16 февраля 1966 года двадцать пять представителей науки, литературы и искусства просили Первого секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева не реабилитировать частично или косвенно Сталина. Среди подписантов — те, чьи родные были репрессированы: Майя Плисецкая, Георгий Товстоногов, Марлен Хуциев, Иннокентий Смоктуновский, Корней Чуковский. А также ученые и писатели, кто сами отсидели сроки в лагерях в сталинское время.
Авторы письма отмечали: «В последнее время в некоторых выступлениях и в статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина».
Письмо появилось накануне XXIII съезда КПСС. В связи с этим авторы послания сочли своим долгом донести до сведения Первого секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева свое мнение.
Казалось бы, уже был 1953-й год, потом 1956-й, развенчание культа личности и вынос Сталина из Мавзолея… Но авторы письма высказывали «глубокое беспокойство» что именно на этом съезде реабилитируют вождя всех времен и народов.
Вопреки их опасениям, власти не стали реабилитировать Сталина. Что тогда, в 1966-м, двигало теми, кто подписал письмо, что оно значило для властей и для самих инициаторов — «Новая газета Европа» поговорила с историками, одними из сооснователей организации «Мемориал» Ириной Щербаковой и Александром Даниэлем.
«Сталина не было в букваре! Его вообще не было!»
— Я пошла в первый класс осенью 1956 года, когда массово сносились памятники вождю, — говорит Ирина Щербакова. — Правда, меня в октябрята принимали в Мавзолее, где еще лежали оба, но потом очень быстро всё вокруг начало освобождаться от Сталина. Я жила в самом центре Москвы, в пяти минутах от Кремля, поэтому для меня происходящее было очевидно. Помню, на станции метро «Арбатская» недавно открытую мозаику со Сталиным стали буквально уничтожать. Мы, дети, бегали смотреть на это. А в школе подвал у нас оказался заполнен портретами и бюстами со Сталиным, которые вынесли из каждого кабинета. И очень знаковая вещь для меня и моего поколения: „
мы были первыми школьниками, в букварях которых не было Сталина. Его вообще не было!
Большую роль сыграл XXII съезд партии в 1961 году, на котором Никита Хрущёв снова двинул антисталинскую тему. Решением съезда Сталина тогда вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлевской стены (бюст появился там уже при Брежневе). В 1962 году был опубликован «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире». Это тоже было совершенно фантастическое событие! А уж когда Солженицына выдвинули на государственную премию… Фантастикой был сам факт, что тема репрессий входит в общественное поле, всплывает в памяти, появляется в литературе.
При всей непоследовательности, при всех откатах хрущёвской политики, при том, что оттепель сопровождалась заморозками, при том, что посадки продолжались, при том, что была безобразная история с Манежем (разгром выставки авангардистов «XXX лет МОСХа»), подстроенная, надо сказать кремлевскими идеологами, Хрущёв всё же продолжал антисталинскую тему.
Но в начале 1960-х в стране начиналось похолодание.
— Когда сняли Хрущёва в 1964 году, мне было 14 лет, — продолжает Ирина Щербакова. — Я очень хорошо помню этот момент, я была дома, болела, и услышала через две комнаты, как мой отец — литератор Лазарь Щербаков — очень громко говорит кому-то по телефону: «Ну, это конец». И положил трубку. Я в пижаме прибежала к нему и спросила, что случилось. «Сняли Хрущёва», — ответил он. Ему звонили журналисты из «Известий», которым первым пришло известие, что на Пленуме ЦК КПСС Никита Хрущёв снят с поста.
Папа мне сказал: «Аппарат его съел». А я была уже очень политизированная тогда. Знала, что у отца и без того неприятности были. Он много писал о военной литературе, сам был инвалид войны. В одной из своих статей ввел такой термин, как «окопная правда». В итоге пришло письмо из ЦК и папу «ушли» из «Литературной газеты».
Я бы сказала, что для людей, которые снимали Хрущёва, играло роль, что он пытался разрушить ту каменную систему, что сложилась при Сталине. Он эту систему раскачивал, иногда, конечно, с ужасными экономическими глупостями, что настраивало всё население резко против него. Хрущёвское ощущение, что этот аппарат надо реформировать, очень многих злило. В том числе его решение об уменьшении армии. А политика «догнать и перегнать Америку» и вовсе закончилась для сельского хозяйства страшными проблемами.
Само же продвижение им антисталинской темы было так или иначе потрясением идеологических основ. „
Как бы властями ни преподносилось, что снятие Хрущёва — это борьба с волюнтаризмом, что он развалил то, развалил се, — за его отставкой стояла цель охраны идеологических основ системы.
В начале правления Леонид Брежнев пытался провести косыгинские реформы. И эти годы стали экономически сравнительно успешными и создали системе оправдание: мол, мы стабилизируем всё, что развалил Хрущёв. К «разрушению» относили и антисталинизацию. Темы репрессий снова вымывались из литературы. Уже не было речи о том, что Солженицын получит госпремию.
Главным мотивом того времени стала память о войне. С одной стороны, эта тема была для брежневского аппарата очередной ступенькой к партийной карьере, с другой — это действительно была память о том, что они сами участвовали в чём-то великом во благо страны и народа. Брежнев ведь сам воевал.
Ничего не работало идеологически так сильно, как память о войне.
У властей было ощущение, что святая память о войне, в которой погибло столько людей, — это тот клей, который склеит зашатавшуюся систему. Ведь еще после XX съезда в некоторых национальных республиках СССР произошли волнения. Самые известные протесты — с просталинскими выступлениями — случились в Грузии. И властям нужно было шатающуюся систему идеологически скреплять. В 1965 году, впервые с 1945 года, в стране торжественно, с невероятной помпой по указу Брежнева праздновали двадцатилетие победы. Страну заставили однотипными памятниками, «вечными огнями», могилами неизвестных солдат. В Волгограде построили «Родину-мать», хотя некоторые генералы, воевавшие в Сталинграде, выступали против этого памятника, отмечая, что излишний монументализм уничтожает народную память о трагедии.
Монументальная пропаганда развивалась активными темпами и… словно черт из табакерки, снова появился Сталин как олицетворение победы — не той страшной цены, о которой вспоминать очень тяжело, а победы вождя.
И эта победа, кстати говоря, означала и закрепление статуса «Восточная Европа за нами». Подступала «пражская весна»в Чехословакии… Недовольство в республиках вызывали у брежневского аппарата желание их нейтрализовать, скрепить развалившуюся идеологию, а независимые голоса заморозить. Очень быстро активизировались сталинисты, которые стали давить на Брежнева и его окружение. В литературе началось сильное противостояние сталинистов и антисталинистов. Яркий пример — существовали журнал «Октябрь», который был ретроградным и просталинским, и «Новый мир», который печатал Солженицына. „
В своей речи по случаю 20-летия победы Брежнев упомянул Сталина — впервые после 1956-го года. В зале сначала повисла тишина, а потом взорвался гром аплодисментов.
Вокруг Брежнева в ЦК еще оставались люди (их скоро выпрут), которые пытались поддерживать антисталинскую тему. Они надеялись, что после ХХ съезда процесс по антисталинизации, запущенный Хрущёвым, будет так или иначе продолжаться. Ведь еще не были реабилитированы (если говорить о партии) жертвы больших московских процессов. Тот же Бухарин, не говоря уже про Троцкого.
Есть воспоминания журналиста Александра Бовина, он был в группе спичрайтеров Брежнева: он, Бовин, пришел к Брежневу и пытался протолкнуть фразу в речь генсека о необходимости реабилитации первых соратников Ленина. И Брежневу аж плохо стало… Все предложения он вычеркнул.
Ощущение надвигающейся ресталинизации носилось в воздухе и люди его чувствовали. Поэтому возникло это «Письмо двадцати пяти».
Страх перед фигурой Сталина и возможным возвращением его методов — этот страх был также у людей, которые вместе с Брежневым пришли к партийному руководству. Как известно, Хрущёв сказал, что главное его достижение — что он ушел на пенсию, а не под расстрел. Она стала мемом. Но это была очень важная фраза: для всех, чьи карьеры начались в сталинскую эпоху, наличие вот этой возможности просто уйти на пенсию, а не под расстрел, — на самом деле играло очень большую роль.
Словом, сама вероятность отмены решения ХХ съезда уже вселяла ужас.
Ходили слухи, что в конечном счете и Суслов, которого считали сталинистом, поддержал «Письмо двадцати пяти». Этим письмом преследовалась вполне охранительная вещь — гарантия того, что решения ХХ съезда пересмотрены не будут.
Процесс Синявского и Даниэля
В момент появления письма, в феврале 1966 года, в Москве шел резонансный судебный процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Писателей-диссидентов судили за написание антисоветских произведений и переправку их на Запад. Статья 70-я УК РСФСР — «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти».
Это был первый процесс по обвинению в инакомыслии после хрущёвской «оттепели». Годом ранее судили Бродского, но формально — за тунеядство. Суд над Синявским и Даниэлем шел всего четыре дня — с 10 по 14 февраля 1966 года на выездном заседании Верховного суда РСФСР в центре Москвы на Краснопресненской набережной. Процесс сделали условно открытым, но попасть на него было непросто — пропуска выдавали в Союзе писателей.
Синявского приговорили к семи годам исправительно-трудовых лагерей строгого режима, Юлия Даниэля — к пяти. Сын последнего — историк диссидентского движения Александр Даниэль, дежуривший в те дни у суда (внутрь 14-летнего подростка не пускали), — считает опасения тогдашней части интеллигенции о возвращении сталинизма преувеличенными:
«Да, очень многие люди считали тогда, что идет возврат неосталинизма, завинчивание гаек и грядут новые репрессии. Но этот неосталинизм был не неосталинизмом, на мой взгляд. Власть совершенно не хотела давать задний ход. Как мне кажется, это было типичный такой misunderstanding — взаимное недопонимание между властью и обществом, интеллигенцией. У верховной власти, опять же на мой взгляд, не было идеи завинтить гайки. Если посмотреть на разного рода переписку между КГБ и ЦК КПСС вокруг дела Синявского и Даниэля, то мы увидим странную вещь: Семичастный (председатель КГБ в 1961–1967 гг. — Прим. ред.) докладывает Брежневу о том, что суду над писателями надо придать максимальную гласность, чтобы развеять опасения интеллигенции о том, что возвращаются сталинские времена. Среди московской интеллигенции, пишет Семичастный, идут разговоры о том, что арест Синявского и Даниэля — это знак возвращения сталинских репрессий. Надо их разубедить, объясняет он Брежневу, а для этого надо придать этому делу открытость. „
Вот мы расскажем интеллигенции, за что их реально посадили, и она сразу успокоится, поймет, что просто так не сажают, и всё будет нормально.
И, соответственно, решение ЦК об открытом суде над Синявским и Даниэлем с привлечением большого количества советской прессы исходило из этого же желания: подать всё так, чтобы люди правильно поняли арест писателей, перестали паниковать и писать протестные письма. Это очень забавно. Во-первых, абсурдность дела все прекрасно поняли. Во-вторых, если бы этот процесс проходил бы не в 1966 году, а допустим, в 1958-м, то возможно, так бы оно и было: люди бы повелись на это, проглотили. Но в 1966-м интеллигенция уже созрела до того, что ей хотелось большей свободы. И хотя в 1964–1965 годах уже появлялись какие-то знаки либеральных перемен, попытки экономических реформ, прекращение “лысенковщины” в науке, легкое ослабление цензуры, — обществу этого было недостаточно, люди, ждали и хотели, повторюсь, большего, и поэтому впечатление у них было, что власть тащит их назад в сталинские времена. Вот эта самая либеральная интеллигенция сильно эволюционировала со времен двадцатого съезда. А партийные идеологи этого не понимали, наивно полагая, что двадцатого съезда с них хватит».
Инициатива
Одним из тех, кто собирал подписи к «Письму двадцати пяти», был Эрнст Генри, писатель, журналист, историк-публицист, в прошлом советский разведчик, — фигура противоречивая, но сыгравшая в появлении письма ключевую роль. Собирал подписи также Марлен Кораллов, отсидевший 25 лет за «контрреволюционные разговоры».
«Не надо преувеличивать значение этого письма. Это не был текст, в котором бы по-настоящему говорилось и о памяти жертв террора, и о том, что это реально значит — возвращение Сталина и сталинизма, — говорит Ирина Щербакова. — Были сказаны политически очень осторожные вещи. Я думаю, они были подсказаны теми самыми людьми в партийных структурах, которые отвечали за идеологию. Для них были важны два момента: 1) не расшатывать и не морочить голову молодежи: не так уж давно был XX съезд, который всё сказал. Словом, давайте не будем сбивать людей с толку. И второе — международное сотрудничество: еще оставалась большая заинтересованность, чтобы сохранить так называемое мировое коммунистическое движение. Ну, и слова о важности борьбы за мир. Словом, в письме были очевидно подсказанные формулы. Вряд ли его формулировали таким образом сам академик Лев Арцимович или Виктор Некрасов. Но это письмо ставило перед собой определенную политическую цель и было одним из способов давления на Брежнева».
Среди тех, кто подписал «Письмо двадцати пяти», больше половины были лауреатами сталинских премий, причем некоторые получали ее дважды: художники Павел Корин, Юрий Пименов, Семён Чуйков и Борис Неменский, режиссеры Михаил Ромм и Георгий Товстоногов, артист Андрей Попов, ученые-физики Пётр Капица, Игорь Тамм, Андрей Сахаров, Лев Арцимович, писатели Валентин Катаев и Виктор Некрасов, историк Сергей Сказкин.
При этом почти никто из них со Сталиным лично знаком не был. Премии получали за свои открытия, работы, литературные произведения (Некрасов, например, за повесть «В окопах Сталинграда») и театральные постановки. После смерти вождя и развенчания культа личности эти премии никто не отнимет. Будут лишь называться иначе: вместо «сталинские премии» — «государственные».
Треть подписантов были прямыми жертвами сталинских репрессий (дети расстрелянных или сами сидельцы, хотя об этом факте в письме прямо не говорилось).
Майя Плисецкая, балерина. Отец, первый руководитель «Арктикугля», затем генеральный консул СССР, была расстрелян в 1938 году как «шпион». Мать балерины арестовали вместе с грудным сыном, младшим братом Плисецкой, и выслали в Казахстан в Акмолинский лагерь жен изменников Родины специального отделения Карагандинского ИТЛ в системе ГУЛАГ.
Академик АН СССР Иван Майский. Был арестован как английский шпион. От расстрела спасла смерть Сталина.
Пётр Капица, физик. В 1934 году был насильно удержан в СССР во время посещения собственной матери и не смог продолжить работать и жить в Кембридже.
Олег Ефремов, актер и режиссер. Отец работал бухгалтером в системе ГУЛАГа, часть своего отрочества будущий основатель театра «Современник» провел в воркутинских лагерях — многое видел, многое запомнил.
Иннокентий Смоктуновский, актер. Отец и дед были раскулачены и подверглись репрессиям. Дядя расстрелян. Сам Смоктуновский попал в немецкий плен, из которого бежал. Факт пребывания в плену отозвался в послевоенные годы: как «неблагонадежный», Смоктуновский получил «минус 39» — запрет на проживание и работу в 39 крупнейших городах. Несколько лет работал в Норильском театре.
Марлен Хуциев, кинорежиссер. Отец репрессирован, погиб в 37-м.
Георгий Товстоногов, театральный режиссер. В 1937 году его отец — потомственный дворянин, инженер-железнодорожник, бывший работник Министерства путей сообщения Российской империи — был репрессирован как японский шпион. Георгия, как «сына врага народа», отчислили с четвертого курса режиссерского факультета ГИТИСа. Впоследствии восстановили.
Корней Чуковский, писатель. В 1938 году был расстрелян его зять — физик-теоретик и популяризатор науки Матвей Бронштейн. Корней Чуковский, посвятивший много времени выяснению судьбы зятя, узнал о его расстреле в конце 1939 года.
Другие, если и не были прямыми жертвами, то прошли через страх репрессий.
«Были люди, которые даже поддерживали в какой-то момент сталинскую систему. Как например лауреат сталинских премий Илья Эренбург. Или режиссер Ромм, — говорит Ирина Щербакова. — Но у них было какое-то чувство ответственности. С Роммом вообще история сложная вышла: его фильмы “Ленин в октябре” или “Ленин в 1918 году” — это были очень мощные мифы. В покушениях на Ленина в 1918 году виновниками оказывались, конечно, “враги народа”, которые плели заговоры. И эти фильмы были на самом деле большим преступлением против истории. Потом после ХХ съезда Ромм вырежет из фильма все эти сцены и Сталина, а в 1966 году подпишет “письмо двадцати пяти”».
Весной 1966 года, ровно через месяц после первого письма, появится еще одно — «Письмо тринадцати». 13 деятелей науки и культуры также отправили обращение в Президиум ЦК, выразив свою поддержку авторам «Письма двадцати пяти». В этом послании подчеркивалось, что «реабилитация Сталина в какой бы то ни было форме явилась бы бедствием для нашей страны и для всего дела коммунизма». Среди подписантов снова были лауреаты Сталинской премии, причем как дважды (композитор Вано Мурадели и писатель Илья Эренбург), так и даже трижды (народный артист Игорь Ильинский, физик Абрам Алиханов, химик Иван Кнунянц). Кроме них, письмо подписали известный микробиолог и иммунолог Павел Здродовский (был репрессирован, несколько лет провел в лагерях, где работал на строительстве дорог и лесоповале), ученый-вирусолог Виктор Жданов, старый историк-большевик Пётр Никифоров, писатели Сергей Смирнов и Владимир Дудинцев (его отец, штабс-капитан царской армии, был расстрелян в Харькове красными), математик Андрей Колмогоров, биолог Борис Астауров и режиссер Григорий Чухрай.
Реакция
Видимой и публичной реакции на письма со стороны властей не последовало, но на следующем, XXIII съезде КПСС пересмотра решений XX и XXII съездов об осуждении культа личности Сталина не произошло. Письма сыграли свою роль.
Ирина Щербакова: «Это письмо открыло эпоху общения с властью. Нельзя сказать, что при Сталине не было писем. Только и делали, что писали ему. Но эти письма всё-таки носили характер индивидуальных просьб и обращений. А “Письмо двадцати пяти” было первое публичное письмо. Это был жест. Акция. И поэтому она возымела действие. Во всяком случае, явилась одной из причин появления других протестных писем, за подписание которых, правда, иногда следовали репрессивные ответы власти. Для некоторых письма станут формой общественной борьбы. Именно с подписания обращений, кстати, у многих людей начнется диссидентская биография. Как у Сахарова».
В выступлении на XXIII съезде КПСС первый секретарь Московского городского комитета КПСС Николай Егорычев заявил: „
«В последнее время стало модным… выискивать в политической жизни страны какие-то элементы так называемого “сталинизма”, как жупелом пугать им общественность, особенно интеллигенцию. Мы говорим им: “Не выйдет, господа!”»
Но всё же возвращение Сталина происходило. В 1970-м на могиле у Кремлевской стены появился бюст — первый после сноса памятников вождю после 1956 года. В 1974-м автора книги «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына выслали из страны, обвинив в измене Родине и лишив советского гражданства.
«Тема репрессий в литературе, искусстве, кинематографе будет заморожена. Она долгие годы будет существовать лишь в иносказательной форме, — подчеркивает Ирина Щербакова. — Начался самиздат, массовое иновещание на западных радиостанциях с чтением запрещенных в СССР произведений. За хранение и передачу рукописей “Архипелага ГУЛАГ” людей в стране сажали. И по-прежнему ключевой точкой оставалась память о войне. В 1968 году выйдет первая серия фильма «Освобождение», где впервые с 1956 года, после развенчания культа, появляется Сталин. Его сыграл известный грузинский актер Бухути Закариадзе. Рассказывали (я сама этого не видела), что когда фильм показывали в кинотеатрах, при появлении Сталина на экране в зале начинались аплодисменты. К перестройке мы подошли в общем-то с очень подточенной, идеологически уже несостоятельной, но всё еще системой, созданной Сталиным».
Сегодня, когда Сталин не просто вернулся в российскую повестку, но и укрепился в ней достаточно прочно, возможны ли акции, подобные «Письму двадцати пяти»?
«Нет, — уверена Ирина Щербакова. — Брежнев опирался на поддержку именно таких людей — известных и значимых, у которых есть авторитет в обществе. Когда письмо подписывают Чухрай и Некрасов, Товстоногов и Плисецкая, Сахаров и Тамм — это важный элемент культуры для определенной части интеллигенции, которая в свою очередь была важна и играла немалую роль тогда для Брежнева. Всё-таки снятие Хрущёва было еще свежо, и поддержка интеллигенции была необходима. Власть придавала значение тому, как к ней относится наука, как к ней относится литература, а как — искусство. А нынешней власти на это абсолютно наплевать. И это остро ощущается. Мнение авторитетных людей сегодня не играет вообще никакой роли. И для власти, и для большей части общества. Постмодернистское отношение к истории и к прошлому очень многих устраивает. И главное, что делает сегодня такое высказывание невозможным и бессмысленным, — это глубочайшее презрение Путина к культуре. А у Брежнева всё-таки такого не было».

