. Иногда даже практически против своего желания. Когда он переселялся в Псков, например, он не мог предугадать, что в 2014 году окажется в гуще международного скандала и примет активное участие в историческом событии [Речь идет о событиях 2014 года, когда в Пскове проходили похороны военнослужащих 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, погибших во время боевых действий на востоке Украины. Российские власти тогда отрицали присутствие своих военных на территории Украины, поэтому похороны были «закрытыми». Дмитрий Марков, живший в то время в Пскове, документировал происходящее для агентства Reuters. — Прим. авт.].
Конечно, мне было важно показать не только Маркова, но и Россию. В книге много внимания уделено другим героям — это ведь тоже его взгляд: посмотрите инстаграм Дмитрия, там почти нет селфи, в основном портреты и истории других людей. И, когда ты читаешь про них, начинаешь понимать и Маркова, и страну — всё это существует вместе.
Не хочется говорить клише в духе «герой нашего времени», но, наверное, точнее про него сказать невозможно. Да, он герой нашего времени, это время в его биографии потрясающе отразилось. И эта биография дает возможность отрефлексировать всю судьбу современной России, потому что он застал и самое ее начало, и нынешнее время, когда всё подошло к такой трагической, но логичной развязке.
— Я вас спрошу тогда про другое клише. В комментариях иногда пишут, что он занимался «чернухой». Что его фотографии — это вот такое выпячивание самого неприятного. У вас есть ответ на такие комментарии?
— Я советую таким людям немножко проехаться по провинции — вы увидите вещи гораздо хуже. И, главное, мне кажется, странно его снимки воспринимать как какой-то ужас, «чернуху», потому что Марков занимался чем-то противоположным. Я бы не сказал даже, что его работа — объективное отображение реальности. Как и работа любого художника, это эстетизированное отражение реальности. Люди [на его фотографиях] красивые. „
Человек, который ценит творчество Маркова, может встретить кого-то из его героев в жизни и либо просто не заметить, либо перейти на другую сторону улицы, потому что не захочет с ним общаться.
Но на фотографиях Маркова на этих людей можно любоваться.
Когда Марков работал с подростками из Бельского Устья, там некоторые страдали от энуреза (непроизвольное мочеиспускание. — Прим. авт.). Соответственно, приходилось менять простыни. И вот эти простыни кто-то из ребят забивал в угол, они там воняли, их потом приходилось буквально выковыривать. Если бы Марков занимался «чернухой», он бы снял в углу эту грязную простыню в пятнах мочи. Но он снял другое — как эти простыни сушатся на улице, на ветру, и это фотография изумительной красоты. Ты любуешься и даже не думаешь о том, что было до того: что Марков чуть раньше вынужден был дышать вонью, возиться со всем этим… А потом он вывесил эти простыни и как будто добавил в мир немного красоты.
— Марков учился у Александра Лапина, которого вы в книге описываете как последнего настоящего фото-гуру. А может ли появиться какой-нибудь другой Марков без Лапина?
— Другой Марков, на мой взгляд, не нужен, как не нужен другой Пушкин, другой Толстой, потому что Марков один в своем роде, как любой выдающийся талант, он уникален и не надо его бездумно копировать. Есть фотографы, на мой взгляд, вполне с ним сопоставимые по таланту, но другие.
Когда Дудь его спрашивал, кого вы выделите из коллег, он назвал Алексея Васильева. И если вы посмотрите фотографии этого, на мой взгляд, виртуознейшего якутского фотографа, то поймете, что да, они другие, и хорошо, что они другие, но он точно так же видит красоту и поэзию в своей прекрасной республике.
— Если попытаться экранизировать жизнь Дмитрия, например, по вашей книге, какие эпизоды в ней ключевые?
— Кульминацию книги — главу «Королева ветоши» — в кино, возможно, сложнее передать, чем в тексте, но это уже задача режиссера. Потому что там всё сходится воедино. Жизнь Маркова, при всей ее хаотичности, очень гармонично выстроена с литературно-художественной точки зрения. В этом нет моей особой заслуги как автора — просто так сложилось.
Или вот в самом начале эпизод с кинотеатром в Пушкино, на мой взгляд, фантастический. Невозможно представить, чтобы такое вот творилось, да еще и под эгидой каких-то чиновничьих проектов официальных.
Или абсолютно кинематографичная история, как он в ярости прогоняет ухажера своей подруги… Многое можно перечислять, но это уже будут спойлеры.
— В книге есть упоминания сексуализированного насилия, с которым Дмитрий Марков столкнулся в детстве. Это известно с его слов?
— Да. Для него было важно рассказать про эти два эпизода. Очевидно, они не прошли бесследно, если он потом о них вспоминал.
— Давайте поговорим о реакции на вашу книгу. Вас что-то удивило в ней?
— Начнем с того, что реакций на мою книгу я практически не видел. Ее прочитало еще мало людей. У тех, кто читал, реакция была в основном положительная, мне очень понравилась рецензия Константина Кропоткина.
Что касается реакции на известный материал «Медузы» [речь идет о публикации, где говорится о том, что в книге был сделан «каминг-аут» Маркова как гомосексуального человека. — Прим. авт.], пусть это будет на их совести. Да, как и для любого человека, для Маркова ориентация была важной частью жизни. Но мне обидно, когда, не читая книгу, из нее выхватывают только это. Как будто единственное, что может интересовать в жизни Дмитрия, — его ориентация, а всё остальное никому не нужно. Я бы понял, если б это сделал портал, специализирующийся на тематике ЛГБТ, — для них это, конечно, особенно важно, и я благодарен представителям квир-сообщества, которые меня поддержали. Но когда это делает «Медуза»… Не знаю, на мой взгляд, это было не очень правильное решение. В книге есть и по-настоящему острые моменты, потому что Марков не был святым. Если бы из контекста выхватили какой-нибудь другой эпизод и так же отбросили всё остальное, реакция, возможно, была бы еще жестче.
Надеюсь, что, когда люди будут читать книгу, они воспримут ориентацию Маркова просто как один из многих элементов его жизни. Это важный факт, который необходим, чтобы понять героя. Но я хотел, чтобы он вошел в культуру без скандала.
— Как вы считаете, этично ли аутить героя после смерти?
— Узнав о гомосексуальности своего героя, я обратился за консультациями к представителям квир-сообщества и изучил мировой опыт. На Западе посмертное раскрытие ориентации происходит нередко, хоть и сопровождается до сих пор дискуссиями. Уподоблять его аутингу, который может быть только при жизни, некорректно. Мне понятна позиция Гэбриэла Ротелло, который упрекнул критиков в двуличии: сперва газета Daily News обругала его за неуважение к памяти Малькольма Форбса из-за рассказа о его гомосексуальности, а вскоре вышла с передовицей о том, что Грета Гарбо перед смертью страдала алкоголизмом. „
В последние два года о Дмитрии писали многое, в том числе и нелицеприятные факты, о которых он сам публично не заявлял. Неужели именно гомосексуальность так его порочит, что только о ней и надо молчать?
Марков чувствовал потребность сообщать друзьям о своей ориентации. Об этом рассказывали знавшие его и в начале 2000-х, и в конце 2010-х. Ему было важно, чтобы его принимали таким, какой он есть. В итоге это было, по сути, секретом полишинеля. Еще до поста «Медузы» под анонсом книги в фейсбуке появились вопросы — будет ли раскрыта эта тема? Люди заранее готовились возмущаться, поднимать скандал, не обнаружив ее в биографии. Умолчание не только исказило бы личность героя, но и показало бы всем, что я считаю эту его ипостась постыдной. И вот за это меня бы упрекали уже справедливо.
— Вы видели публикацию в фейсбуке художника Федора Павлова-Андреевича? И то, что писал журналист Митя Алешковский?
Они оба довольно резко отреагировали на публикации о гомосексуальности Маркова. И Алешковский, например, пишет, что «делать вид, что гомосексуальность составляла основу Диминого мировоззрения, — совершенно ошибочно и непростительно».
— Я с ним абсолютно согласен. Думаю, если бы Митя и Федор просто прочитали эту книгу, они бы отнеслись, скорее всего, с пониманием, потому что ничего противоречащего их взгляду в книге нет. Гомосексуальности героя посвящено, мне кажется, около 1% текста. А остальные 99% вообще о другом.
— Алешковский в дискуссиях в фейсбуке также написал, что люди, знавшие Диму, не читают биографию написанную человеком, который Диму не знал.
— Я знаю друзей Димы Маркова, которые уже заказали книгу и очень ее ждут. Одна и вовсе стала первой читательницей черновика, еще до редактора. Если человек не хочет читать, это его право. Но зачем осуждать, не читая? „
Мне кажется, что, с одной стороны, плохо, что я не знал Диму, но с другой стороны, это дает мне определенное преимущество.
Я был чистый лист, tabula rasa. Когда очень разные, непохожие люди мне про него рассказывали, я не пропускал это через фильтр своей предвзятости, а пытался реконструировать его личность с нуля, она развивалась по мере работы, как живой человек. Мне хочется верить, что у меня получилось. Есть много случаев, когда хорошие биографии писали те, кто не знал человека, жил в другой стране или в другую эпоху, так что этого аргумента я не принимаю.
— А с родственниками Дмитрия почему у вас в итоге случились разногласия?
