8 апреля 1986 года, выступая перед сотрудниками Волжского автозавода в Тольятти, генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв впервые употребил слово «перестройка». Так началась шестилетняя эпоха, которая привела к тектоническим сдвигам в миропонимании советских граждан, а в конечном итоге — и к распаду Советского Союза. Споры о том, чем была перестройка, — долгожданным освобождением или цивилизационной катастрофой — продолжаются до сих пор; в каком-то смысле война в Украине и другие события последних лет даже дали им новый заряд. Редактор «Новой газеты Европа» Александр Горбачёв собрал подборку из главных нонфикшн книг, фильмов и подкастов, которые могут помочь, если вам хочется составить свое представление о перестройке.
Алексей Юрчак. «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» (2014)
Как получилось, что попытка демократических реформ привела сверхдержавную империю к распаду? Антрополог Алексей Юрчак предлагает один из самых интересных и остроумных ответов на этот вопрос, подходя к теме не через геополитику, а через мысли и чувства людей, непосредственно проживавших перестройку.
Чтобы ответить на вопрос, как вышло, что советские граждане, привыкшие к незыблемости собственной страны и ее политических идеалов, относительно легко восприняли крушение системы власти, Юрчак обращается к дневникам 1970-х – 80-х годов. Выясняется, что в послесталинское время случился «перформативный сдвиг»: проще говоря, граждане перестали воспринимать идеологию и ее ритуалы буквально и относились к ним как к формам, которые можно было наполнить самым разным содержанием. „
Жизнь в реальности, регламентированной идеологией, превратилась в поиск зон автономности, и большая часть советских граждан существовали не «за» и не «против», а как бы параллельно советской власти.
Когда Михаил Горбачёв попытался вернуть в идеологию смысл, выяснилось, что конструкция уже не способна его воспринять.
Дэвид Ремник. «Могила Ленина. Последние дни советской империи» (1993; русский перевод — 2017)
Последние двадцать с лишним лет Дэвид Ремник возглавляет журнал The New Yorker, а в конце 1980-х он работал собственным корреспондентом газеты The Washington Post в Москве — и лично наблюдал заключительные, самые яркие и противоречивые годы перестройки. Из его газетных репортажей и выросла эта книга, в 1994 году получившая Пулитцеровскую премию. Ее ценность — с одной стороны, в том, что все ключевые события эпохи, от первого Съезда народных депутатов до судебного процесса над КПСС, автор видел сам и лично общался с их участниками; а с другой — в том, что он смотрел на них глазами чужестранца, пытавшегося сохранять объективность.
Из текста понятно, что Ремник в целом на стороне тех, кто ратует за перемены, а не тех, кто им сопротивляется, но слово он дает всем. Журналист дежурит под дверью 90-летнего Лазаря Кагановича, дожившего до полной ревизии сталинского наследия, встречается с авторкой реакционного манифеста «Не могу поступаться принципами» Ниной Андреевой, не слишком очаровывается молодым Борисом Ельциным — в общем, это по-настоящему объемный портрет эпохи, написанный прямо в момент, когда она закончилась.
Анатолий Черняев. «Совместный исход: Дневник двух эпох (1972–1991 годы)» (2008)
В 1970-х Анатолий Черняев работал в международном отделе ЦК КПСС, в 1981 году стал кандидатом в члены ЦК, а в 1986-м — помощником нового генсека Михаила Горбачёва по международным делам, по факту — одним из самых близких коллег руководителя страны, подталкивающим его на путь перемен. Всё это время Черняев, сам сторонник либерализации, подробно записывал как события прошедшего дня, включая разговоры в высших органах власти, так и свои мысли и эмоции по этому поводу. По мере того как приближался конец 1980-х, эмоции становились всё более яркими, а мысли — всё более скептическими по отношению к боссу; впрочем, лояльность к Горбачёву Черняев сохранил до самого конца, после отставки перейдя на работу в его фонд.
Его дневники — бесценный документ, позволяющий посмотреть на перестроечную политику как прежде всего дело рук человеческих. Существуют сокращенные издания, где отражены только записи перестроечных лет, но в идеале стоит читать целиком: так лучше видно, как система сначала долго не менялась, а потом изменилась очень резко.