16 февраля 1966 года двадцать пять представителей науки, литературы и искусства просили Первого секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева не реабилитировать частично или косвенно Сталина. Среди подписантов — те, чьи родные были репрессированы: Майя Плисецкая, Георгий Товстоногов, Марлен Хуциев, Иннокентий Смоктуновский, Корней Чуковский. А также ученые и писатели, кто сами отсидели сроки в лагерях в сталинское время.
Авторы письма отмечали: «В последнее время в некоторых выступлениях и в статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина».
Письмо появилось накануне XXIII съезда КПСС. В связи с этим авторы послания сочли своим долгом донести до сведения Первого секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева свое мнение.
Казалось бы, уже был 1953-й год, потом 1956-й, развенчание культа личности и вынос Сталина из Мавзолея… Но авторы письма высказывали «глубокое беспокойство» что именно на этом съезде реабилитируют вождя всех времен и народов.
Вопреки их опасениям, власти не стали реабилитировать Сталина. Что тогда, в 1966-м, двигало теми, кто подписал письмо, что оно значило для властей и для самих инициаторов — «Новая газета Европа» поговорила с историками, одними из сооснователей организации «Мемориал» Ириной Щербаковой и Александром Даниэлем.
«Сталина не было в букваре! Его вообще не было!»
— Я пошла в первый класс осенью 1956 года, когда массово сносились памятники вождю, — говорит Ирина Щербакова. — Правда, меня в октябрята принимали в Мавзолее, где еще лежали оба, но потом очень быстро всё вокруг начало освобождаться от Сталина. Я жила в самом центре Москвы, в пяти минутах от Кремля, поэтому для меня происходящее было очевидно. Помню, на станции метро «Арбатская» недавно открытую мозаику со Сталиным стали буквально уничтожать. Мы, дети, бегали смотреть на это. А в школе подвал у нас оказался заполнен портретами и бюстами со Сталиным, которые вынесли из каждого кабинета. И очень знаковая вещь для меня и моего поколения: „
мы были первыми школьниками, в букварях которых не было Сталина. Его вообще не было!
Большую роль сыграл XXII съезд партии в 1961 году, на котором Никита Хрущёв снова двинул антисталинскую тему. Решением съезда Сталина тогда вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлевской стены (бюст появился там уже при Брежневе). В 1962 году был опубликован «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире». Это тоже было совершенно фантастическое событие! А уж когда Солженицына выдвинули на государственную премию… Фантастикой был сам факт, что тема репрессий входит в общественное поле, всплывает в памяти, появляется в литературе.
При всей непоследовательности, при всех откатах хрущёвской политики, при том, что оттепель сопровождалась заморозками, при том, что посадки продолжались, при том, что была безобразная история с Манежем (разгром выставки авангардистов «XXX лет МОСХа»), подстроенная, надо сказать кремлевскими идеологами, Хрущёв всё же продолжал антисталинскую тему.
Но в начале 1960-х в стране начиналось похолодание.
— Когда сняли Хрущёва в 1964 году, мне было 14 лет, — продолжает Ирина Щербакова. — Я очень хорошо помню этот момент, я была дома, болела, и услышала через две комнаты, как мой отец — литератор Лазарь Щербаков — очень громко говорит кому-то по телефону: «Ну, это конец». И положил трубку. Я в пижаме прибежала к нему и спросила, что случилось. «Сняли Хрущёва», — ответил он. Ему звонили журналисты из «Известий», которым первым пришло известие, что на Пленуме ЦК КПСС Никита Хрущёв снят с поста.
Папа мне сказал: «Аппарат его съел». А я была уже очень политизированная тогда. Знала, что у отца и без того неприятности были. Он много писал о военной литературе, сам был инвалид войны. В одной из своих статей ввел такой термин, как «окопная правда». В итоге пришло письмо из ЦК и папу «ушли» из «Литературной газеты».
Я бы сказала, что для людей, которые снимали Хрущёва, играло роль, что он пытался разрушить ту каменную систему, что сложилась при Сталине. Он эту систему раскачивал, иногда, конечно, с ужасными экономическими глупостями, что настраивало всё население резко против него. Хрущёвское ощущение, что этот аппарат надо реформировать, очень многих злило. В том числе его решение об уменьшении армии. А политика «догнать и перегнать Америку» и вовсе закончилась для сельского хозяйства страшными проблемами.
Само же продвижение им антисталинской темы было так или иначе потрясением идеологических основ. „
Как бы властями ни преподносилось, что снятие Хрущёва — это борьба с волюнтаризмом, что он развалил то, развалил се, — за его отставкой стояла цель охраны идеологических основ системы.
В начале правления Леонид Брежнев пытался провести косыгинские реформы. И эти годы стали экономически сравнительно успешными и создали системе оправдание: мол, мы стабилизируем всё, что развалил Хрущёв. К «разрушению» относили и антисталинизацию. Темы репрессий снова вымывались из литературы. Уже не было речи о том, что Солженицын получит госпремию.
Главным мотивом того времени стала память о войне. С одной стороны, эта тема была для брежневского аппарата очередной ступенькой к партийной карьере, с другой — это действительно была память о том, что они сами участвовали в чём-то великом во благо страны и народа. Брежнев ведь сам воевал.
Ничего не работало идеологически так сильно, как память о войне.
У властей было ощущение, что святая память о войне, в которой погибло столько людей, — это тот клей, который склеит зашатавшуюся систему. Ведь еще после XX съезда в некоторых национальных республиках СССР произошли волнения. Самые известные протесты — с просталинскими выступлениями — случились в Грузии. И властям нужно было шатающуюся систему идеологически скреплять. В 1965 году, впервые с 1945 года, в стране торжественно, с невероятной помпой по указу Брежнева праздновали двадцатилетие победы. Страну заставили однотипными памятниками, «вечными огнями», могилами неизвестных солдат. В Волгограде построили «Родину-мать», хотя некоторые генералы, воевавшие в Сталинграде, выступали против этого памятника, отмечая, что излишний монументализм уничтожает народную память о трагедии.
Монументальная пропаганда развивалась активными темпами и… словно черт из табакерки, снова появился Сталин как олицетворение победы — не той страшной цены, о которой вспоминать очень тяжело, а победы вождя.
И эта победа, кстати говоря, означала и закрепление статуса «Восточная Европа за нами». Подступала «пражская весна»в Чехословакии… Недовольство в республиках вызывали у брежневского аппарата желание их нейтрализовать, скрепить развалившуюся идеологию, а независимые голоса заморозить. Очень быстро активизировались сталинисты, которые стали давить на Брежнева и его окружение. В литературе началось сильное противостояние сталинистов и антисталинистов. Яркий пример — существовали журнал «Октябрь», который был ретроградным и просталинским, и «Новый мир», который печатал Солженицына. „
В своей речи по случаю 20-летия победы Брежнев упомянул Сталина — впервые после 1956-го года. В зале сначала повисла тишина, а потом взорвался гром аплодисментов.
Вокруг Брежнева в ЦК еще оставались люди (их скоро выпрут), которые пытались поддерживать антисталинскую тему. Они надеялись, что после ХХ съезда процесс по антисталинизации, запущенный Хрущёвым, будет так или иначе продолжаться. Ведь еще не были реабилитированы (если говорить о партии) жертвы больших московских процессов. Тот же Бухарин, не говоря уже про Троцкого.
Есть воспоминания журналиста Александра Бовина, он был в группе спичрайтеров Брежнева: он, Бовин, пришел к Брежневу и пытался протолкнуть фразу в речь генсека о необходимости реабилитации первых соратников Ленина. И Брежневу аж плохо стало… Все предложения он вычеркнул.
Ощущение надвигающейся ресталинизации носилось в воздухе и люди его чувствовали. Поэтому возникло это «Письмо двадцати пяти».
Страх перед фигурой Сталина и возможным возвращением его методов — этот страх был также у людей, которые вместе с Брежневым пришли к партийному руководству. Как известно, Хрущёв сказал, что главное его достижение — что он ушел на пенсию, а не под расстрел. Она стала мемом. Но это была очень важная фраза: для всех, чьи карьеры начались в сталинскую эпоху, наличие вот этой возможности просто уйти на пенсию, а не под расстрел, — на самом деле играло очень большую роль.
Словом, сама вероятность отмены решения ХХ съезда уже вселяла ужас.
Ходили слухи, что в конечном счете и Суслов, которого считали сталинистом, поддержал «Письмо двадцати пяти». Этим письмом преследовалась вполне охранительная вещь — гарантия того, что решения ХХ съезда пересмотрены не будут.
Процесс Синявского и Даниэля
В момент появления письма, в феврале 1966 года, в Москве шел резонансный судебный процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Писателей-диссидентов судили за написание антисоветских произведений и переправку их на Запад. Статья 70-я УК РСФСР — «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти».
Это был первый процесс по обвинению в инакомыслии после хрущёвской «оттепели». Годом ранее судили Бродского, но формально — за тунеядство. Суд над Синявским и Даниэлем шел всего четыре дня — с 10 по 14 февраля 1966 года на выездном заседании Верховного суда РСФСР в центре Москвы на Краснопресненской набережной. Процесс сделали условно открытым, но попасть на него было непросто — пропуска выдавали в Союзе писателей.
Синявского приговорили к семи годам исправительно-трудовых лагерей строгого режима, Юлия Даниэля — к пяти. Сын последнего — историк диссидентского движения Александр Даниэль, дежуривший в те дни у суда (внутрь 14-летнего подростка не пускали), — считает опасения тогдашней части интеллигенции о возвращении сталинизма преувеличенными:
«Да, очень многие люди считали тогда, что идет возврат неосталинизма, завинчивание гаек и грядут новые репрессии. Но этот неосталинизм был не неосталинизмом, на мой взгляд. Власть совершенно не хотела давать задний ход. Как мне кажется, это было типичный такой misunderstanding — взаимное недопонимание между властью и обществом, интеллигенцией. У верховной власти, опять же на мой взгляд, не было идеи завинтить гайки. Если посмотреть на разного рода переписку между КГБ и ЦК КПСС вокруг дела Синявского и Даниэля, то мы увидим странную вещь: Семичастный (председатель КГБ в 1961–1967 гг. — Прим. ред.) докладывает Брежневу о том, что суду над писателями надо придать максимальную гласность, чтобы развеять опасения интеллигенции о том, что возвращаются сталинские времена. Среди московской интеллигенции, пишет Семичастный, идут разговоры о том, что арест Синявского и Даниэля — это знак возвращения сталинских репрессий. Надо их разубедить, объясняет он Брежневу, а для этого надо придать этому делу открытость. „