— Я общался с его сестрой и ей признателен, потому что она сообщила много важного, прочитала книгу и помогла исправить некоторые неточности. Думаю, она поняла, что я вложил в работу много души. Это очень печальная ситуация: ты уважаешь человека, понимаешь его мотивацию, но всё равно вы не можете договориться [сестра Дмитрия Маркова не хотела, чтобы в книге была информация о его гомосексуальности. — Прим. авт.]. Я считаю, если берешься рассказывать, да еще и такую важную историю, нельзя делать так, чтобы книга превращалась во вранье. А изъятие определенных фрагментов, конечно, приводит к тому, что вся жизнь Дмитрия искажается. Для меня было мучительно не соглашаться с Татьяной. Если б я столько не вложил в эту книгу, я бы, наверное, от нее просто бы отказался.
— У художника Павлова-Андреевича есть такой аргумент против этого «каминг-аута»: «Вы посмертно лишите Диму доступа к его огромной аудитории в России. Потому что если сегодня Димины книги там еще криво-косо можно заказать (и организовать его выставку, чем и занимается его семья, — и вы оказали ей отличную услугу!), то сейчас, post mortem, вы сделаете Диму нелегалом, пришив его к запрещенному несуществующему движению». Что вы про это думаете?
— Я категорически не согласен. Нет такого аргумента, над которым бы я долго и напряженно не думал. Мы сейчас живем, слава богу, не в середине XX века, когда можно было книги сжечь и люди не могли их читать до падения режима. Фотографии Димы как были легко доступны любому, который имеет доступ в интернет, так и будут доступны. Что же до печатных изданий, даже куда более острые книги купить не проблема.
Марков с точки зрения российской власти был «правильным геем» — несмотря на открытость перед близкими, он публично не афишировал свою ориентацию и был против гей-парадов. Такие же люди есть в Госдуме, и все про них знают. Уверен, что книги Димы всё так же будут продаваться. Думаю, их тиражи на волне нового интереса только увеличатся.
— Еще хотел напоследок спросить: может быть, пока вы работали над этой книгой, вы заметили какие-то устойчивые заблуждения о Маркове? Что, на ваш взгляд, люди чаще всего в нем не понимают?
— Как это часто бывает с известными людьми, в воображении у многих существует не сам человек, а созданная вокруг него легенда. И каждый лепит эту легенду по-своему. В особенности это касается Маркова — человека крайне амбивалентного. Люди, в том числе те, кто хорошо его знал, рассказывают о нем противоположные вещи: одни говорят, что он ненавидел режим, другие — что он «перековался» и был «за наших».
И каждый тянет его на свою сторону. Потому что даже люди, которые знали его много лет, — к вопросу о том, хорошо это или плохо, что я не был с ним знаком, — всё равно пропускают его через собственное восприятие, подгоняют под свою картину мира, иногда слишком простую.
А он был сложным человеком, он не помещался в простые рамки, этим он и интересен. Я попытался отразить в книге его противоречивость, его готовность вместить всё. Важно показать его живым человеком, а не каким-то памятником. В книге есть образ, связанный с одной из его фотографий: огромный нелепый ленинский монумент, а под ним сидит мальчик с мобильником и смотрит в другую сторону. Воображаемый забронзовевший Марков — это такой вот монумент, у которого до сих пор сидит мальчик, его творчество живет и развивается, и я попробовал его понять.
Конечно, на этом пути я во многом потерпел поражение, какие-то лакуны так и остались незаполненными. Это закономерно и, как ни странно, правильно. Потому что и Марков постоянно терпел поражения. Мне даже нравится, что эта книга, с ее уже непростой судьбой, в чем-то на него похожа. Наверное, так и должно быть.
Влад Докшин

Через два года после гибели Дмитрия Маркова — одного из самых знаковых фотографов современной России — издательство Freedom Letters выпустило его биографию. Ее автор, журналист Владимир Севриновский, называет свою работу не просто портретом Маркова, а хроникой современной России — от распада СССР до войны с Украиной. Однако автора начали критиковать за то, что он взялся писать о человеке, с которым не был знаком лично, и упрекать в раскрытии сексуальной ориентации фотографа после его смерти. «Ветер» поговорил с Севриновским о Маркове, его взгляде на фотографию и о неожиданной реакции на книгу.

Текст был впервые опубликован на сайте издания «Ветер».
— Изначально вы собирались написать о Маркове лишь статью. Почему эта история вас так захватила, что в итоге получилась книга?
— Просто, что называется, случился мэтч. Любой журналист, исследователь знает, что, когда ты пишешь материал, есть временные рамки, которые не позволяют погрузиться глубже в историю, ради которой ты приехал. А мне всегда хотелось пойти по возможности до конца. Это подход, которому учит в кинодокументалистике Марина Разбежкина [режиссер-документалист, основатель и руководитель Школы документального кино и театра. — Прим. авт.].
Она считает, что документалистика — это не просто пришел, снял историю — и до свидания. Ты должен вжиться, войти в ту самую зону змеи [термин, придуманный Разбежкиной, который означает «личное пространство». — Прим. авт.], наблюдать изнутри, максимально подробно, и часто при таком подходе картина полностью меняется.
Начав работать над материалом про Дмитрия Маркова, я понял, что этот человек гораздо важнее, чем мне казалось. В том числе и лично для меня. В его жизни есть ответы на вопросы, которые меня волнуют.
Первый месяц работы у меня не было даже мысли о книге, я просто писал очередную статью. Но, общаясь с людьми, я понял, что не лезет это в формат статьи, нужно что-то большее. Когда я этот материал принес в «Такие дела», мне сказали: «Ты, может, сам этого не понял, но ты пишешь книгу, и давай-ка ты ее доделаешь».
И я год работал над книгой. Насколько мне это было важно, лучше всего говорит то, что даже в момент, когда я и так был перегружен, потому что сейчас для России крайне важное, ключевое время, я всё равно почти каждый день садился и работал над историей Маркова. Как ни странно, история человека, которого уже нет, оказалась даже важнее, чем то, чем я занимался всё остальное время.
— Если я правильно понимаю метод Разбежкиной, это прежде всего глубокое длительное наблюдение. Как такой подход может работать с человеком, которого вы не знали при жизни? Как вы в этом смысле выстраивали работу с источниками?
— Над этой книгой я работал так же, как и над другими историями, я всегда беру материалы из самых разных источников: взятые мной интервью, личные наблюдения, научные статьи, а потом их свожу и сортирую по темам, ищу связи. В итоге у меня получился огромный объем сырой информации. Думаю, больше, чем «Война и мир».
Было несколько главных источников. Во-первых, соцсети и книги самого Дмитрия. Он любил рассказывать о своей жизни. Плюс я взял около 40 достаточно глубоких интервью. Некоторые беседы длились месяцами: я мог поговорить с человеком, потом узнать новые факты, снова к нему вернуться. И так несколько раз. К счастью, с некоторыми людьми сложилось что-то вроде партнерства. Они мне колоссально помогли. У них принципиально разные взгляды, и я уверен: Дмитрию бы понравилось, что память о нем сохранили такие разные люди.
Понятно, что с живым героем этот метод работает иначе, потому что в документальном кино ты просто, условно, ходишь за ним. Но и здесь погружение тоже срабатывает: зачастую человек, с которым ты общаешься три-четыре месяца, в итоге говорит тебе совсем другие вещи, не те, что при первой встрече. И это гораздо интереснее: всё скрытое постепенно поднимается на поверхность. Сюжет самой книги, как ни странно, продолжается до сих пор: всё не закончилось с последней точкой, с некоторыми персонажами потрясающие метаморфозы происходят прямо сейчас. И это, конечно, похоже на Диму Маркова: его истории тоже почти никогда не заканчивались там, где он ставил точку или делал кадр.
— Вы сказали, что изначально недооценили личность Маркова и по-настоящему поняли его уже в процессе работы. Как бы вы описали его человеку, который о нем не слышал, и почему вы считаете, что его фигура так важна?
— Я о нем знал то, что знают абсолютно все: он выдающийся фотограф. Наверное, главный фотограф России того времени, которое, по сути, не закончилось и сейчас. Поразительно, что с началом войны многие его снимки поменяли смысл и сейчас воспринимаются иначе. Его искусство, эти «картинки», как он сам их называл, после смерти автора продолжают развиваться.
Например, знаменитый снимок, где белокурый мальчик в берете стоит в окружении десантников. Кадр абсолютно по-другому сейчас смотрится, хотя был снят давно.
А уж его фотографии, снятые после начала вторжения, когда он вроде бы молчал… Ты просто видишь парня, который сидит в вагоне, и у него на лице столько всего написано. И эта толпа снаружи, которая на него не смотрит, и женщина, глядящая в кадр… Можно снять фильм, и он не будет выражать столько, сколько эта обманчиво простая фотография. Казалось бы, он всего-то снял человека напротив себя в вагоне, но нет.
Потом я узнал, что сам Дмитрий видел свою главную роль не в фотографии, а в волонтерстве. И это еще одна потрясающая, очень противоречивая ипостась.
