1
Алексей Семенов, замначальника Управления президента по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов, написал дельную статью под названием «Архитектура будущего — конструирование смыслов». В ней, если излагать упрощенно, говорится, что наше время столь полно тревог и мрачных прогнозов, что образ будущего оказался стерт из сознания людей. Кругом мрачные постапокалиптические фантазии вроде игры Fallout. А согласно идеалистической философии, где нет образа — там нет и самого будущего. Стало быть, чтобы будущее у нас появилось, этот образ надо воссоздать — например, средствами госзаказа на «прекрасное завтра». В пример Семенов приводит Ефремова и «Мир Полудня» братьев Стругацких.
У меня есть личное воспоминание, связанное с одним из этих авторов. Как-то раз в большой компании старых знакомых Бориса Натановича Стругацкого мне посчастливилось посетить его квартиру на Московском проспекте в Санкт-Петербурге. Борис Натанович показал собравшимся перестроечный фильм Константина Лопушанского «Письма мертвого человека». Этот фильм навсегда стал для меня предельной меркой страшного будущего; точное и жесткое изображение ядерного апокалипсиса (и постапокалипсиса), на мой взгляд, далеко не превзойдено ни Голливудом, ни кем бы то ни было из европейских режиссеров («Меланхолия» Ларса фон Триера по сравнению с «Письмами...» выглядит особенно беспомощно), ни тем более бодрой игрой Fallout, о которой с таким негодованием отзывается Семенов.
Сами Стругацкие после «Мира Полудня» написали больше антиутопий, чем утопий. Но и утопии их сейчас выглядят совсем не утопичными. Кстати, это вообще свойство всех утопий, написанных в прошлом, начиная с «Города солнца» Кампанеллы. Жить в них не хочется. (Применим для контраста психотерапевтический язык описания: токсичный бюрократ Модест Матвеевич жестко доминирует над сотрудниками НИИЧАВО, половина из которых — прокрастинаторы и шарлатаны, а оставшаяся половина — глубоко травмированные непризнанные гении типа Витьки Корнеева.) „
О чем это говорит? Возможен неожиданно оптимистичный вывод: реальное будущее до сих пор всегда получалось лучше, чем то, которое люди себе воображали. Странно, да?
Конечно, так не обязательно будет и дальше.
2
Время сейчас и впрямь тревожное. Причину этой тревоги можно обозначить надоевшим, но верным словосочетанием «глобальные вызовы». Возможность грохнуться всем шариком в наше время реальна как никогда. Некоторые вещи (проблемы с климатом, пандемии), судя по всему, уже носят не вероятностный, а неотменяемый характер. Мрачные фантазии, о которых говорит чиновник, имеют под собой вполне реальную основу.
Семенов говорит: нам нужно всё перевернуть. Ухватиться за рычаг «беспочвенных мечтаний» и создать из них новую реальность. Это он называет социальной архитектурой.
Попробуем отвлечься от того очевидного факта, что сам Семенов — мелкий демон при антихристе, а его фантазии сводятся к тому, чтобы надеть на каждого гражданина VR-маску и пустить в чисто поле. „
Идея о том, что граждан надо защищать от негатива и формировать их образ будущего, сама по себе не обязательно ассоциируется с мрачной антиутопией.
Есть, например, Китай, где многие воспринимают социальное конструирование такого рода позитивно. Конечно, большой натяжкой было бы считать, что китайцы любят цензуру и приветствуют ее. Ограничения свободы не могут нравиться всем поголовно, есть люди, которым они мешают особенно сильно. Но всё же отношение к ограничениям там немного иное, чем в России. Это связано с традициями конфуцианства. По мнению некоторых исследователей, цензура и социальные рейтинги для многих китайцев — пример янмоу, позитивных манипуляций (в частности, это тезис китаиста Константина Батанова). Культура янмоу существует не только на государственном уровне. Считается, что, например, бизнес-партнер может попытаться предугадать, что понравится его контрагенту, и подтолкнуть его в этом направлении. Но всё же классический случай янмоу — действия государства по отношению к «детям»-подданным.
Китайская цензура, кстати, не только политическая. Особое внимание она уделяет снижению количества кровавых и жестоких сцен, распущенности нравов и прочих излишеств нехороших. Если подданные — дети, то оградительный пафос вполне понятен.
Но россияне не верят в добрую волю власть имущих. Любого рода попытки скрывать и замалчивать проблемы воспринимаются однозначно: нас хотят использовать. И приводят такие попытки если не к социальным катаклизмам (как Чернобыль), то по меньшей мере к давке у обменников и очередям на Верхнем Ларсе.
Вспоминается строчка из песни «Время назад» не зетанувшейся группы «Сплин» (2003 год, альбом «Новые люди»): «Что-то случилось, а нам ничего не сказали». В начале двухтысячных мир снова вышел на эти просторы, не впервые (впервые — в эпоху холодной войны), но после терактов 2001 года всерьез и окончательно. Песня «Время назад» — отличный сжатый пример описания тревоги перед концом света. Можно цитировать практически целиком: «Всё разделилось вокруг на чужое и наше, бросив на разные чаши против и за» (...) «Кто-то летает кругами над детской площадкой, весь начиненный взрывчаткой».
Что-то случилось, а нам ничего не сказали. А кто, вообще говоря, должен был сказать? На этот вопрос существует сразу несколько хороших ответов.
3
Как я уже говорила, мелкий бес Алексей Семенов написал дельную статью. Поэтому спорить с ней стоит по существу.
Его начальство хочет возглавить апокалипсис и выдать себя за мессию. Для этого ему и нужен госзаказ на образ будущего. Эта попытка давно описана, и также точно известно, что она провальная (о чем возвещает нам Иоанн Богослов). Так что с христианской точки зрения и безосновательное конфуцианство Семенова, и мрачная бредятина его коллег про ядерный пепел («а мы — прямиком в рай») никакой силы не имеют.
Наша культура вышла из христианства, и современные культурные сообщества продолжают конструировать будущее своими силами. Сознательное усилие по «предвидению», «прорицанию» помогает людям формировать будущее, на ходу меняя его. Ядерные пустыни Фоллаута, придуманные людьми, честнее и нужнее, чем стерильные утопии сатаны.
Именно поэтому настоящее будущее всегда немножко лучше, чем мы себе его представляем. Таким оно и останется — что бы ни случилось.