Вот мы расскажем интеллигенции, за что их реально посадили, и она сразу успокоится, поймет, что просто так не сажают, и всё будет нормально.
И, соответственно, решение ЦК об открытом суде над Синявским и Даниэлем с привлечением большого количества советской прессы исходило из этого же желания: подать всё так, чтобы люди правильно поняли арест писателей, перестали паниковать и писать протестные письма. Это очень забавно. Во-первых, абсурдность дела все прекрасно поняли. Во-вторых, если бы этот процесс проходил бы не в 1966 году, а допустим, в 1958-м, то возможно, так бы оно и было: люди бы повелись на это, проглотили. Но в 1966-м интеллигенция уже созрела до того, что ей хотелось большей свободы. И хотя в 1964–1965 годах уже появлялись какие-то знаки либеральных перемен, попытки экономических реформ, прекращение “лысенковщины” в науке, легкое ослабление цензуры, — обществу этого было недостаточно, люди, ждали и хотели, повторюсь, большего, и поэтому впечатление у них было, что власть тащит их назад в сталинские времена. Вот эта самая либеральная интеллигенция сильно эволюционировала со времен двадцатого съезда. А партийные идеологи этого не понимали, наивно полагая, что двадцатого съезда с них хватит».
Инициатива
Одним из тех, кто собирал подписи к «Письму двадцати пяти», был Эрнст Генри, писатель, журналист, историк-публицист, в прошлом советский разведчик, — фигура противоречивая, но сыгравшая в появлении письма ключевую роль. Собирал подписи также Марлен Кораллов, отсидевший 25 лет за «контрреволюционные разговоры».
«Не надо преувеличивать значение этого письма. Это не был текст, в котором бы по-настоящему говорилось и о памяти жертв террора, и о том, что это реально значит — возвращение Сталина и сталинизма, — говорит Ирина Щербакова. — Были сказаны политически очень осторожные вещи. Я думаю, они были подсказаны теми самыми людьми в партийных структурах, которые отвечали за идеологию. Для них были важны два момента: 1) не расшатывать и не морочить голову молодежи: не так уж давно был XX съезд, который всё сказал. Словом, давайте не будем сбивать людей с толку. И второе — международное сотрудничество: еще оставалась большая заинтересованность, чтобы сохранить так называемое мировое коммунистическое движение. Ну, и слова о важности борьбы за мир. Словом, в письме были очевидно подсказанные формулы. Вряд ли его формулировали таким образом сам академик Лев Арцимович или Виктор Некрасов. Но это письмо ставило перед собой определенную политическую цель и было одним из способов давления на Брежнева».
Среди тех, кто подписал «Письмо двадцати пяти», больше половины были лауреатами сталинских премий, причем некоторые получали ее дважды: художники Павел Корин, Юрий Пименов, Семён Чуйков и Борис Неменский, режиссеры Михаил Ромм и Георгий Товстоногов, артист Андрей Попов, ученые-физики Пётр Капица, Игорь Тамм, Андрей Сахаров, Лев Арцимович, писатели Валентин Катаев и Виктор Некрасов, историк Сергей Сказкин.
При этом почти никто из них со Сталиным лично знаком не был. Премии получали за свои открытия, работы, литературные произведения (Некрасов, например, за повесть «В окопах Сталинграда») и театральные постановки. После смерти вождя и развенчания культа личности эти премии никто не отнимет. Будут лишь называться иначе: вместо «сталинские премии» — «государственные».
Треть подписантов были прямыми жертвами сталинских репрессий (дети расстрелянных или сами сидельцы, хотя об этом факте в письме прямо не говорилось).
Майя Плисецкая, балерина. Отец, первый руководитель «Арктикугля», затем генеральный консул СССР, была расстрелян в 1938 году как «шпион». Мать балерины арестовали вместе с грудным сыном, младшим братом Плисецкой, и выслали в Казахстан в Акмолинский лагерь жен изменников Родины специального отделения Карагандинского ИТЛ в системе ГУЛАГ.
Академик АН СССР Иван Майский. Был арестован как английский шпион. От расстрела спасла смерть Сталина.
Пётр Капица, физик. В 1934 году был насильно удержан в СССР во время посещения собственной матери и не смог продолжить работать и жить в Кембридже.
Олег Ефремов, актер и режиссер. Отец работал бухгалтером в системе ГУЛАГа, часть своего отрочества будущий основатель театра «Современник» провел в воркутинских лагерях — многое видел, многое запомнил.
Иннокентий Смоктуновский, актер. Отец и дед были раскулачены и подверглись репрессиям. Дядя расстрелян. Сам Смоктуновский попал в немецкий плен, из которого бежал. Факт пребывания в плену отозвался в послевоенные годы: как «неблагонадежный», Смоктуновский получил «минус 39» — запрет на проживание и работу в 39 крупнейших городах. Несколько лет работал в Норильском театре.
Марлен Хуциев, кинорежиссер. Отец репрессирован, погиб в 37-м.
Георгий Товстоногов, театральный режиссер. В 1937 году его отец — потомственный дворянин, инженер-железнодорожник, бывший работник Министерства путей сообщения Российской империи — был репрессирован как японский шпион. Георгия, как «сына врага народа», отчислили с четвертого курса режиссерского факультета ГИТИСа. Впоследствии восстановили.
Корней Чуковский, писатель. В 1938 году был расстрелян его зять — физик-теоретик и популяризатор науки Матвей Бронштейн. Корней Чуковский, посвятивший много времени выяснению судьбы зятя, узнал о его расстреле в конце 1939 года.
Другие, если и не были прямыми жертвами, то прошли через страх репрессий.
«Были люди, которые даже поддерживали в какой-то момент сталинскую систему. Как например лауреат сталинских премий Илья Эренбург. Или режиссер Ромм, — говорит Ирина Щербакова. — Но у них было какое-то чувство ответственности. С Роммом вообще история сложная вышла: его фильмы “Ленин в октябре” или “Ленин в 1918 году” — это были очень мощные мифы. В покушениях на Ленина в 1918 году виновниками оказывались, конечно, “враги народа”, которые плели заговоры. И эти фильмы были на самом деле большим преступлением против истории. Потом после ХХ съезда Ромм вырежет из фильма все эти сцены и Сталина, а в 1966 году подпишет “письмо двадцати пяти”».
Весной 1966 года, ровно через месяц после первого письма, появится еще одно — «Письмо тринадцати». 13 деятелей науки и культуры также отправили обращение в Президиум ЦК, выразив свою поддержку авторам «Письма двадцати пяти». В этом послании подчеркивалось, что «реабилитация Сталина в какой бы то ни было форме явилась бы бедствием для нашей страны и для всего дела коммунизма». Среди подписантов снова были лауреаты Сталинской премии, причем как дважды (композитор Вано Мурадели и писатель Илья Эренбург), так и даже трижды (народный артист Игорь Ильинский, физик Абрам Алиханов, химик Иван Кнунянц). Кроме них, письмо подписали известный микробиолог и иммунолог Павел Здродовский (был репрессирован, несколько лет провел в лагерях, где работал на строительстве дорог и лесоповале), ученый-вирусолог Виктор Жданов, старый историк-большевик Пётр Никифоров, писатели Сергей Смирнов и Владимир Дудинцев (его отец, штабс-капитан царской армии, был расстрелян в Харькове красными), математик Андрей Колмогоров, биолог Борис Астауров и режиссер Григорий Чухрай.
Реакция
Видимой и публичной реакции на письма со стороны властей не последовало, но на следующем, XXIII съезде КПСС пересмотра решений XX и XXII съездов об осуждении культа личности Сталина не произошло. Письма сыграли свою роль.
Ирина Щербакова: «Это письмо открыло эпоху общения с властью. Нельзя сказать, что при Сталине не было писем. Только и делали, что писали ему. Но эти письма всё-таки носили характер индивидуальных просьб и обращений. А “Письмо двадцати пяти” было первое публичное письмо. Это был жест. Акция. И поэтому она возымела действие. Во всяком случае, явилась одной из причин появления других протестных писем, за подписание которых, правда, иногда следовали репрессивные ответы власти. Для некоторых письма станут формой общественной борьбы. Именно с подписания обращений, кстати, у многих людей начнется диссидентская биография. Как у Сахарова».
В выступлении на XXIII съезде КПСС первый секретарь Московского городского комитета КПСС Николай Егорычев заявил: „
«В последнее время стало модным… выискивать в политической жизни страны какие-то элементы так называемого “сталинизма”, как жупелом пугать им общественность, особенно интеллигенцию. Мы говорим им: “Не выйдет, господа!”»
Но всё же возвращение Сталина происходило. В 1970-м на могиле у Кремлевской стены появился бюст — первый после сноса памятников вождю после 1956 года. В 1974-м автора книги «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына выслали из страны, обвинив в измене Родине и лишив советского гражданства.
«Тема репрессий в литературе, искусстве, кинематографе будет заморожена. Она долгие годы будет существовать лишь в иносказательной форме, — подчеркивает Ирина Щербакова. — Начался самиздат, массовое иновещание на западных радиостанциях с чтением запрещенных в СССР произведений. За хранение и передачу рукописей “Архипелага ГУЛАГ” людей в стране сажали. И по-прежнему ключевой точкой оставалась память о войне. В 1968 году выйдет первая серия фильма «Освобождение», где впервые с 1956 года, после развенчания культа, появляется Сталин. Его сыграл известный грузинский актер Бухути Закариадзе. Рассказывали (я сама этого не видела), что когда фильм показывали в кинотеатрах, при появлении Сталина на экране в зале начинались аплодисменты. К перестройке мы подошли в общем-то с очень подточенной, идеологически уже несостоятельной, но всё еще системой, созданной Сталиным».
Сегодня, когда Сталин не просто вернулся в российскую повестку, но и укрепился в ней достаточно прочно, возможны ли акции, подобные «Письму двадцати пяти»?
«Нет, — уверена Ирина Щербакова. — Брежнев опирался на поддержку именно таких людей — известных и значимых, у которых есть авторитет в обществе. Когда письмо подписывают Чухрай и Некрасов, Товстоногов и Плисецкая, Сахаров и Тамм — это важный элемент культуры для определенной части интеллигенции, которая в свою очередь была важна и играла немалую роль тогда для Брежнева. Всё-таки снятие Хрущёва было еще свежо, и поддержка интеллигенции была необходима. Власть придавала значение тому, как к ней относится наука, как к ней относится литература, а как — искусство. А нынешней власти на это абсолютно наплевать. И это остро ощущается. Мнение авторитетных людей сегодня не играет вообще никакой роли. И для власти, и для большей части общества. Постмодернистское отношение к истории и к прошлому очень многих устраивает. И главное, что делает сегодня такое высказывание невозможным и бессмысленным, — это глубочайшее презрение Путина к культуре. А у Брежнева всё-таки такого не было».