Пока я ее изучал, мое мнение о Маркове несколько раз менялось, там такие были эмоциональные качели. Сначала видишь, что человек-то молодец, прекрасные вещи делал. Но потом такие ужасы начинаются… А затем начинаешь понимать уже на другом уровне, о чем всё это было на самом деле. По сути, он — далеко не идеально, как умел, — давал воспитанникам свободу. И даже если кто-то распорядился этой свободой не лучшим образом, у него хотя бы была возможность. Я говорю о тех подростках из интерната в Бельском Устье [деревня в Псковской области, где расположен детский дом. — Прим. авт.], с которыми он работал в деревне Федково.
Впоследствии он собирал для благотворительных организаций очень серьезные деньги. [Дмитрий Марков с 2007 года сотрудничал с благотворительной организацией «Росток», помогающей воспитанникам коррекционных детских домов, а позже был воспитателем в созданной ею «детской деревне» Федково — проекте по социальной адаптации подростков из интерната в Бельском Устье. — Прим. авт.]. Когда я общался с руководителем «Ростка» Алексеем Михайлюком, он мне сказал, что фонд до сих пор на деньги Димы работает. Через год после его смерти всё ещё Марков их кормил и до сих пор кормит несколько проектов.
И, наконец, третья ипостась — его способность видеть и принимать людей разных взглядов. Для меня, человека, работающего в России во время войны, это самое близкое [в Дмитрии Маркове]. Мы любим всех огульно судить. Нам часто кажется, что мы такие замечательные и во всём правые, а с людьми вне нашего прекрасного круга и говорить не стоит. На фоне колоссальной травматичной разобщенности российского общества эта способность Маркова очень важна.
Он видел всех. Он человек, который мог пойти на митинг Навального, а потом бухать с десантником или с ментом на том же митинге пообщаться и увидеть в нем человека. Мне кажется, это очень важное умение, потому что, если части России не научатся говорить друг с другом, эта ужасная ситуация будет только ухудшаться. И излечит нас когда-нибудь только такое взаимное принятие, за которым придет и примирение, и прекращение векового круговорота насилия, из которого мы никак не можем выскочить.
Мне кажется, это самый важный урок Маркова, который, думаю, стоил ему жизни.
Между его гибелью и той финальной вспышкой, когда он всё-таки написал свой ответ и прочитал реакцию на него, я вижу прямую связь. Думаю, для него самого было очень важно, чтобы его принимали. И когда он понял, что это уже невозможно, что его человеческий, понятный, гуманный и абсолютно немилитаристский поступок вызывает шквал ненависти, — именно это во многом и приблизило его преждевременную смерть.
Важно учиться у него такому взгляду. Он умел объединять очень разных людей. Какую ни возьми проекцию: верующий и неверующий, либерал и консерватор — он оказывался где-то посередине. Он принимал всех и со всеми умел дружить.
— На обложке книги интересный портрет. Как будто бы Марков с лицом голубя, почему вы его выбрали?
— Это не голубь. Кстати, для меня большая загадка, почему сразу несколько человек посчитали, что это голубь. Это аист. И это опять же тема принятия — одна из ключевых для книги. Вначале, когда Дмитрия называли аистом, его это бесило, а потом всё совсем иначе обернулось.
Над этим портретом работал прекрасный дагестанский художник Мурад Халилов. И ему было тяжело, потому что вначале он хотел сделать простой человеческий портрет, и тот ему не давался. Мурад быстро написал фон, тельняшку, позу, а с лицом были проблемы. Он прочитал книгу и долго думал, а потом у него как-то в голове эта тема аиста щелкнула — и сразу всё сложилось.
Сам Марков бы понял смысл портрета. Это ключевая для него птица, и, конечно, Мурад очень мудро решил его изобразить таким образом. Я даже думал повесить эпиграф из Введенского:
и все смешливо озираясь
лепечут это мира аист
он одинок
и членист он ог
он сена стог
он бог
Аист — важный символ в этой книге, который, надеюсь, поймут все, кто ее дочитает до конца.
— В вашей книге есть только описания фотографий героя, самих фотографий нет. А почему так получилось?
— У меня возникли разногласия с семьей Маркова по ряду вопросов, связанных с этой биографией. В итоге я решил не просить у них фотографии.

[В книге Владимир Севриновский упоминает, что некоторые близкие Дмитрия Маркова выступали против публикации информации о гомосексуальности фотографа. Вот как автор объясняет свое решение всё-таки включить эту информацию в книгу:
«Сперва я хотел промолчать. Так было бы удобней для всех. Но чем дальше я продвигался по сюжету, тем больше убеждался, что без этого — вроде бы небольшого — элемента в истории Дмитрия остались бы зияющие лакуны, ведь без него нельзя понять ни его отношения со многими людьми, ни его искусство. Без упоминания этой стороны жизни Маркова, такой важной для него самого, вся книга приобрела бы сладковатый привкус вранья. Но нет. Он был тем, кем был, и жил полной жизнью, и любил, и мечтал, чтобы его принимали таким, какой он есть».]
И кроме того, сразу несколько людей мне сказали, что [для книги] всё-таки важен мой именно взгляд, важно было пересказать эти снимки так, как я их вижу. Книги Маркова, несмотря на то что он блистательно писал, всё-таки скорее фотоальбомы с текстами. И я понимал, что будет спекуляцией с моей стороны, если я свою книгу тоже превращу в его фотоальбом, но уже с моим текстом.
Надеюсь, что те, у кого вдруг нет прекрасных книг Маркова, прочитав эту биографию, их приобретут. Очень легко там найти фотографии, которые в книге упоминаются, и много других таких же потрясающих.
— В книге вы смотрите на Дмитрия не только как на фотографа, такого исключительно фиксатора реальности, но и как на отражение реальности. Что история Маркова говорит о современной России?
— Моя первая большая прозаическая книга была о России в целом, обо всех ее регионах. Следующую я написал про один регион — Дагестан. А сейчас, по сути, довел концентрацию до предела и сделал книгу об одном человеке, но при этом о человеке, в жизни которого отразилась вся Россия, тем более что он посетил многие регионы, а в некоторых успел пожить.
И он обладал поразительным даром, который бывает у очень хороших документалистов: оказываться в нужном месте в нужное время. Иногда даже практически против своего желания. Когда он переселялся в Псков, например, он не мог предугадать, что в 2014 году окажется в гуще международного скандала и примет активное участие в историческом событии [Речь идет о событиях 2014 года, когда в Пскове проходили похороны военнослужащих 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, погибших во время боевых действий на востоке Украины. Российские власти тогда отрицали присутствие своих военных на территории Украины, поэтому похороны были «закрытыми». Дмитрий Марков, живший в то время в Пскове, документировал происходящее для агентства Reuters. — Прим. авт.].
Конечно, мне было важно показать не только Маркова, но и Россию. В книге много внимания уделено другим героям — это ведь тоже его взгляд: посмотрите инстаграм Дмитрия, там почти нет селфи, в основном портреты и истории других людей. И, когда ты читаешь про них, начинаешь понимать и Маркова, и страну — всё это существует вместе.
Не хочется говорить клише в духе «герой нашего времени», но, наверное, точнее про него сказать невозможно. Да, он герой нашего времени, это время в его биографии потрясающе отразилось. И эта биография дает возможность отрефлексировать всю судьбу современной России, потому что он застал и самое ее начало, и нынешнее время, когда всё подошло к такой трагической, но логичной развязке.
— Я вас спрошу тогда про другое клише. В комментариях иногда пишут, что он занимался «чернухой». Что его фотографии — это вот такое выпячивание самого неприятного. У вас есть ответ на такие комментарии?
— Я советую таким людям немножко проехаться по провинции — вы увидите вещи гораздо хуже. И, главное, мне кажется, странно его снимки воспринимать как какой-то ужас, «чернуху», потому что Марков занимался чем-то противоположным. Я бы не сказал даже, что его работа — объективное отображение реальности. Как и работа любого художника, это эстетизированное отражение реальности. Люди [на его фотографиях] красивые. „
Человек, который ценит творчество Маркова, может встретить кого-то из его героев в жизни и либо просто не заметить, либо перейти на другую сторону улицы, потому что не захочет с ним общаться.
Но на фотографиях Маркова на этих людей можно любоваться.
Когда Марков работал с подростками из Бельского Устья, там некоторые страдали от энуреза (непроизвольное мочеиспускание. — Прим. авт.). Соответственно, приходилось менять простыни. И вот эти простыни кто-то из ребят забивал в угол, они там воняли, их потом приходилось буквально выковыривать. Если бы Марков занимался «чернухой», он бы снял в углу эту грязную простыню в пятнах мочи. Но он снял другое — как эти простыни сушатся на улице, на ветру, и это фотография изумительной красоты. Ты любуешься и даже не думаешь о том, что было до того: что Марков чуть раньше вынужден был дышать вонью, возиться со всем этим… А потом он вывесил эти простыни и как будто добавил в мир немного красоты.
— Марков учился у Александра Лапина, которого вы в книге описываете как последнего настоящего фото-гуру. А может ли появиться какой-нибудь другой Марков без Лапина?
— Другой Марков, на мой взгляд, не нужен, как не нужен другой Пушкин, другой Толстой, потому что Марков один в своем роде, как любой выдающийся талант, он уникален и не надо его бездумно копировать. Есть фотографы, на мой взгляд, вполне с ним сопоставимые по таланту, но другие.