Наталия Ростова. «Рождение российских СМИ. Эпоха Горбачёва (1985–1991)» (2015)
Для всего мира непереводимое слово perestroika идет в одном пакете с другим русским термином — «гласность». Революция в умах десятков миллионов советских граждан была невозможна без резкого ослабления государственного контроля над медиа, которые внезапно начали печатать то, что еще недавно можно было добыть только в самиздате, и рассказывать о фактах, которые еще недавно государство пыталось замалчивать. Проект медиа-исследовательницы Наталии Ростовой — это одновременно и подробная хроника самой перестройки (буквально по дням), и — что даже более важно — сюжет о том, как советские медиа учились свободе слова и постепенно осознавали себя в качестве полноценной четвертой власти. Это история, где следом за известием о начале антиалкогольной кампании идет рассказ о том, как в газете «Труд» опубликовали бракованное фото генсека.
К сожалению, «Эпоха Горбачёва» так и не стала книгой; впрочем, в том, как она представлена в цифровом виде, даже с исчезнувшими фотографиями, есть свой шарм. Это настоящий сад расходящихся тропок, который можно изучать как последовательный таймлайн, где соседствуют глобальные и мелкие события, а можно — бродить по тегам и пристально исследовать биографические траектории конкретных людей, от Егора Лигачёва до Нины Андреевой.
Гийом Совэ. «Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987–1993 годы)» (2025)
Сегодня перестройка всё чаще осмысляется как упущенный шанс. Канадский исследователь Гийом Совэ в своей книге скрупулезно объясняет, почему в России 1990-х слово «демократия» превратилось почти что в ругательство, — притом что в разгар перестройки именно либеральные интеллектуалы были полноценными властителями дум, а организованное ими движение «Демократическая Россия» собирала в столицах митинги на несколько сотен тысяч человек, каких не было ни до, ни после.
Это страшно увлекательный и очень поучительный анализ. Совэ рассказывает и о том, „
как на первом этапе перестройки интеллектуалы главным называли не вопрос о власти, а вопрос о морали, — и важным считали не столько политику, сколько принципиальное изменение нравственных основ общества.
И о том, как впоследствии из этого представления о главенстве истины выросла концепция насильственной модернизации, которая должна привести общество к «правильному» свободному рынку. И о том, как в решающий момент победила группа, считавшая более важной власть демократов, а не собственно демократию. Не навешивая ярлыки и раскрывая конкретных (сегодня забытых) лидеров мнений вроде Мариэтты Чудаковой и Леонида Баткина, Совэ показывает, как зачатки авторитаризма возникли в перестраивавшихся отношениях государства и общества еще до событий 1993 года.
Адам Кертис. «TraumaZone: Россия 1985–1999» (2022)
Великий британский документалист уже много лет делает новые фильмы одним и тем же способом: копаясь в бездонных видеоархивах «Би-би-си», он выбирает себе тему, находит кадры, которые никто никогда не видел (а если и видел, то давно забыл), — и монтирует из них глобальное эссе о судьбах позднего капитализма. «Traumazone», соответственно, рассказывает о том, как Советский Союз пережил перестройку — и как потом Россия переживала ее последствия. Развернутый англоязычный подзаголовок семичасового сериала гласит: «Каково это — пережить коллапс коммунизма и демократии». В отличие от других своих фильмов, Кертис здесь не использует закадровый текст — только титры, в которых, впрочем, тоже вполне просвечивает авторская позиция.
Заголовок сериала говорит сам за себя: перестройка для Кертиса — может быть, и не величайшая геополитическая катастрофа, но уж точно человеческая трагедия. Его интересует в первую очередь изнанка политики: монтируя пустые полки продуктовых магазинов, очереди в кассы, бессмысленные будни сотрудников Госплана, абсурдную презентацию нового российского телевидения и более предсказуемые кадры вроде путча 1991 года или выборов первого президента России, Кертис прослеживает судьбы конкретных маленьких людей, которые и правда переживают всё происходящее в первую очередь как травму.
Стивен Коткин. «Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000» (2018)
Парадокс заявлен уже в заголовке: распад Советского Союза понят как широко развернутое во времени событие, начавшееся глубоко в застойных годах и закончившееся только на излете ельцинской эпохи. Грубо говоря, если Адам Кертис в заявляет о коллапсе демократии, то Коткин считает, что никакой демократии и не было, и происходившее в 1990-х — не следствие провала либеральных реформ, а продолжение распада империи.