За более чем 70-летнюю практику он подарил российской адвокатуре огромное количество учеников. Про Падву говорят: это почерк, марка, аристократизм, умение себя держать и владеть процессом. Он покорял обвинение и суд особым подходом, особым уровнем культуры, перед которым немели (или, во всяком случае, не позволяли себе хамства) самые непримиримые оппоненты. А главное, Генрих Падва — это совершенное, доскональное знание предмета — права. Он не имел специализации. Бывают адвокаты-правозащитники, адвокаты по политическим делам, адвокаты по экономическим и так далее. Клиенты Падвы были настолько разные, что, кажется, никто из коллег так и не обошел его в этом, хотя сменилось уже несколько поколений защитников. Он защищал всех: от музы Пастернака до криминального авторитета «Япончика», от Владимира Высоцкого до коммуниста Анатолия Лукьянова, от Михаила Ходорковского до Алишера Усманова, от наследников академика Сахарова до экс-министра Сердюкова. Коллеги говорят, что «работать под его началом было честью, а хвалил он — как медаль на грудь вешал». «Новая газета Европа» вспоминает профессиональный и жизненный путь Генриха Падвы.
Генрих Падва родился в Москве 20 февраля 1931 года в семье Павла Юрьевича Падвы и Евы Иосифовны Раппопорт. Отец был плановиком-экономистом, в войну служил в ополчении, мать преподавала танцы и увлекалась музыкой. По воспоминаниям Генриха Павловича, отец «во время революции был в рядах большевиков, но затем тихонечко от них отвалился. Потом всю жизнь боялся, что его рано или поздно ликвидируют. Но каким-то счастливым образом эта страшная участь его миновала, Бог миловал от репрессий».
Детство его прошло в районе Патриарших прудов в Козихинском переулке. На юрфак МГУ он поступил лишь со второй попытки: не дотянул по баллам. Год выпуска совпал по времени со смертью Сталина. 22-летний Падва в те дни как-то смог пробраться в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом вождя для прощания.