Когда Дудь его спрашивал, кого вы выделите из коллег, он назвал Алексея Васильева. И если вы посмотрите фотографии этого, на мой взгляд, виртуознейшего якутского фотографа, то поймете, что да, они другие, и хорошо, что они другие, но он точно так же видит красоту и поэзию в своей прекрасной республике.
— Если попытаться экранизировать жизнь Дмитрия, например, по вашей книге, какие эпизоды в ней ключевые?
— Кульминацию книги — главу «Королева ветоши» — в кино, возможно, сложнее передать, чем в тексте, но это уже задача режиссера. Потому что там всё сходится воедино. Жизнь Маркова, при всей ее хаотичности, очень гармонично выстроена с литературно-художественной точки зрения. В этом нет моей особой заслуги как автора — просто так сложилось.
Или вот в самом начале эпизод с кинотеатром в Пушкино, на мой взгляд, фантастический. Невозможно представить, чтобы такое вот творилось, да еще и под эгидой каких-то чиновничьих проектов официальных.
Или абсолютно кинематографичная история, как он в ярости прогоняет ухажера своей подруги… Многое можно перечислять, но это уже будут спойлеры.
— В книге есть упоминания сексуализированного насилия, с которым Дмитрий Марков столкнулся в детстве. Это известно с его слов?
— Да. Для него было важно рассказать про эти два эпизода. Очевидно, они не прошли бесследно, если он потом о них вспоминал.
— Давайте поговорим о реакции на вашу книгу. Вас что-то удивило в ней?
— Начнем с того, что реакций на мою книгу я практически не видел. Ее прочитало еще мало людей. У тех, кто читал, реакция была в основном положительная, мне очень понравилась рецензия Константина Кропоткина.
Что касается реакции на известный материал «Медузы» [речь идет о публикации, где говорится о том, что в книге был сделан «каминг-аут» Маркова как гомосексуального человека. — Прим. авт.], пусть это будет на их совести. Да, как и для любого человека, для Маркова ориентация была важной частью жизни. Но мне обидно, когда, не читая книгу, из нее выхватывают только это. Как будто единственное, что может интересовать в жизни Дмитрия, — его ориентация, а всё остальное никому не нужно. Я бы понял, если б это сделал портал, специализирующийся на тематике ЛГБТ, — для них это, конечно, особенно важно, и я благодарен представителям квир-сообщества, которые меня поддержали. Но когда это делает «Медуза»… Не знаю, на мой взгляд, это было не очень правильное решение. В книге есть и по-настоящему острые моменты, потому что Марков не был святым. Если бы из контекста выхватили какой-нибудь другой эпизод и так же отбросили всё остальное, реакция, возможно, была бы еще жестче.
Надеюсь, что, когда люди будут читать книгу, они воспримут ориентацию Маркова просто как один из многих элементов его жизни. Это важный факт, который необходим, чтобы понять героя. Но я хотел, чтобы он вошел в культуру без скандала.
— Как вы считаете, этично ли аутить героя после смерти?
— Узнав о гомосексуальности своего героя, я обратился за консультациями к представителям квир-сообщества и изучил мировой опыт. На Западе посмертное раскрытие ориентации происходит нередко, хоть и сопровождается до сих пор дискуссиями. Уподоблять его аутингу, который может быть только при жизни, некорректно. Мне понятна позиция Гэбриэла Ротелло, который упрекнул критиков в двуличии: сперва газета Daily News обругала его за неуважение к памяти Малькольма Форбса из-за рассказа о его гомосексуальности, а вскоре вышла с передовицей о том, что Грета Гарбо перед смертью страдала алкоголизмом. „
В последние два года о Дмитрии писали многое, в том числе и нелицеприятные факты, о которых он сам публично не заявлял. Неужели именно гомосексуальность так его порочит, что только о ней и надо молчать?
Марков чувствовал потребность сообщать друзьям о своей ориентации. Об этом рассказывали знавшие его и в начале 2000-х, и в конце 2010-х. Ему было важно, чтобы его принимали таким, какой он есть. В итоге это было, по сути, секретом полишинеля. Еще до поста «Медузы» под анонсом книги в фейсбуке появились вопросы — будет ли раскрыта эта тема? Люди заранее готовились возмущаться, поднимать скандал, не обнаружив ее в биографии. Умолчание не только исказило бы личность героя, но и показало бы всем, что я считаю эту его ипостась постыдной. И вот за это меня бы упрекали уже справедливо.
— Вы видели публикацию в фейсбуке художника Федора Павлова-Андреевича? И то, что писал журналист Митя Алешковский?
Они оба довольно резко отреагировали на публикации о гомосексуальности Маркова. И Алешковский, например, пишет, что «делать вид, что гомосексуальность составляла основу Диминого мировоззрения, — совершенно ошибочно и непростительно».
— Я с ним абсолютно согласен. Думаю, если бы Митя и Федор просто прочитали эту книгу, они бы отнеслись, скорее всего, с пониманием, потому что ничего противоречащего их взгляду в книге нет. Гомосексуальности героя посвящено, мне кажется, около 1% текста. А остальные 99% вообще о другом.
— Алешковский в дискуссиях в фейсбуке также написал, что люди, знавшие Диму, не читают биографию написанную человеком, который Диму не знал.
— Я знаю друзей Димы Маркова, которые уже заказали книгу и очень ее ждут. Одна и вовсе стала первой читательницей черновика, еще до редактора. Если человек не хочет читать, это его право. Но зачем осуждать, не читая? „
Мне кажется, что, с одной стороны, плохо, что я не знал Диму, но с другой стороны, это дает мне определенное преимущество.
Я был чистый лист, tabula rasa. Когда очень разные, непохожие люди мне про него рассказывали, я не пропускал это через фильтр своей предвзятости, а пытался реконструировать его личность с нуля, она развивалась по мере работы, как живой человек. Мне хочется верить, что у меня получилось. Есть много случаев, когда хорошие биографии писали те, кто не знал человека, жил в другой стране или в другую эпоху, так что этого аргумента я не принимаю.
— А с родственниками Дмитрия почему у вас в итоге случились разногласия?
— Я общался с его сестрой и ей признателен, потому что она сообщила много важного, прочитала книгу и помогла исправить некоторые неточности. Думаю, она поняла, что я вложил в работу много души. Это очень печальная ситуация: ты уважаешь человека, понимаешь его мотивацию, но всё равно вы не можете договориться [сестра Дмитрия Маркова не хотела, чтобы в книге была информация о его гомосексуальности. — Прим. авт.]. Я считаю, если берешься рассказывать, да еще и такую важную историю, нельзя делать так, чтобы книга превращалась во вранье. А изъятие определенных фрагментов, конечно, приводит к тому, что вся жизнь Дмитрия искажается. Для меня было мучительно не соглашаться с Татьяной. Если б я столько не вложил в эту книгу, я бы, наверное, от нее просто бы отказался.
— У художника Павлова-Андреевича есть такой аргумент против этого «каминг-аута»: «Вы посмертно лишите Диму доступа к его огромной аудитории в России. Потому что если сегодня Димины книги там еще криво-косо можно заказать (и организовать его выставку, чем и занимается его семья, — и вы оказали ей отличную услугу!), то сейчас, post mortem, вы сделаете Диму нелегалом, пришив его к запрещенному несуществующему движению». Что вы про это думаете?
— Я категорически не согласен. Нет такого аргумента, над которым бы я долго и напряженно не думал. Мы сейчас живем, слава богу, не в середине XX века, когда можно было книги сжечь и люди не могли их читать до падения режима. Фотографии Димы как были легко доступны любому, который имеет доступ в интернет, так и будут доступны. Что же до печатных изданий, даже куда более острые книги купить не проблема.
Марков с точки зрения российской власти был «правильным геем» — несмотря на открытость перед близкими, он публично не афишировал свою ориентацию и был против гей-парадов. Такие же люди есть в Госдуме, и все про них знают. Уверен, что книги Димы всё так же будут продаваться. Думаю, их тиражи на волне нового интереса только увеличатся.
— Еще хотел напоследок спросить: может быть, пока вы работали над этой книгой, вы заметили какие-то устойчивые заблуждения о Маркове? Что, на ваш взгляд, люди чаще всего в нем не понимают?
— Как это часто бывает с известными людьми, в воображении у многих существует не сам человек, а созданная вокруг него легенда. И каждый лепит эту легенду по-своему. В особенности это касается Маркова — человека крайне амбивалентного. Люди, в том числе те, кто хорошо его знал, рассказывают о нем противоположные вещи: одни говорят, что он ненавидел режим, другие — что он «перековался» и был «за наших».
И каждый тянет его на свою сторону. Потому что даже люди, которые знали его много лет, — к вопросу о том, хорошо это или плохо, что я не был с ним знаком, — всё равно пропускают его через собственное восприятие, подгоняют под свою картину мира, иногда слишком простую.
А он был сложным человеком, он не помещался в простые рамки, этим он и интересен. Я попытался отразить в книге его противоречивость, его готовность вместить всё. Важно показать его живым человеком, а не каким-то памятником. В книге есть образ, связанный с одной из его фотографий: огромный нелепый ленинский монумент, а под ним сидит мальчик с мобильником и смотрит в другую сторону. Воображаемый забронзовевший Марков — это такой вот монумент, у которого до сих пор сидит мальчик, его творчество живет и развивается, и я попробовал его понять.