Уважаемый американский историк, Коткин известен прежде всего фундаментальной биографией Сталина — аж в трех томах; «Предотвращенный Армагеддон» — в известной мере противоположность этому труду: это достаточно короткая книга, внятно и четко объясняющая, в чём заключались проблемы советской экономики и почему именно возврат Горбачёва к ленинскому видению власти предопределил обрушение системы советского государства.
Владислав Зубок. «Коллапс. Гибель Советского Союза» (2023)
Значительная часть исследований о распаде СССР отличается понятным детерминизмом: если Советский Союз разрушился, значит, так и должно было случиться. Книга профессора истории в Лондонской школе экономики Владислава Зубока в этом смысле — интересное исключение: рассказывая о событиях, приведших к гибели Советского государства, он то и дело отмечает развилки, на которых все могло бы сложиться совершенно иначе. Если бы Михаил Горбачёв решился реализовать программу реформ, предложенную в 1990 году его советником Петраковым. Если бы США дали СССР кредит достаточного размера. Если бы в Вашингтоне не царил неолиберальный консенсус. Ну и так далее.
Автор книги скептически относится к тезису о том, что исход перестройки был предрешен попросту потому, что Советский Союз не мог сосуществовать со свободой слова и собраний, — его больше интересуют экономические процессы и выборы, которые руководители государства и их конкуренты совершали в отношении финансовой политики.
Зубок убедительно показывает, что еще во времена Андропова, когда ни о какой перестройке речи не шло, советские элиты понимали необходимость реформирования экономики. Однако затем Горбачёв поставил политику впереди денег — и получилось, как получилось.
Сергей Плохий. «Последняя империя. Падение Советского Союза» (2015)
Украинский историк Сергей Плохий — один из главных мировых специалистов по Восточной Европе. Эту его книгу лучше всего читать в паре с его же исследованием «Чернобыль»: там описывается, как всё началось (с подъема экологического активизма после катастрофы на атомной станции во многом стартовало протестное движение в перестроечном СССР), а тут — как всё закончилось. «Последняя империя» — очень подробная хроника последних месяцев существования Советского государства, своего рода подводящая итог всем шести годам перестроечной политики: попытки наладить новый Союзный договор, который должен быть пересоздать СССР на новых началах, путч ГКЧП, парад независимостей, Беловежская пуща, отставка Горбачёва и формальная кончина империи. Ключевая мысль книги особенно актуальна для современной ситуации: Плохий доказывает, что основным инициатором и триггером итогового распада СССР стала именно позиция украинцев, которые, резко взяв курс на независимость после путча, уже не готовы были отыгрывать назад ни в какой форме.
Подкаст «Черный лебедь». Третий сезон (2024)
Подкаст студии «Терменвокс» посвящен событиям, которые никто не мог предсказать и которые при этом повлияли на жизнь всей планеты: от геноцида в Руанде и эпидемии «испанки» до как раз перестройки, закончившейся распадом СССР. Чтобы упаковать этот сложнейший сюжет в пять не очень длинных эпизодов, историк Александр Файб и редакторы подкаста делят его на тематические части. Непосредственно политической борьбе между Горбачёвым и Ельциным посвящен только один выпуск, остальные разбирают чуть менее очевидные проблемы: износ советской инфраструктуры, приведший к череде техногенных катастроф, свобода слова и ее последствия, экономика, региональные национализмы. Учитывая, что большинство нарративов о перестройке пользуются прямым хронологическим подходом, который на больших объемах может утомлять, это довольно свежее решение.
Ян Визинберг. «Непрошедшее время» (2024)
Масштабнейший документальный сериал, сделанный командой, которая продюсировала мультимедийный контент для екатеринбургского «Ельцин Центра». Его снимали и монтировали больше десяти лет — некоторые герои, а их тут больше сотни, за это время успели умереть: в кадре, например, активно присутствуют Геннадий Бурбулис и Владимир Жириновский. А еще тут есть, например, Владимир Путин и Александр Лукашенко — очевидно, благодаря хорошим связям создателей «Ельцин Центра».