«В этом совершенно точно было больше мальчишеского любопытства, чем поклонения вождю, — вспоминал он впоследствии. — Сталин в гробу меня поразил. Ведь я его представлял в основном по картинам “Утро нашей родины” и “Сталин и Ворошилов в Кремле” — мне он казался огромным, величественным красавцем. И вдруг я увидел ужасное лицо, всё в оспинах, толстые пальцы, о которых так точно сказал Мандельштам — как «черви, жирны». Ничего прекрасного, ничего героического… Окончательно я прозрел в институтские годы и в начале работы».
Тогда же, в 1953-м, Генрих Падва начал адвокатскую практику — коренной москвич с Патриарших прудов отправился работать в Калининскую область (ныне Тверскую). Выбор был связан с личной драмой. После неудачной операции умерла мать. Отец достаточно быстро женился на другой женщине, с которой у него были отношения еще при жизни супруги. Простить это близкому человеку (с обоими родителями, по словам Падвы, у него была особенная связь) сын не смог. И на 18 лет уехал из Москвы. Работал в Калининской областной коллегии адвокатов. Какое-то время был адвокатом во Ржеве, затем единственным представителем этой профессии в местечке Погорелое Городище, потом были Торжок и Калинин.
Сам Падва рассказывал про тот период:

« Я видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Видел этих же людей в нищенских хозяйствах, носивших имя “вождя”. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к “падшим”.
Людей судили. Сотнями, тысячами. За всё. За скандал на собрании, когда один из них, хлебнувши для храбрости самогонки, такую “демагогию” (как потом писалось в обвинительном заключении) развел, так лихо по столу кулаком стучал, что чернильница упала, а секретарь райкома — был там один такой “смельчак” — под стол сиганул. Секретаря этого немного позже сняли, но парню это не помогло. Ему успели, выслуживаясь перед не снятым пока секретарем, дать “под завязку” — пять лет за хулиганство. А я его защищал…
…И за дебош в доме, когда ветеран войны (а было-то ветерану лет под тридцать, но уже без ноги и одного глаза), матерясь на чем свет стоит, вышибал дух из бухгалтера колхоза, тоже ветерана, но без руки, за какие-то там расчеты по трудодням. Судили хромого ветерана. И хотя защищал его не только я, но и потерпевший бухгалтер, и говорили мы оба простые и ясные человеческие слова, что можно и нужно понять и простить, и хотя рыдали в зале суда мать и вновь неожиданно вдовеющая жена, посадили всё ж таки мужика.
И за опоздание на работу судили. Девчонку еще, заводскую. Помню, как по-детски плакала она, размазывая по щекам слезы и шмыгая носом, и сказать толком ничего не умела. И вновь я защищал, тогда еще тоже такой же молоденький мальчишка, готовый тоже чуть ли не расплакаться от жалости и сострадания, взывая судей к тому же. Мне казалось — убедительно защищал, проникновенно, искренне. И не о многом просил — о милости небольшой: не сажать в тюрьму девчонку, не лишать свободы, наказать, но по-другому как-нибудь. Не защитил. Посадили и ее. “И поведай, как в бараке привыкала ты к баланде”».
В Калинине Падва обрел имя, можно сказать, что стал популярен среди жителей — к нему постоянно обращались люди с просьбами о защите.
В 1971 году 40-летний Генрих Павлович решил вернуться в Москву, где в то время о нем еще не знали. Жителя Калинина судили в Москве за участие в групповом преступлении, и он пригласил в качестве защитника Падву. Это был тот самый счастливый случай. Московские коллеги, участвовавшие в деле, высоко оценили его работу и рассказали о Падве в президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Так его пригласили присоединиться к столичным коллегам. Накопленный опыт в провинции дал о себе знать: Падва берется практически за любые дела.
В 1979-м он защищает самого Владимира Высоцкого. Об уголовном деле, по которому суперизвестный артист проходил свидетелем с большим риском стать обвиняемым, Падва рассказывал:

«[В 1979 году] стало известно, что администраторы концертов [в ряде республик СССР] были арестованы и обвинялись в присвоении денег за часть проданных билетов. Один из арестованных был чрезвычайно известный и чтимый в артистическом мире человек — Василий Васильевич Кондаков, фронтовик, театральный администратор и по совместительству, возможно, — самый крупный теневой импресарио СССР, которому большинство артистов хотело чем-нибудь помочь.
Именно поэтому Высоцкий и Янклович (личный концертный администратор Высоцкого. — Прим. ред.) вспомнили меня и собирались найти, чтобы либо просто посоветоваться, либо убедить меня принять на себя защиту Кондакова. Из рассказов Володи и Валеры об их допросах я понял, что следствие заинтересовано не только в привлечении к ответственности администраторов, но и в том, чтобы опорочить самого Высоцкого. К его чести, он озабочен был только судьбой Василия Васильевича, лишь о нем говорил и за него просил .
Об уголовном деле, возбужденном в 1979 году в Ижевске, говорил потом весь Советский Союз. Порой этот процесс называли даже «делом Высоцкого», хотя популярный артист фигурировал в нем лишь в качестве свидетеля.
Последний год был для Высоцкого очень сложным. В новогоднюю ночь он, управляя автомобилем, совершил аварию, в связи с чем решался вопрос о возбуждении против него уголовного дела. В Ижевске следователь, враждебно настроенный против столичных артистов вообще, а в отношении Высоцкого — еще и в связи с его гражданской позицией, жаждал как-то опорочить его имя и доказать, что именно на его концертах совершались хищения: мол, если уж он прямо и не был в этом замешан, то его друг и администратор Валерий Янклович имел к аферам самое непосредственное отношение!
Это было, конечно, вранье, и мне удалось отстоять добрые имена и того, и другого. Суд исключил из обвинения Кондакова эпизоды, связанные с хищениями на концертах Высоцкого, признав полную непричастность как Владимира Семеновича, так и его импресарио к каким-либо махинациям.
За время суда над Кондаковым, который длился в Ижевске несколько месяцев, я несколько раз прилетал домой в Москву. В это время мы встречались с Володей. Однажды он приехал ко мне домой, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Он был в скверном состоянии, очень неспокоен, весь дергался. Злился на следователей, которые так необъективно провели расследование всего дела.
Я хорошо помню, что суд закончился в самом начале июля 1980 года. Пятого числа я вернулся в Москву и прямо из аэропорта заехал на Таганку, сообщить Володе, что всё в отношении него и Валеры закончилось благополучно. Я видел его буквально несколько минут, но успел рассказать ему в двух словах результат по делу. Он очень обрадовался, и мы договорились встретиться, чтобы подробно обо всём поговорить Больше я его не видел: через несколько дней рано утром мне позвонили и сказали, что Володя умер».
В середине 80-х Падва — уже известная фигура в Москве. С началом перестройки он занимает пост директора НИИ адвокатуры при Московских коллегиях адвокатов. В 1989 году становится вице-президентом основанного им же Союза адвокатов СССР (затем — Международного союза (содружества) адвокатов) — общественной организации, призванной отстаивать интересы профессии.
В 90-е годы к Падве за юридической помощью обращаются родные и близкие академика Андрея Сахарова, певца Федора Шаляпина (дело об архивах и наследстве), музыкант Мстислав Ростропович (дело о клевете в одной из ТВ-передач).
Он представлял интересы любимой женщины Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников в длительном судебном процессе по поводу судьбы архивов. Выиграть не получилось. Позднее с большим сожалением он вспоминал неудачу в этом гражданском деле: «Доходило до абсурда и издевательства над памятью гения: чиновники требовали документы о дарении О. Ивинской рукописи стихотворения, посвященного ей же самой!»
Еще в 90-е Падва активно работает в самых громких уголовных процессах. В частности, на его счету защита:
криминального авторитета Вячеслава Иванькова, более известного как «Япончик»; с Иванькова были сняты обвинения в незаконном хранении огнестрельного оружия, он был приговорен к 14 годам лишения свободы;
бывшего председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова (1991–1994; «дело ГКЧП», завершившееся амнистией);
заместителя директора Федерального управления по делам о несостоятельности Петра Карпова (1996–1997; обвинялся в получении взятки, в итоге дело было прекращено по амнистии);
бывшего председателя Роскомдрагмета Евгения Бычкова (часть обвинений с него была снята);
В 2000-х Падва учредил собственное адвокатское бюро «Падва и партнеры».
К тому моменту его имя уже было знаком качества. Падва — это уже высшая лига, один из самых успешных и высокооплачиваемых адвокатов в стране. Впрочем, он иногда брался за интересные кейсы pro bono — когда ему было принципиально важно добиться истины даже без оплаты. Например, так было в случае с кейсом Пастернака — Ивинской.
В 1999 году в его профессиональной биографии произошло то, что теперь во всех учебниках описано как важный исторический факт. Именно по жалобе Генриха Падвы Конституционный суд ввел мораторий на смертную казнь. Падва жаловался на несправедливость в отношении одного из своих подзащитных, которому грозила смертная казнь, а возможность рассмотрения его дела судом присяжных предоставлена не была. Суд с доводами Падвы согласился. В 2010 году КС продлил мораторий на смертную казнь и после введения судов присяжных на всей территории России.
Одним из первых в стране Генрих Падва стал вести дела по защите чести и достоинства. В целом сама практика по таким делам возникла при его активном участии. Так, он представлял в гражданских спорах такие СМИ, как «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия», а также многочисленные российские и иностранные компании и банки.
В 2000-е к услугам Падвы обращались:
бывший управляющий делами президента Ельцина Павел Бородин (был арестован в рамках расследования коррупционного дела, связанного со швейцарской компанией Mabetex, дело было прекращено);
бывший председатель совета директоров Красноярского алюминиевого завода Анатолий Быков (был признан виновным по экономическим эпизодам, но тогда благодаря защите ему назначили условное наказание);
предприниматель Фрэнк Элкапони (Мамедов) (обвинение в хранении и перевозке наркотиков было снято, подсудимый освобожден в зале суда);
бывший глава нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский (по первому, налоговому, делу, в котором участвовал Падва, подсудимый был приговорен к девяти годам лишения свободы, затем срок снижен до восьми лет);
актер Владислав Галкин (обвинялся в хулиганстве и сопротивлении сотрудникам милиции, был осужден на один год и два месяца условно);
бывший министр обороны России Анатолий Сердюков (дело о хищениях в Минобороне, попал под амнистию по случаю 20-летия Российской Конституции);
бизнесмен Алишер Усманов (2017 год: иск против политика Алексея Навального. Суд постановил удалить из YouTube фильм «Он вам не Димон»).
Взаимоотношения с VIP-клиентами у Падвы всегда строились на принципах соблюдения четкой субординации. Метод Падвы: нельзя позволять клиенту брать на себя функции адвоката и советовать, как работать.
Этот метод хорошо иллюстрирует эпизод из 2004–2005 годов, когда Генрих Падва защищал главу ЮКОСа Михаила Ходорковского:

«В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.
И вот, дослушав его "наставления", я с улыбкой спросил своего подзащитного:
— Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает — вы мой или я ваш?
Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены».
В середине 2000-х за вклад в развитие российской адвокатуры Генрих Падва был награжден золотой медалью имени Плевако. Еще раньше ему присвоили почетное звание «Заслуженный юрист Российской Федерации».

«Честно говоря, я думаю, что мне удалось чего-то в жизни добиться именно потому, что линия моей судьбы дала в свое время столь неожиданный зигзаг, уведя меня, столичного мальчика, в глушь провинциальной жизни. Сложись всё иначе — быть может, и не было бы у меня той страсти, той энергии, с какой я отдавался своей работе, — рассуждал он в своей книге “От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката”. — Иногда я явственно слышу шепоток: “Да как же это он (в смысле — я) может согласиться защищать такого отъявленного преступника? Совести у них, у адвокатов, нет! За деньги они кого хочешь будут выгораживать!” Такие речи (порой заглазно, а порой и прямо в лицо) я слышал на всём протяжении моей адвокатской деятельности…»
Падва объяснял: он может быть не согласен с политическими и идеологическими взглядами своих клиентов (и часто это именно так и было), но его неготовность разделять убеждения подзащитных никак и никогда не мешала ему защищать этих людей в суде.
«Любой гражданин, именно любой, а не избранный воинствующими блюстителями нравов или либеральными пикейными жилетами, вправе защищаться от предъявленного ему обвинения и иметь профессионального защитника, долг которого состоит в том, чтобы оказывать любому (!) обратившемуся юридическую помощь в защите его интересов», — подчеркивал адвокат.
Последние годы в силу возраста и проблем со здоровьем Генрих Падва редко уже работал в судах, почти не давал интервью. Реже ездил по миру, успел написать книгу «От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката», много общался со своими учениками… За полтора месяца до смерти 94-летний Падва завел телеграм-канал, где делился историями из своей более чем 70-летней практики. Канал назвал: «Падва. Адвокат».
Он не дожил двух недель до 95-летия.
Жизненный путь Падвы закончился, когда его профессиональную корпорацию — адвокатуру — почти лишили голоса и прежней независимости. Словно пророчески звучат теперь его слова:

«Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска? Ведь мнилось все эти годы, что людей защищать, помогать им в спорах ли гражданских, в защите ли их прав в уголовных делах, что отстаивать их интересы, противостоять грозной обвинительной власти, вслед за гением российским «милость к падшим призывать» — завидная судьба.
Так почему же сейчас, когда о милосердии, о гуманности, о чести и достоинстве личности слышатся голоса не только адвокатов, почему же именно теперь так смутно на душе и горько вспоминать? Надо бы радостным быть, но “услужливая” память всё чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и… безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!
…А людей судили. Сотнями, тысячами…»
Падву вспоминают

Генри Резник, коллега и друг, публикация в Facebook:

«Умер Генрих Падва, через две недели, 20 февраля, собирались чествовать его с 95-летним юбилеем. Прожита долгая, достойная, насыщенная жизнь. Но впечатляет другая цифра — 72 года в профессии. Как шагнул в адвокатуру со студенческой скамьи, так и сохранился в ней, на пенсию не уходил, практиковал, можно сказать, до последнего вздоха, (последний раз пересекался с ним, уже неважно себя чувствовавшим, в Мосгорсуде года три назад). Это безусловный рекорд.
О профессиональных достижениях Падвы, его защитах в громких, резонансных делах широко известно, имя его вполне закономерно стало едва ли не нарицательным как синоним класса адвоката. При этом Генриху удавалось сохранять (нести в массы) достоинство и благородство адвокатской профессии. Весь его облик — эрудиция, поведение, культура речи, да и сама внешность — будили воспоминания о дореволюционной присяжной адвокатуре, говорили о высоком предназначении адвоката как интеллигента-правозаступника. Не случайно к нему тянулась молодежь: за спиной не только сотни проведенных и много выигранных дел, но и десятки учеников-стажеров.
Связь времен не распалась, вековые традиции уголовной защиты выдержали атаки идеологической демагогии, унижающей адвокатуру в ее собственных глазах…
Генрих был последний практикующий адвокат из своего поколения. С его смертью ушел большой пласт отечественной адвокатуры. Огромная, невосполнимая утрата».