Конечно, на этом пути я во многом потерпел поражение, какие-то лакуны так и остались незаполненными. Это закономерно и, как ни странно, правильно. Потому что и Марков постоянно терпел поражения. Мне даже нравится, что эта книга, с ее уже непростой судьбой, в чем-то на него похожа. Наверное, так и должно быть.
Влад Докшин

Через два года после гибели Дмитрия Маркова — одного из самых знаковых фотографов современной России — издательство Freedom Letters выпустило его биографию. Ее автор, журналист Владимир Севриновский, называет свою работу не просто портретом Маркова, а хроникой современной России — от распада СССР до войны с Украиной. Однако автора начали критиковать за то, что он взялся писать о человеке, с которым не был знаком лично, и упрекать в раскрытии сексуальной ориентации фотографа после его смерти. «Ветер» поговорил с Севриновским о Маркове, его взгляде на фотографию и о неожиданной реакции на книгу.

Текст был впервые опубликован на сайте издания «Ветер».
— Изначально вы собирались написать о Маркове лишь статью. Почему эта история вас так захватила, что в итоге получилась книга?
— Просто, что называется, случился мэтч. Любой журналист, исследователь знает, что, когда ты пишешь материал, есть временные рамки, которые не позволяют погрузиться глубже в историю, ради которой ты приехал. А мне всегда хотелось пойти по возможности до конца. Это подход, которому учит в кинодокументалистике Марина Разбежкина [режиссер-документалист, основатель и руководитель Школы документального кино и театра. — Прим. авт.].
Она считает, что документалистика — это не просто пришел, снял историю — и до свидания. Ты должен вжиться, войти в ту самую зону змеи [термин, придуманный Разбежкиной, который означает «личное пространство». — Прим. авт.], наблюдать изнутри, максимально подробно, и часто при таком подходе картина полностью меняется.
Начав работать над материалом про Дмитрия Маркова, я понял, что этот человек гораздо важнее, чем мне казалось. В том числе и лично для меня. В его жизни есть ответы на вопросы, которые меня волнуют.
Первый месяц работы у меня не было даже мысли о книге, я просто писал очередную статью. Но, общаясь с людьми, я понял, что не лезет это в формат статьи, нужно что-то большее. Когда я этот материал принес в «Такие дела», мне сказали: «Ты, может, сам этого не понял, но ты пишешь книгу, и давай-ка ты ее доделаешь».
И я год работал над книгой. Насколько мне это было важно, лучше всего говорит то, что даже в момент, когда я и так был перегружен, потому что сейчас для России крайне важное, ключевое время, я всё равно почти каждый день садился и работал над историей Маркова. Как ни странно, история человека, которого уже нет, оказалась даже важнее, чем то, чем я занимался всё остальное время.
— Если я правильно понимаю метод Разбежкиной, это прежде всего глубокое длительное наблюдение. Как такой подход может работать с человеком, которого вы не знали при жизни? Как вы в этом смысле выстраивали работу с источниками?
— Над этой книгой я работал так же, как и над другими историями, я всегда беру материалы из самых разных источников: взятые мной интервью, личные наблюдения, научные статьи, а потом их свожу и сортирую по темам, ищу связи. В итоге у меня получился огромный объем сырой информации. Думаю, больше, чем «Война и мир».
Было несколько главных источников. Во-первых, соцсети и книги самого Дмитрия. Он любил рассказывать о своей жизни. Плюс я взял около 40 достаточно глубоких интервью. Некоторые беседы длились месяцами: я мог поговорить с человеком, потом узнать новые факты, снова к нему вернуться. И так несколько раз. К счастью, с некоторыми людьми сложилось что-то вроде партнерства. Они мне колоссально помогли. У них принципиально разные взгляды, и я уверен: Дмитрию бы понравилось, что память о нем сохранили такие разные люди.
Понятно, что с живым героем этот метод работает иначе, потому что в документальном кино ты просто, условно, ходишь за ним. Но и здесь погружение тоже срабатывает: зачастую человек, с которым ты общаешься три-четыре месяца, в итоге говорит тебе совсем другие вещи, не те, что при первой встрече. И это гораздо интереснее: всё скрытое постепенно поднимается на поверхность. Сюжет самой книги, как ни странно, продолжается до сих пор: всё не закончилось с последней точкой, с некоторыми персонажами потрясающие метаморфозы происходят прямо сейчас. И это, конечно, похоже на Диму Маркова: его истории тоже почти никогда не заканчивались там, где он ставил точку или делал кадр.
— Вы сказали, что изначально недооценили личность Маркова и по-настоящему поняли его уже в процессе работы. Как бы вы описали его человеку, который о нем не слышал, и почему вы считаете, что его фигура так важна?
— Я о нем знал то, что знают абсолютно все: он выдающийся фотограф. Наверное, главный фотограф России того времени, которое, по сути, не закончилось и сейчас. Поразительно, что с началом войны многие его снимки поменяли смысл и сейчас воспринимаются иначе. Его искусство, эти «картинки», как он сам их называл, после смерти автора продолжают развиваться.
Например, знаменитый снимок, где белокурый мальчик в берете стоит в окружении десантников. Кадр абсолютно по-другому сейчас смотрится, хотя был снят давно.
А уж его фотографии, снятые после начала вторжения, когда он вроде бы молчал… Ты просто видишь парня, который сидит в вагоне, и у него на лице столько всего написано. И эта толпа снаружи, которая на него не смотрит, и женщина, глядящая в кадр… Можно снять фильм, и он не будет выражать столько, сколько эта обманчиво простая фотография. Казалось бы, он всего-то снял человека напротив себя в вагоне, но нет.
Потом я узнал, что сам Дмитрий видел свою главную роль не в фотографии, а в волонтерстве. И это еще одна потрясающая, очень противоречивая ипостась.
Пока я ее изучал, мое мнение о Маркове несколько раз менялось, там такие были эмоциональные качели. Сначала видишь, что человек-то молодец, прекрасные вещи делал. Но потом такие ужасы начинаются… А затем начинаешь понимать уже на другом уровне, о чем всё это было на самом деле. По сути, он — далеко не идеально, как умел, — давал воспитанникам свободу. И даже если кто-то распорядился этой свободой не лучшим образом, у него хотя бы была возможность. Я говорю о тех подростках из интерната в Бельском Устье [деревня в Псковской области, где расположен детский дом. — Прим. авт.], с которыми он работал в деревне Федково.
Впоследствии он собирал для благотворительных организаций очень серьезные деньги. [Дмитрий Марков с 2007 года сотрудничал с благотворительной организацией «Росток», помогающей воспитанникам коррекционных детских домов, а позже был воспитателем в созданной ею «детской деревне» Федково — проекте по социальной адаптации подростков из интерната в Бельском Устье. — Прим. авт.]. Когда я общался с руководителем «Ростка» Алексеем Михайлюком, он мне сказал, что фонд до сих пор на деньги Димы работает. Через год после его смерти всё ещё Марков их кормил и до сих пор кормит несколько проектов.
И, наконец, третья ипостась — его способность видеть и принимать людей разных взглядов. Для меня, человека, работающего в России во время войны, это самое близкое [в Дмитрии Маркове]. Мы любим всех огульно судить. Нам часто кажется, что мы такие замечательные и во всём правые, а с людьми вне нашего прекрасного круга и говорить не стоит. На фоне колоссальной травматичной разобщенности российского общества эта способность Маркова очень важна.
Он видел всех. Он человек, который мог пойти на митинг Навального, а потом бухать с десантником или с ментом на том же митинге пообщаться и увидеть в нем человека. Мне кажется, это очень важное умение, потому что, если части России не научатся говорить друг с другом, эта ужасная ситуация будет только ухудшаться. И излечит нас когда-нибудь только такое взаимное принятие, за которым придет и примирение, и прекращение векового круговорота насилия, из которого мы никак не можем выскочить.
Мне кажется, это самый важный урок Маркова, который, думаю, стоил ему жизни.
Между его гибелью и той финальной вспышкой, когда он всё-таки написал свой ответ и прочитал реакцию на него, я вижу прямую связь. Думаю, для него самого было очень важно, чтобы его принимали. И когда он понял, что это уже невозможно, что его человеческий, понятный, гуманный и абсолютно немилитаристский поступок вызывает шквал ненависти, — именно это во многом и приблизило его преждевременную смерть.
Важно учиться у него такому взгляду. Он умел объединять очень разных людей. Какую ни возьми проекцию: верующий и неверующий, либерал и консерватор — он оказывался где-то посередине. Он принимал всех и со всеми умел дружить.
— На обложке книги интересный портрет. Как будто бы Марков с лицом голубя, почему вы его выбрали?
— Это не голубь. Кстати, для меня большая загадка, почему сразу несколько человек посчитали, что это голубь. Это аист. И это опять же тема принятия — одна из ключевых для книги. Вначале, когда Дмитрия называли аистом, его это бесило, а потом всё совсем иначе обернулось.
Над этим портретом работал прекрасный дагестанский художник Мурад Халилов. И ему было тяжело, потому что вначале он хотел сделать простой человеческий портрет, и тот ему не давался. Мурад быстро написал фон, тельняшку, позу, а с лицом были проблемы. Он прочитал книгу и долго думал, а потом у него как-то в голове эта тема аиста щелкнула — и сразу всё сложилось.