«Непрошедшее время» — это жанр устной истории: здесь нет авторского голоса и даже почти нет титров, всё рассказывают сами герои; повествование сосредоточено вокруг политической биографии Бориса Ельцина, но неизбежно затрагивает и всё, что происходило вокруг этой ключевой фигуры, — в том числе в перестройку. Визинберг честно представляет самые разные точки зрения, включая консервативные, но авторский взгляд всё равно хорошо читается: перестройка рисуется в первую очередь как время надежд, Горбачёв выглядит политиком, который не справился с взятой на себя ответственностью, а Ельцин — человеком, который бросил вызов времени.
Уильям Таубман. «Горбачёв. Его жизнь и время» (2018)
Как ни крути, история перестройки — это история человека, который придумал это слово и научил ему всю планету: Михаила Горбачёва. Его самую капитальную биографию написал американский советолог Уильям Таубман; другой его герой — еще один советский реформатор Никита Хрущёв (в России эту книгу даже издали в серии «Жизнь замечательных людей»). «Горбачёв. Его жизнь и время» — прилежный труд, для которого автор поговорил и с самим бывшим генсеком, и с его окружением, в том числе — и с его врагами. Написана эта книга c западной точки зрения на героя: здесь Горбачёв — это прежде великий реформатор, революционер, человек, сумевший закончить холодную войну и так далее. „
Неудобных для этой парадигмы эпизодов вроде кровавого подавления протестов в Тбилиси или попытки задушить независимость Литвы Таубман не избегает, но и установить вину Горбачёва, который всегда всё отрицал, не спешит, ограничиваясь риторическими вопросами.
Еще в книге хорошо видно, как по мере развития политической карьеры Горбачёва менялся его язык: от ясных, резких, человеческих формулировок, которые выгодно отличали нового лидера от коллег по ЦК, к виляющей, многозначительной, избыточной речи, от которой уставали даже его ближайшие помощники: в этом смысле история Михаила Сергеевича — это еще и история стиля.
Даша Данилова. Подкаст «Сахаров» (2021)
Великий советский ученый, превратившийся в великого диссидента, — еще один человеческий символ перестройки, а вопрос о том, что было бы, если бы у Сахарова в декабре 1989-го не отказало сердце, — один из самых интересных с точки зрения альтернативной истории. Впрочем, никакой альтернативной истории в этом подкасте нет — хватает абсолютно реальной, благо поворотов жизни Сахарова хватило бы на несколько сезонов остросюжетного сериала.
Собственно, подкаст и устроен примерно как сериал: всё начинается с первого Съезда народных депутатов, чтобы затем уйти в глубокие флешбеки про московское детство, работу над водородной бомбой, обращение к правозащитной деятельности и великую любовь к Елене Боннэр. Строго говоря, именно про перестройку тут всего три эпизода из десяти — первый и два последних, но всё остальное позволяет отлично понять, как перемены могли восприниматься людьми, которые давно потеряли на них надежду.
Пётр Авен. «Время Березовского» (2017)
Пытаясь раскрыть феномен Бориса Березовского, ученого-математика, который сначала стал сверхбогатым бизнесменом, потом — сверхвлиятельным политиком, а потом — изгоем-оппозиционером, его бывший друг Пётр Авен берет глубинные интервью у двух десятков человек, которые хорошо знали предпринимателя, покончившего с собой в Лондоне в 2013 году. Важно, впрочем, и то, что эти люди хорошо знают самого автора, а потому разговаривают с ним в режиме свободного дружелюбного диалога — редчайший случай, когда речь идет о редко подающих голос персонажах вроде Александра Волошина, Анатолия Чубайса или Валентина Юмашева.
Как это всегда бывает у Авена (см. также их совместную с Альфредом Кохом книгу «Революция Гайдара»), беседы получаются не только и даже не столько про главного героя книги, сколько про время, в которое ему выпало действовать, — а значит, в том числе и про годы перестройки, когда Березовский превратился из ученого в бизнесмена, а многие его будущие друзья и коллеги шагнули из кабинетов в исследовательских институтах прямиком в рыночную экономику: в общем, это еще один способ посмотреть на эпоху через призму личной судьбы.