Элеонора Сергеева, ученица, заместитель Управляющего партнера бюро «Падва и партнеры», пост в тг-канале:

«Имя Генриха Павловича Падвы всегда символизировало лучшие традиции адвокатуры.
Мы всегда гордились тем, что для нас Генрих Павлович был учителем, другом, коллегой.
Каждый из нас мог прийти к нему домой, он знал наши семьи, наших детей. Он знал наши достоинства и недостатки. Он умел и хвалить, и ругать. Он умел слушать и слышать. Он нас любил.
Еще вчера мы обсуждали с ним наши дела, спорили, смеялись, вместе пили чай. Увы, этого больше не будет. Но наша память с нами.
Правила жизни и правила профессии тоже».

Филипп Бахтин, российский журналист, главный редактор российской версии журнала Esquire (2005–2011):

«Генрих Павлович был очень молодым человеком. Легкий, любимый, лучший московский рассказчик, счастливейшее мое знакомство. Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала».

Максим Пашков, адвокат, пост в тг-канале:

«Выдающийся адвокат.
Профессионал высочайшего класса.
Добрый — не добренький — человек.
Могший наказать. Могший научить.
Но если уж хвалил — как будто медаль на грудь вешал.
Спасибо, что судьба дала мне поработать с ним и посмотреть, как это всё бывает…
То, что в нашей стране нет смертной казни, — заслуга Генриха Павловича.
Это история.
Спасибо, Генрих Павлович, за всё».

За более чем 70-летнюю практику он подарил российской адвокатуре огромное количество учеников. Про Падву говорят: это почерк, марка, аристократизм, умение себя держать и владеть процессом. Он покорял обвинение и суд особым подходом, особым уровнем культуры, перед которым немели (или, во всяком случае, не позволяли себе хамства) самые непримиримые оппоненты. А главное, Генрих Падва — это совершенное, доскональное знание предмета — права. Он не имел специализации. Бывают адвокаты-правозащитники, адвокаты по политическим делам, адвокаты по экономическим и так далее. Клиенты Падвы были настолько разные, что, кажется, никто из коллег так и не обошел его в этом, хотя сменилось уже несколько поколений защитников. Он защищал всех: от музы Пастернака до криминального авторитета «Япончика», от Владимира Высоцкого до коммуниста Анатолия Лукьянова, от Михаила Ходорковского до Алишера Усманова, от наследников академика Сахарова до экс-министра Сердюкова. Коллеги говорят, что «работать под его началом было честью, а хвалил он — как медаль на грудь вешал». «Новая газета Европа» вспоминает профессиональный и жизненный путь Генриха Падвы.
Генрих Падва родился в Москве 20 февраля 1931 года в семье Павла Юрьевича Падвы и Евы Иосифовны Раппопорт. Отец был плановиком-экономистом, в войну служил в ополчении, мать преподавала танцы и увлекалась музыкой. По воспоминаниям Генриха Павловича, отец «во время революции был в рядах большевиков, но затем тихонечко от них отвалился. Потом всю жизнь боялся, что его рано или поздно ликвидируют. Но каким-то счастливым образом эта страшная участь его миновала, Бог миловал от репрессий».
Детство его прошло в районе Патриарших прудов в Козихинском переулке. На юрфак МГУ он поступил лишь со второй попытки: не дотянул по баллам. Год выпуска совпал по времени со смертью Сталина. 22-летний Падва в те дни как-то смог пробраться в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом вождя для прощания.

«В этом совершенно точно было больше мальчишеского любопытства, чем поклонения вождю, — вспоминал он впоследствии. — Сталин в гробу меня поразил. Ведь я его представлял в основном по картинам “Утро нашей родины” и “Сталин и Ворошилов в Кремле” — мне он казался огромным, величественным красавцем. И вдруг я увидел ужасное лицо, всё в оспинах, толстые пальцы, о которых так точно сказал Мандельштам — как «черви, жирны». Ничего прекрасного, ничего героического… Окончательно я прозрел в институтские годы и в начале работы».
Тогда же, в 1953-м, Генрих Падва начал адвокатскую практику — коренной москвич с Патриарших прудов отправился работать в Калининскую область (ныне Тверскую). Выбор был связан с личной драмой. После неудачной операции умерла мать. Отец достаточно быстро женился на другой женщине, с которой у него были отношения еще при жизни супруги. Простить это близкому человеку (с обоими родителями, по словам Падвы, у него была особенная связь) сын не смог. И на 18 лет уехал из Москвы. Работал в Калининской областной коллегии адвокатов. Какое-то время был адвокатом во Ржеве, затем единственным представителем этой профессии в местечке Погорелое Городище, потом были Торжок и Калинин.
Сам Падва рассказывал про тот период:

« Я видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Видел этих же людей в нищенских хозяйствах, носивших имя “вождя”. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к “падшим”.
Людей судили. Сотнями, тысячами. За всё. За скандал на собрании, когда один из них, хлебнувши для храбрости самогонки, такую “демагогию” (как потом писалось в обвинительном заключении) развел, так лихо по столу кулаком стучал, что чернильница упала, а секретарь райкома — был там один такой “смельчак” — под стол сиганул. Секретаря этого немного позже сняли, но парню это не помогло. Ему успели, выслуживаясь перед не снятым пока секретарем, дать “под завязку” — пять лет за хулиганство. А я его защищал…
…И за дебош в доме, когда ветеран войны (а было-то ветерану лет под тридцать, но уже без ноги и одного глаза), матерясь на чем свет стоит, вышибал дух из бухгалтера колхоза, тоже ветерана, но без руки, за какие-то там расчеты по трудодням. Судили хромого ветерана. И хотя защищал его не только я, но и потерпевший бухгалтер, и говорили мы оба простые и ясные человеческие слова, что можно и нужно понять и простить, и хотя рыдали в зале суда мать и вновь неожиданно вдовеющая жена, посадили всё ж таки мужика.
И за опоздание на работу судили. Девчонку еще, заводскую. Помню, как по-детски плакала она, размазывая по щекам слезы и шмыгая носом, и сказать толком ничего не умела. И вновь я защищал, тогда еще тоже такой же молоденький мальчишка, готовый тоже чуть ли не расплакаться от жалости и сострадания, взывая судей к тому же. Мне казалось — убедительно защищал, проникновенно, искренне. И не о многом просил — о милости небольшой: не сажать в тюрьму девчонку, не лишать свободы, наказать, но по-другому как-нибудь. Не защитил. Посадили и ее. “И поведай, как в бараке привыкала ты к баланде”».
В Калинине Падва обрел имя, можно сказать, что стал популярен среди жителей — к нему постоянно обращались люди с просьбами о защите.
В 1971 году 40-летний Генрих Павлович решил вернуться в Москву, где в то время о нем еще не знали. Жителя Калинина судили в Москве за участие в групповом преступлении, и он пригласил в качестве защитника Падву. Это был тот самый счастливый случай. Московские коллеги, участвовавшие в деле, высоко оценили его работу и рассказали о Падве в президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Так его пригласили присоединиться к столичным коллегам. Накопленный опыт в провинции дал о себе знать: Падва берется практически за любые дела.
В 1979-м он защищает самого Владимира Высоцкого. Об уголовном деле, по которому суперизвестный артист проходил свидетелем с большим риском стать обвиняемым, Падва рассказывал:

«[В 1979 году] стало известно, что администраторы концертов [в ряде республик СССР] были арестованы и обвинялись в присвоении денег за часть проданных билетов. Один из арестованных был чрезвычайно известный и чтимый в артистическом мире человек — Василий Васильевич Кондаков, фронтовик, театральный администратор и по совместительству, возможно, — самый крупный теневой импресарио СССР, которому большинство артистов хотело чем-нибудь помочь.
Именно поэтому Высоцкий и Янклович (личный концертный администратор Высоцкого. — Прим. ред.) вспомнили меня и собирались найти, чтобы либо просто посоветоваться, либо убедить меня принять на себя защиту Кондакова. Из рассказов Володи и Валеры об их допросах я понял, что следствие заинтересовано не только в привлечении к ответственности администраторов, но и в том, чтобы опорочить самого Высоцкого. К его чести, он озабочен был только судьбой Василия Васильевича, лишь о нем говорил и за него просил .
Об уголовном деле, возбужденном в 1979 году в Ижевске, говорил потом весь Советский Союз. Порой этот процесс называли даже «делом Высоцкого», хотя популярный артист фигурировал в нем лишь в качестве свидетеля.
Последний год был для Высоцкого очень сложным. В новогоднюю ночь он, управляя автомобилем, совершил аварию, в связи с чем решался вопрос о возбуждении против него уголовного дела. В Ижевске следователь, враждебно настроенный против столичных артистов вообще, а в отношении Высоцкого — еще и в связи с его гражданской позицией, жаждал как-то опорочить его имя и доказать, что именно на его концертах совершались хищения: мол, если уж он прямо и не был в этом замешан, то его друг и администратор Валерий Янклович имел к аферам самое непосредственное отношение!
Это было, конечно, вранье, и мне удалось отстоять добрые имена и того, и другого. Суд исключил из обвинения Кондакова эпизоды, связанные с хищениями на концертах Высоцкого, признав полную непричастность как Владимира Семеновича, так и его импресарио к каким-либо махинациям.
За время суда над Кондаковым, который длился в Ижевске несколько месяцев, я несколько раз прилетал домой в Москву. В это время мы встречались с Володей. Однажды он приехал ко мне домой, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Он был в скверном состоянии, очень неспокоен, весь дергался. Злился на следователей, которые так необъективно провели расследование всего дела.
Я хорошо помню, что суд закончился в самом начале июля 1980 года. Пятого числа я вернулся в Москву и прямо из аэропорта заехал на Таганку, сообщить Володе, что всё в отношении него и Валеры закончилось благополучно. Я видел его буквально несколько минут, но успел рассказать ему в двух словах результат по делу. Он очень обрадовался, и мы договорились встретиться, чтобы подробно обо всём поговорить Больше я его не видел: через несколько дней рано утром мне позвонили и сказали, что Володя умер».
В середине 80-х Падва — уже известная фигура в Москве. С началом перестройки он занимает пост директора НИИ адвокатуры при Московских коллегиях адвокатов. В 1989 году становится вице-президентом основанного им же Союза адвокатов СССР (затем — Международного союза (содружества) адвокатов) — общественной организации, призванной отстаивать интересы профессии.
В 90-е годы к Падве за юридической помощью обращаются родные и близкие академика Андрея Сахарова, певца Федора Шаляпина (дело об архивах и наследстве), музыкант Мстислав Ростропович (дело о клевете в одной из ТВ-передач).
Он представлял интересы любимой женщины Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников в длительном судебном процессе по поводу судьбы архивов. Выиграть не получилось. Позднее с большим сожалением он вспоминал неудачу в этом гражданском деле: «Доходило до абсурда и издевательства над памятью гения: чиновники требовали документы о дарении О. Ивинской рукописи стихотворения, посвященного ей же самой!»
Еще в 90-е Падва активно работает в самых громких уголовных процессах. В частности, на его счету защита:
криминального авторитета Вячеслава Иванькова, более известного как «Япончик»; с Иванькова были сняты обвинения в незаконном хранении огнестрельного оружия, он был приговорен к 14 годам лишения свободы;
бывшего председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова (1991–1994; «дело ГКЧП», завершившееся амнистией);
заместителя директора Федерального управления по делам о несостоятельности Петра Карпова (1996–1997; обвинялся в получении взятки, в итоге дело было прекращено по амнистии);
бывшего председателя Роскомдрагмета Евгения Бычкова (часть обвинений с него была снята);
В 2000-х Падва учредил собственное адвокатское бюро «Падва и партнеры».
К тому моменту его имя уже было знаком качества. Падва — это уже высшая лига, один из самых успешных и высокооплачиваемых адвокатов в стране. Впрочем, он иногда брался за интересные кейсы pro bono — когда ему было принципиально важно добиться истины даже без оплаты. Например, так было в случае с кейсом Пастернака — Ивинской.
В 1999 году в его профессиональной биографии произошло то, что теперь во всех учебниках описано как важный исторический факт. Именно по жалобе Генриха Падвы Конституционный суд ввел мораторий на смертную казнь. Падва жаловался на несправедливость в отношении одного из своих подзащитных, которому грозила смертная казнь, а возможность рассмотрения его дела судом присяжных предоставлена не была. Суд с доводами Падвы согласился. В 2010 году КС продлил мораторий на смертную казнь и после введения судов присяжных на всей территории России.
Одним из первых в стране Генрих Падва стал вести дела по защите чести и достоинства. В целом сама практика по таким делам возникла при его активном участии. Так, он представлял в гражданских спорах такие СМИ, как «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия», а также многочисленные российские и иностранные компании и банки.
В 2000-е к услугам Падвы обращались:
бывший управляющий делами президента Ельцина Павел Бородин (был арестован в рамках расследования коррупционного дела, связанного со швейцарской компанией Mabetex, дело было прекращено);
бывший председатель совета директоров Красноярского алюминиевого завода Анатолий Быков (был признан виновным по экономическим эпизодам, но тогда благодаря защите ему назначили условное наказание);
предприниматель Фрэнк Элкапони (Мамедов) (обвинение в хранении и перевозке наркотиков было снято, подсудимый освобожден в зале суда);
бывший глава нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский (по первому, налоговому, делу, в котором участвовал Падва, подсудимый был приговорен к девяти годам лишения свободы, затем срок снижен до восьми лет);
актер Владислав Галкин (обвинялся в хулиганстве и сопротивлении сотрудникам милиции, был осужден на один год и два месяца условно);
бывший министр обороны России Анатолий Сердюков (дело о хищениях в Минобороне, попал под амнистию по случаю 20-летия Российской Конституции);
бизнесмен Алишер Усманов (2017 год: иск против политика Алексея Навального. Суд постановил удалить из YouTube фильм «Он вам не Димон»).
Взаимоотношения с VIP-клиентами у Падвы всегда строились на принципах соблюдения четкой субординации. Метод Падвы: нельзя позволять клиенту брать на себя функции адвоката и советовать, как работать.
Этот метод хорошо иллюстрирует эпизод из 2004–2005 годов, когда Генрих Падва защищал главу ЮКОСа Михаила Ходорковского:

«В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.
И вот, дослушав его "наставления", я с улыбкой спросил своего подзащитного:
— Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает — вы мой или я ваш?
Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены».
В середине 2000-х за вклад в развитие российской адвокатуры Генрих Падва был награжден золотой медалью имени Плевако. Еще раньше ему присвоили почетное звание «Заслуженный юрист Российской Федерации».

«Честно говоря, я думаю, что мне удалось чего-то в жизни добиться именно потому, что линия моей судьбы дала в свое время столь неожиданный зигзаг, уведя меня, столичного мальчика, в глушь провинциальной жизни. Сложись всё иначе — быть может, и не было бы у меня той страсти, той энергии, с какой я отдавался своей работе, — рассуждал он в своей книге “От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката”. — Иногда я явственно слышу шепоток: “Да как же это он (в смысле — я) может согласиться защищать такого отъявленного преступника? Совести у них, у адвокатов, нет! За деньги они кого хочешь будут выгораживать!” Такие речи (порой заглазно, а порой и прямо в лицо) я слышал на всём протяжении моей адвокатской деятельности…»
Падва объяснял: он может быть не согласен с политическими и идеологическими взглядами своих клиентов (и часто это именно так и было), но его неготовность разделять убеждения подзащитных никак и никогда не мешала ему защищать этих людей в суде.
«Любой гражданин, именно любой, а не избранный воинствующими блюстителями нравов или либеральными пикейными жилетами, вправе защищаться от предъявленного ему обвинения и иметь профессионального защитника, долг которого состоит в том, чтобы оказывать любому (!) обратившемуся юридическую помощь в защите его интересов», — подчеркивал адвокат.
Последние годы в силу возраста и проблем со здоровьем Генрих Падва редко уже работал в судах, почти не давал интервью. Реже ездил по миру, успел написать книгу «От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката», много общался со своими учениками… За полтора месяца до смерти 94-летний Падва завел телеграм-канал, где делился историями из своей более чем 70-летней практики. Канал назвал: «Падва. Адвокат».
Он не дожил двух недель до 95-летия.
Жизненный путь Падвы закончился, когда его профессиональную корпорацию — адвокатуру — почти лишили голоса и прежней независимости. Словно пророчески звучат теперь его слова:

«Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска? Ведь мнилось все эти годы, что людей защищать, помогать им в спорах ли гражданских, в защите ли их прав в уголовных делах, что отстаивать их интересы, противостоять грозной обвинительной власти, вслед за гением российским «милость к падшим призывать» — завидная судьба.
Так почему же сейчас, когда о милосердии, о гуманности, о чести и достоинстве личности слышатся голоса не только адвокатов, почему же именно теперь так смутно на душе и горько вспоминать? Надо бы радостным быть, но “услужливая” память всё чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и… безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!
…А людей судили. Сотнями, тысячами…»
Падву вспоминают

Генри Резник, коллега и друг, публикация в Facebook:

«Умер Генрих Падва, через две недели, 20 февраля, собирались чествовать его с 95-летним юбилеем. Прожита долгая, достойная, насыщенная жизнь. Но впечатляет другая цифра — 72 года в профессии. Как шагнул в адвокатуру со студенческой скамьи, так и сохранился в ней, на пенсию не уходил, практиковал, можно сказать, до последнего вздоха, (последний раз пересекался с ним, уже неважно себя чувствовавшим, в Мосгорсуде года три назад). Это безусловный рекорд.
О профессиональных достижениях Падвы, его защитах в громких, резонансных делах широко известно, имя его вполне закономерно стало едва ли не нарицательным как синоним класса адвоката. При этом Генриху удавалось сохранять (нести в массы) достоинство и благородство адвокатской профессии. Весь его облик — эрудиция, поведение, культура речи, да и сама внешность — будили воспоминания о дореволюционной присяжной адвокатуре, говорили о высоком предназначении адвоката как интеллигента-правозаступника. Не случайно к нему тянулась молодежь: за спиной не только сотни проведенных и много выигранных дел, но и десятки учеников-стажеров.
Связь времен не распалась, вековые традиции уголовной защиты выдержали атаки идеологической демагогии, унижающей адвокатуру в ее собственных глазах…
Генрих был последний практикующий адвокат из своего поколения. С его смертью ушел большой пласт отечественной адвокатуры. Огромная, невосполнимая утрата».

Элеонора Сергеева, ученица, заместитель Управляющего партнера бюро «Падва и партнеры», пост в тг-канале:

«Имя Генриха Павловича Падвы всегда символизировало лучшие традиции адвокатуры.
Мы всегда гордились тем, что для нас Генрих Павлович был учителем, другом, коллегой.
Каждый из нас мог прийти к нему домой, он знал наши семьи, наших детей. Он знал наши достоинства и недостатки. Он умел и хвалить, и ругать. Он умел слушать и слышать. Он нас любил.
Еще вчера мы обсуждали с ним наши дела, спорили, смеялись, вместе пили чай. Увы, этого больше не будет. Но наша память с нами.
Правила жизни и правила профессии тоже».

Филипп Бахтин, российский журналист, главный редактор российской версии журнала Esquire (2005–2011):

«Генрих Павлович был очень молодым человеком. Легкий, любимый, лучший московский рассказчик, счастливейшее мое знакомство. Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала».

Максим Пашков, адвокат, ученик, пост в тг-канале:

«Выдающийся адвокат.
Профессионал высочайшего класса.
Добрый — не добренький — человек.
Могший наказать. Могший научить.
Но если уж хвалил — как будто медаль на грудь вешал.
Спасибо, что судьба дала мне поработать с ним и посмотреть, как это всё бывает…
То, что в нашей стране нет смертной казни, — заслуга Генриха Павловича.
Это история.
Спасибо, Генрих Павлович, за всё».