Сам Марков бы понял смысл портрета. Это ключевая для него птица, и, конечно, Мурад очень мудро решил его изобразить таким образом. Я даже думал повесить эпиграф из Введенского:
и все смешливо озираясь
лепечут это мира аист
он одинок
и членист он ог
он сена стог
он бог
Аист — важный символ в этой книге, который, надеюсь, поймут все, кто ее дочитает до конца.
— В вашей книге есть только описания фотографий героя, самих фотографий нет. А почему так получилось?
— У меня возникли разногласия с семьей Маркова по ряду вопросов, связанных с этой биографией. В итоге я решил не просить у них фотографии.

[В книге Владимир Севриновский упоминает, что некоторые близкие Дмитрия Маркова выступали против публикации информации о гомосексуальности фотографа. Вот как автор объясняет свое решение всё-таки включить эту информацию в книгу:
«Сперва я хотел промолчать. Так было бы удобней для всех. Но чем дальше я продвигался по сюжету, тем больше убеждался, что без этого — вроде бы небольшого — элемента в истории Дмитрия остались бы зияющие лакуны, ведь без него нельзя понять ни его отношения со многими людьми, ни его искусство. Без упоминания этой стороны жизни Маркова, такой важной для него самого, вся книга приобрела бы сладковатый привкус вранья. Но нет. Он был тем, кем был, и жил полной жизнью, и любил, и мечтал, чтобы его принимали таким, какой он есть».]
И кроме того, сразу несколько людей мне сказали, что [для книги] всё-таки важен мой именно взгляд, важно было пересказать эти снимки так, как я их вижу. Книги Маркова, несмотря на то что он блистательно писал, всё-таки скорее фотоальбомы с текстами. И я понимал, что будет спекуляцией с моей стороны, если я свою книгу тоже превращу в его фотоальбом, но уже с моим текстом.
Надеюсь, что те, у кого вдруг нет прекрасных книг Маркова, прочитав эту биографию, их приобретут. Очень легко там найти фотографии, которые в книге упоминаются, и много других таких же потрясающих.
— В книге вы смотрите на Дмитрия не только как на фотографа, такого исключительно фиксатора реальности, но и как на отражение реальности. Что история Маркова говорит о современной России?
— Моя первая большая прозаическая книга была о России в целом, обо всех ее регионах. Следующую я написал про один регион — Дагестан. А сейчас, по сути, довел концентрацию до предела и сделал книгу об одном человеке, но при этом о человеке, в жизни которого отразилась вся Россия, тем более что он посетил многие регионы, а в некоторых успел пожить.
И он обладал поразительным даром, который бывает у очень хороших документалистов: оказываться в нужном месте в нужное время. Иногда даже практически против своего желания. Когда он переселялся в Псков, например, он не мог предугадать, что в 2014 году окажется в гуще международного скандала и примет активное участие в историческом событии [Речь идет о событиях 2014 года, когда в Пскове проходили похороны военнослужащих 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, погибших во время боевых действий на востоке Украины. Российские власти тогда отрицали присутствие своих военных на территории Украины, поэтому похороны были «закрытыми». Дмитрий Марков, живший в то время в Пскове, документировал происходящее для агентства Reuters. — Прим. авт.].
Конечно, мне было важно показать не только Маркова, но и Россию. В книге много внимания уделено другим героям — это ведь тоже его взгляд: посмотрите инстаграм Дмитрия, там почти нет селфи, в основном портреты и истории других людей. И, когда ты читаешь про них, начинаешь понимать и Маркова, и страну — всё это существует вместе.
Не хочется говорить клише в духе «герой нашего времени», но, наверное, точнее про него сказать невозможно. Да, он герой нашего времени, это время в его биографии потрясающе отразилось. И эта биография дает возможность отрефлексировать всю судьбу современной России, потому что он застал и самое ее начало, и нынешнее время, когда всё подошло к такой трагической, но логичной развязке.
— Я вас спрошу тогда про другое клише. В комментариях иногда пишут, что он занимался «чернухой». Что его фотографии — это вот такое выпячивание самого неприятного. У вас есть ответ на такие комментарии?
— Я советую таким людям немножко проехаться по провинции — вы увидите вещи гораздо хуже. И, главное, мне кажется, странно его снимки воспринимать как какой-то ужас, «чернуху», потому что Марков занимался чем-то противоположным. Я бы не сказал даже, что его работа — объективное отображение реальности. Как и работа любого художника, это эстетизированное отражение реальности. Люди [на его фотографиях] красивые. „
Человек, который ценит творчество Маркова, может встретить кого-то из его героев в жизни и либо просто не заметить, либо перейти на другую сторону улицы, потому что не захочет с ним общаться.
Но на фотографиях Маркова на этих людей можно любоваться.
Когда Марков работал с подростками из Бельского Устья, там некоторые страдали от энуреза (непроизвольное мочеиспускание. — Прим. авт.). Соответственно, приходилось менять простыни. И вот эти простыни кто-то из ребят забивал в угол, они там воняли, их потом приходилось буквально выковыривать. Если бы Марков занимался «чернухой», он бы снял в углу эту грязную простыню в пятнах мочи. Но он снял другое — как эти простыни сушатся на улице, на ветру, и это фотография изумительной красоты. Ты любуешься и даже не думаешь о том, что было до того: что Марков чуть раньше вынужден был дышать вонью, возиться со всем этим… А потом он вывесил эти простыни и как будто добавил в мир немного красоты.
Или вот в самом начале эпизод с кинотеатром в Пушкино, на мой взгляд, фантастический. Невозможно представить, чтобы такое вот творилось, да еще и под эгидой каких-то чиновничьих проектов официальных.
Или абсолютно кинематографичная история, как он в ярости прогоняет ухажера своей подруги… Многое можно перечислять, но это уже будут спойлеры.
— В книге есть упоминания сексуализированного насилия, с которым Дмитрий Марков столкнулся в детстве. Это известно с его слов?
— Да. Для него было важно рассказать про эти два эпизода. Очевидно, они не прошли бесследно, если он потом о них вспоминал.
— Давайте поговорим о реакции на вашу книгу. Вас что-то удивило в ней?
— Начнем с того, что реакций на мою книгу я практически не видел. Ее прочитало еще мало людей. У тех, кто читал, реакция была в основном положительная, мне очень понравилась рецензия Константина Кропоткина.
Что касается реакции на известный материал «Медузы» [речь идет о публикации, где говорится о том, что в книге был сделан «каминг-аут» Маркова как гомосексуального человека. — Прим. авт.], пусть это будет на их совести. Да, как и для любого человека, для Маркова ориентация была важной частью жизни. Но мне обидно, когда, не читая книгу, из нее выхватывают только это. Как будто единственное, что может интересовать в жизни Дмитрия, — его ориентация, а всё остальное никому не нужно. Я бы понял, если б это сделал портал, специализирующийся на тематике ЛГБТ, — для них это, конечно, особенно важно, и я благодарен представителям квир-сообщества, которые меня поддержали. Но когда это делает «Медуза»… Не знаю, на мой взгляд, это было не очень правильное решение. В книге есть и по-настоящему острые моменты, потому что Марков не был святым. Если бы из контекста выхватили какой-нибудь другой эпизод и так же отбросили всё остальное, реакция, возможно, была бы еще жестче.
Надеюсь, что, когда люди будут читать книгу, они воспримут ориентацию Маркова просто как один из многих элементов его жизни. Это важный факт, который необходим, чтобы понять героя. Но я хотел, чтобы он вошел в культуру без скандала.
— Как вы считаете, этично ли аутить героя после смерти?
— Узнав о гомосексуальности своего героя, я обратился за консультациями к представителям квир-сообщества и изучил мировой опыт. На Западе посмертное раскрытие ориентации происходит нередко, хоть и сопровождается до сих пор дискуссиями. Уподоблять его аутингу, который может быть только при жизни, некорректно. Мне понятна позиция Гэбриэла Ротелло, который упрекнул критиков в двуличии: сперва газета Daily News обругала его за неуважение к памяти Малькольма Форбса из-за рассказа о его гомосексуальности, а вскоре вышла с передовицей о том, что Грета Гарбо перед смертью страдала алкоголизмом. „
В последние два года о Дмитрии писали многое, в том числе и нелицеприятные факты, о которых он сам публично не заявлял. Неужели именно гомосексуальность так его порочит, что только о ней и надо молчать?
Марков чувствовал потребность сообщать друзьям о своей ориентации. Об этом рассказывали знавшие его и в начале 2000-х, и в конце 2010-х. Ему было важно, чтобы его принимали таким, какой он есть. В итоге это было, по сути, секретом полишинеля. Еще до поста «Медузы» под анонсом книги в фейсбуке появились вопросы — будет ли раскрыта эта тема? Люди заранее готовились возмущаться, поднимать скандал, не обнаружив ее в биографии. Умолчание не только исказило бы личность героя, но и показало бы всем, что я считаю эту его ипостась постыдной. И вот за это меня бы упрекали уже справедливо.
— Вы видели публикацию в фейсбуке художника Федора Павлова-Андреевича? И то, что писал журналист Митя Алешковский?
Они оба довольно резко отреагировали на публикации о гомосексуальности Маркова. И Алешковский, например, пишет, что «делать вид, что гомосексуальность составляла основу Диминого мировоззрения, — совершенно ошибочно и непростительно».
— Я с ним абсолютно согласен. Думаю, если бы Митя и Федор просто прочитали эту книгу, они бы отнеслись, скорее всего, с пониманием, потому что ничего противоречащего их взгляду в книге нет. Гомосексуальности героя посвящено, мне кажется, около 1% текста. А остальные 99% вообще о другом.
— Алешковский в дискуссиях в фейсбуке также написал, что люди, знавшие Диму, не читают биографию написанную человеком, который Диму не знал.
— Я знаю друзей Димы Маркова, которые уже заказали книгу и очень ее ждут. Одна и вовсе стала первой читательницей черновика, еще до редактора. Если человек не хочет читать, это его право. Но зачем осуждать, не читая? „
Мне кажется, что, с одной стороны, плохо, что я не знал Диму, но с другой стороны, это дает мне определенное преимущество.
Я был чистый лист, tabula rasa. Когда очень разные, непохожие люди мне про него рассказывали, я не пропускал это через фильтр своей предвзятости, а пытался реконструировать его личность с нуля, она развивалась по мере работы, как живой человек. Мне хочется верить, что у меня получилось. Есть много случаев, когда хорошие биографии писали те, кто не знал человека, жил в другой стране или в другую эпоху, так что этого аргумента я не принимаю.
— А с родственниками Дмитрия почему у вас в итоге случились разногласия?
— Я общался с его сестрой и ей признателен, потому что она сообщила много важного, прочитала книгу и помогла исправить некоторые неточности. Думаю, она поняла, что я вложил в работу много души. Это очень печальная ситуация: ты уважаешь человека, понимаешь его мотивацию, но всё равно вы не можете договориться [сестра Дмитрия Маркова не хотела, чтобы в книге была информация о его гомосексуальности. — Прим. авт.]. Я считаю, если берешься рассказывать, да еще и такую важную историю, нельзя делать так, чтобы книга превращалась во вранье. А изъятие определенных фрагментов, конечно, приводит к тому, что вся жизнь Дмитрия искажается. Для меня было мучительно не соглашаться с Татьяной. Если б я столько не вложил в эту книгу, я бы, наверное, от нее просто бы отказался.
— У художника Павлова-Андреевича есть такой аргумент против этого «каминг-аута»: «Вы посмертно лишите Диму доступа к его огромной аудитории в России. Потому что если сегодня Димины книги там еще криво-косо можно заказать (и организовать его выставку, чем и занимается его семья, — и вы оказали ей отличную услугу!), то сейчас, post mortem, вы сделаете Диму нелегалом, пришив его к запрещенному несуществующему движению». Что вы про это думаете?
— Я категорически не согласен. Нет такого аргумента, над которым бы я долго и напряженно не думал. Мы сейчас живем, слава богу, не в середине XX века, когда можно было книги сжечь и люди не могли их читать до падения режима. Фотографии Димы как были легко доступны любому, который имеет доступ в интернет, так и будут доступны. Что же до печатных изданий, даже куда более острые книги купить не проблема.
Марков с точки зрения российской власти был «правильным геем» — несмотря на открытость перед близкими, он публично не афишировал свою ориентацию и был против гей-парадов. Такие же люди есть в Госдуме, и все про них знают. Уверен, что книги Димы всё так же будут продаваться. Думаю, их тиражи на волне нового интереса только увеличатся.
— Еще хотел напоследок спросить: может быть, пока вы работали над этой книгой, вы заметили какие-то устойчивые заблуждения о Маркове? Что, на ваш взгляд, люди чаще всего в нем не понимают?
— Как это часто бывает с известными людьми, в воображении у многих существует не сам человек, а созданная вокруг него легенда. И каждый лепит эту легенду по-своему. В особенности это касается Маркова — человека крайне амбивалентного. Люди, в том числе те, кто хорошо его знал, рассказывают о нем противоположные вещи: одни говорят, что он ненавидел режим, другие — что он «перековался» и был «за наших».
И каждый тянет его на свою сторону. Потому что даже люди, которые знали его много лет, — к вопросу о том, хорошо это или плохо, что я не был с ним знаком, — всё равно пропускают его через собственное восприятие, подгоняют под свою картину мира, иногда слишком простую.
А он был сложным человеком, он не помещался в простые рамки, этим он и интересен. Я попытался отразить в книге его противоречивость, его готовность вместить всё. Важно показать его живым человеком, а не каким-то памятником. В книге есть образ, связанный с одной из его фотографий: огромный нелепый ленинский монумент, а под ним сидит мальчик с мобильником и смотрит в другую сторону. Воображаемый забронзовевший Марков — это такой вот монумент, у которого до сих пор сидит мальчик, его творчество живет и развивается, и я попробовал его понять.
Конечно, на этом пути я во многом потерпел поражение, какие-то лакуны так и остались незаполненными. Это закономерно и, как ни странно, правильно. Потому что и Марков постоянно терпел поражения. Мне даже нравится, что эта книга, с ее уже непростой судьбой, в чем-то на него похожа. Наверное, так и должно быть.
Влад Докшин

Жители города Кольчугино Владимирской области выступили против закрытия родильного отделения в местной больнице. Они выходят на протестные акции и написали открытое письмо президенту. А еще они запустили флешмоб с хэштегом «рожаю в поле». Так они ответили местному депутату-единороссу, который сравнил медицинскую помощь в Кольчугино с родами в поле. Издание «Ветер» поговорило с жителями Кольчугино, которые рассказали, что чиновники десятилетиями не выделяли средств на роддом, даже горячая вода здесь шла с перебоями. Местные ремонтировали отделение за свой счет.

Текст был впервые опубликован на сайте проекта «Ветер».
«На излете своих возможностей»
Женщины, прижимающие к себе младенцев и сидящие на полях, в окружении коров и тракторов, — такие картинки с помощью нейросетей создают жители города Кольчугино во Владимирской области. Иллюстрации сопровождают хештегом «Рожаю в поле». На это в начале февраля обратило внимание издание «7х7» и другие СМИ. По наблюдению «Ветра», ироничные ИИ-картинки о родах в Кольчугино стали появляться еще в январе, например, в Telegram и во «ВКонтакте».
Так в соцсетях реагируют на слова депутата-единоросса Сергея Телегина из регионального Заксобрания — он же главврач роддома №2 во Владимире. На встрече с беременными жительницами Кольчугино 15 января Телегин сравнил оказание медпомощи в городе с родами в поле. «Роды — это физиологический процесс. И конечно, женщина раньше рожала в поле. Помощь никто никогда не оказывал, как случилось, так и случилось. Никто ее не осматривал, зашили, не зашили, ножки сложила и пошла дальше. А какая была материнская смертность! Это мохнатые, далекие года. Вот на сегодняшний момент кольчугинский родильный дом — это физиологический прием родов, где помощь фактически при ургентности состояния оказать не могут. Рожают женщины, которые приехали, родили, без медицинской фактически помощи», — заявил депутат. При этом он сказал, что персонал родильного отделения в больнице Кольчугино находится «на излете своих физических возможностей».
От жалоб в соцсетях до письма Путину
В конце января в крупном локальном сообществе «Подслушано Кольчугино» опубликовали письмо, подписанное 42-летней «Ксенией С.», живущей, по ее словам, в поселке в 12 километрах от города. Автор предупредила, что закрывать родильное отделение в местной больнице — «преступно и смертельно опасно». Письмо привлекло внимание многих местных жителей. „
«Ксения» рассказала, что единственную дочку год назад она рожала именно в местном роддоме, и объяснила, что жители Кольчугино лишаются доступной квалифицированной акушерской помощи.
«Нам предлагают ехать рожать в город Александров и районный центр во Владимире. Больница Александрова находится на расстоянии 64 км от города Кольчугино, от района еще дальше. Это в среднем 1 час 20 минут быстрой езды на личном автомобиле. А два родильных дома во Владимире находятся на расстоянии почти 100 км от нашего города и района. Это от 1,5 часов езды. Роддома для нас станут в прямом смысле недоступными», — отмечалось в посте.
О закрытии сразу двух родильных отделений — в больницах Кольчугино и Гуся-Хрустального — власти Владимирской области объявили в конце декабря 2025 года. Местное издание «Чеснок» отмечает, что чиновники объясняют свое решение «оптимизацией». По программе «Охрана материнства и детства» 2025–2030 годы собираются сократить десятки гинекологических и акушерских коек. Вместо нормальных роддомов власти обещают открыть «ургентные залы» — помещения только для экстренных случаев и срочных родов.
Одной из причин, по которой родильное отделение в Гусе-Хрустальном закрывается, стала смерть пациентки в июле 2025 года. Тогда Росздравнадзор нашел нарушения в работе медиков.
Родильное отделение в Кольчугино, по версии чиновников, не соответствует требованиям Минздрава: в нем нет анестезиолога-реаниматолога, неонатолога и других обязательных специалистов, поэтому работать как полноценный роддом оно не может, утверждал заместитель губернатора Владимир Куимов.
Жители Кольчугино сразу выступили против. 17 января около двухсот человек в 20-градусный мороз вышли на митинг против закрытия местного роддома. На акцию пришли также представители КПРФ, ЛДПР, «Справедливой России» и «Яблока». Также жители запустили петицию против закрытия отделения, ее уже подписали свыше 6,5 тысяч человек.
«Транспортировка рожениц за 70 км во Владимир, особенно в экстренных случаях, в условиях неидеальных дорог создает прямой риск. Власти игнорируют вопрос о том, как женщине со швами после кесарева сечения возвращаться обратно с новорожденным.
[Кроме того], для многих семей поездка в другой город — это непреодолимые организационные и финансовые трудности, такие как отсутствие возможности оставить детей, отсутствие денег на жилье и транспорт. Это вынудит молодые семьи уезжать из района, усугубляя демографический кризис», — пишут авторы петиции.
Авторы петиции подчеркнули, что чиновники проявляют цинизм: ссылаются на несовременное оснащение роддома, однако годами не выделяют средств на ремонт. Также утверждается, что жители «пытались сделать [ремонт] на собранные деньги» (Подробнее об этом «Ветер» рассказывает ниже).
Жителям Кольчугино пришлось пойти дальше: 3 февраля инициативная группа опубликовала открытое письмо Владимиру Путину, отметив, что местные чиновники «отмалчиваются и отмахиваются» от них. „
Так, в обращении указано, что губернатор Владимирской области Александр Авдеев и глава Кольчугинского района Алексей Адрианов «поставили район на грань гуманитарного и инфраструктурного коллапса».
«В городе функционирует прекрасный роддом, но вышеуказанные лица, не думая о повышении рождаемости закрывают его, а оставляют несколько коек для беременных женщин. Несмотря на то, что наш город второй в области по многодетности. Хотя, возможно это делается умышленно с целью уничтожения населения, а также подорвать авторитет Президента РФ, который борется за повышение демографии. Руководство Владимирской области открыто идет наперекор Распоряжению Президента о повышении рождаемости» (текст приводится в оригинале, особенности правописания сохранены. — Прим. ред.)», — говорится в письме.
Авторы петиции обратили внимание на новости о том, что Владимирская область и так входит в число регионов с самой низкой рождаемостью, и предупредили, что после закрытия роддома ситуация приблизится к критической. В конце местные жители попросили Путина «незамедлительно вмешаться» и взять вопрос под личный контроль.
ФАП вместо больницы
Кольчугино — небольшой город в 80 км от Владимира. По данным на 2024 год здесь проживало около 38 тысяч человек, а во всём Кольчугинском районе — около 50 тысяч человек. Сегодня в Кольчугино работает Центральная районная больница. И, как говорили жители, за последние годы здесь уже сократили отделения пульмонологии, кардиологии, неврологии, планируется закрыть и инфекционное отделение. А теперь взялись за родильное отделение.
— ЦРБ будет реорганизована до уровня ФАПа (фельдшерско-акушерский пункт. — Прим. ред.), и город быстрыми темпами начнет уменьшаться до уровня поселка. И это в лучшем случае, — рассказывает «Ветру» местная жительница Побережная.
— Роддом обслуживает не только Кольчугино, но и весь округ с населением. Его закрытие ухудшит медицинское обслуживание для десятков тысяч людей, — говорит житель Кольчугино Эрик Цаава. — Решение о закрытии роддома принято без учета мнения тысяч местных жителей, подписавших петицию и участвовавших в митингах. Даже заксобрания прошло без участия жителей, хотя мы писали Хохловой (Ольга Хохлова — председатель Заксобрания региона. — Прим. ред.).
После закрытия родильного отделения жительницам придется ехать на плановые роды в областной центр.
— Существует риск при длительной транспортировке. Если роддом закроют, большинству рожениц придется ехать за 70–100 км во Владимир по неидеальным дорогам, а это прямой риск для здоровья в экстренных ситуациях. К тому же есть проблемы со скорой помощью. На район работает ограниченное количество машин скорой помощи, время ожидания может достигать 4–6 часов, — отмечает Цаава.
— Сейчас снегопад. До Владимира ехать около двух часов. И, судя по новостям, Владимир стоит. Постоянные аварии и пробки. При этом на район всего 1–2 кареты скорой помощи. Несколько дней назад мои знакомые вызывали ребенку скорую помощь. Ждали около двух часов. К тому же в карете скорой помощи должны быть акушерка, врач и неонатолог, машина должна быть оборудована. А если начнутся роды в машине и необходимо будет делать кесарево? Предусмотрено ли это будет в автомобиле? И как женщинам возвращаться с новорожденным домой, если нет автомобиля? Такси будет стоить от трех тысяч рублей, автобус ходит раза два-три в день. А многим женщинам нельзя сидеть после родов. Получается, что ей с ребенком стоять в автобусе два часа пути, — отмечает местная жительница Людмила.
По ее словам, непонятно, как в случае закрытия отделения будет решаться вопрос преждевременных родов. Ведь можно просто не успеть доехать до Владимира.
— На личном примере: у меня начались схватки, я какое-то время находилась дома. В 13 часов я поехала в роддом, а в 15 часов уже родила. В нашем роддоме в Кольчугино. В родильном зале я была одна, всё внимание было мне уделено. А во Владимире конвейер, — говорит Людмила.
— Все мы, женщины, хотим быть ближе к дому и рожать, не уезжая куда-то, чтобы семья в любой момент могла принести тебе передачку, чтобы не думать, как добираться потом домой с малышом и, не дай бог, со швами, тем более по нашим дорогам. Наша область лидирует по частоте ДТП. И очень важный момент. Мы живем в неспокойное время. В случае атаки и повреждения дорог и федеральных трасс мы окажемся отрезанными от медицинской помощи, — отмечает Побережная.
Ремонт за свой счет
В ответ на критику чиновников заведующая акушерско-гинекологическим отделением Кольчугинской ЦРБ Лариса Кузенкова, которая возглавляет отделение последние двадцать лет, сообщила, что сегодня в коллективе отделения работает сорок медработников.
«Да, в роддоме есть недокомплект: нам не хватает двух врачей в дежурную бригаду неонатолога и анестезиолога; однако эти врачи есть в нашей ЦРБ — буквально соседнее здание, и они всегда присутствуют при родах у нас в отделении. Сейчас у нас в круглосуточной дежурной бригаде всегда акушер-гинеколог, акушерка и детская медсестра. Дежурный анестезиолог во всей ЦРБ один — он в соседнем здании, и при необходимости — сразу у нас. Неонатолог вызывается на все прогнозируемые сложные роды». „
По ее словам, в 2025 году в отделении родилось 268 детей, все роды прошли успешно. При этом, как говорит Кузенкова, в последние годы в бюджетные средства в отделение практически не вкладывались.
«То же самое про ремонт. Мы своими силами поставили везде бойлеры, мы отремонтировали то, что могли. Нам не дали ни копейки, наверное, за десятилетие. И говорить о том, что у вас всё прекрасно, а у нас всё плохо, это, по меньшей мере, нечестно. Давайте будем честными друг с другом. Все довольны нашим роддомом, нашим отношением», — заявила Кузенкова на встрече 15 января.
Ремонт в отделении делали общими силами местные активисты, представители бизнеса и обычные жители. Была отремонтирована выписная комната, душевая, проведена горячая вода, куплены два водонагревателя.
— Горячая вода здесь с перебоями была. У нас в городе ее часто отключают. То горячую воду, то холодную... А в роддоме она необходима, — говорит Людмила.
Однако местные власти на диалог с жителями не идут. 28 января на первом заседании Заксобрания 2026 года депутаты отказались обсуждать проблему закрытия роддома.
— Само решение о закрытии — как гром среди ясного неба. Жителей города никто не спросил. Никаких собраний, опроса мнений, даже информации от администрации города не было. Глава города отреагировал первый раз на запрос горожан о диалоге практически спустя месяц, под давлением общественного резонанса. и это был не диалог, а пост на его официальной странице о начале работы «рабочей группы», — говорит Побережная.
— Глава нашего муниципального округа Андрианов вообще не выходит с нами на связь, — отмечает Людмила. — У нас восемь человек в инициативной группе. Мы оставили все контакты, но с нами никто так и не связался. Андрианов просто пишет какие-то глупые отмазки, якобы он планирует написать запрос губернатору, чтобы построить новый роддом. Но что за бред! У них нет денег старый роддом оснастить оборудованием, а они новый будут строить.
В Госдуме жителей Кольчугино сегодня скорее поддерживают. Председатель комитета по защите семьи, депутат от партии КПРФ Нина Останина назвала акции жителей «примером настоящей народной борьбы»:
«Пример жителей Кольчугино и наших коммунистов из Владимирской области, которые в лютый мороз вышли защищать роддом, — это пример настоящей народной борьбы. Прекращение родовой помощи — удар по будущему России», — заявила Останина.
Отделение планировалось закрыть 1 февраля, однако после поднявшейся шумихи власти Владимирской области продлили работу роддома до 15 мая. Глава округа Алексей Андрианов пообещал сохранить весь коллектив с прежней зарплатой. По его словам, при необходимости сотрудников должны переобучить, работу женской консультации — усилить, а число коек в гинекологическом отделении — увеличить. Он также сообщил, что предложил губернатору подумать над строительством нового современного роддома в Кольчугино.
Пока же жители планируют продолжать борьбу — выходить на акции протеста и пытаться добиться диалога с властями.