Дэвид Хоффман. «Мертвая рука. Неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие» (2011)
Один из ключевых сюжетов перестройки (а в мировом масштабе — вероятно, даже самый главный) — это окончание холодной войны и наступление эпохи ядерной разрядки: как теперь уже ясно, временной. Относительно хорошо известно ее политическое измерение: переговоры между Горбачёвым и Рейганом, приведшие к заключению нескольких договоров о сокращении вооружений; гораздо хуже описано, что конкретно последовало за подписанием документов и как именно уничтожались ядерные заряды. Вот именно это и есть главный предмет книги Дэвида Хоффмана, авторитетного американского журналиста, много лет проработавшего в московском бюро The Washington Post.
С одной стороны, Хоффман описывает, как конкретно создается ядерное, биологическое и химическое оружие, — всё то, с чем решили бороться Горбачёв и Рейган. С другой — дает всю предысторию холодной войны и увлекательно расписывает ее ключевые инциденты, включая шпионские интриги или историю о том, как советский офицер Станислав Петров фактически спас мир от ядерной войны после ложного срабатывания предупреждения о том, что США якобы запустили ракету по СССР. С третьей — расписывает весь политический процесс, показывая, как складывался диалог между политиками и создавая их объемные портреты. Наконец, отдельный и, возможно, самый яркий сюжет книги — это рассказ о том, как в крайне турбулентных условиях первых постсоветских лет Россия собирала советское ядерное оружие по сопредельным странам и частично его уничтожала: тут хорошо видно, что оно не попало в случайные руки буквально чудом.
За «Мертвую руку» Хоффман получил Пулитцеровскую премию. Другая его книга о России — «Олигархи. Богатство и власть в новой России» — тоже заслуживает пристального внимания: главный фокус в ней — на 1990-х, но про заложенные еще в перестроечные годы родовые травмы нового российского бизнеса тоже рассказано отлично.
Сергей Бондаренко. «Потерянные в памяти. Общество “Мемориал” и борьба за прошлое в России» (2025)
Дисклеймер: Автор этого материала редактировал эту книгу.
Еще одна важнейшая линия напряжения в годы перестройки — это историческая память: с наступлением гласности многие советские люди впервые начали говорить вслух о том, что прошлое страны было совсем иным, чем рассказывало государство. Вокруг темы политических преследований и сталинских репрессий возник целый ворох публичных обсуждений и общественных инициатив — и самой долгосрочной из них стал «Мемориал»: эта организация возникла именно в годы перестройки как сообщество людей, ратующих за строительство памятника жертвам репрессий; затем — превратилась в целый набор исторических и правозащитных инициатив; в итоге — почти одновременно получила Нобелевскую премию мира и была ликвидирована по приказу современной российской власти.
Книга Сергея Бондаренко, пришедшего в «Мемориал» уже в 2000-х, рассказывает не только про то, как «Мемориал» начинался и жил в годы перестройки. Именно перестройка — точка отсчета, ключевой период, когда закладывались ценности и стратегии будущей организации. С одной стороны, тут есть множество удивительных историй о том, как всё начиналось: например, про фестиваль «Неделя совести» в московском ДК МЭЛЗ, где советские люди впервые публично заговорили о своих репрессированных родственниках, или про спектакль «Крутой маршрут» по лагерным мемуарам Евгении Гинзбург, поставленный Галиной Волчек и ставший перестроечной сенсацией. С другой — важно, что эта книга представляет свой взгляд на историю и пытается выявить моменты, когда совершались выборы, повлиявшие на далекое будущее: от отказа «Мемориала» идти в реальную политику до дискуссии о люстрациях.
Миша Бастер. «Хулиганы 80-х» (2009)
В каком-то смысле контркультурный ответ «Времени Березовского» (точнее, наоборот — первое издание «Хулиганов» вышло раньше): история перестроечных лет, рассказанная глазами участников неформальных объединений. Некоторые из них возникли еще до перестройки, некоторые стали ее прямым продолжением, на всех так или иначе повлияла новая эпоха. Тедди-бойз, рокабиллы, брейкеры, металлисты и другие удивительные люди — со всеми из них автор, одновременно исследователь и адепт уличной культуры, говорит со знанием дела и на их языке; в итоге каждый разговор — и прилагающиеся к нему фотографии (которые тут играют такую же важную роль, как текст) — представляет собой глубокое погружение в труды и будни людей, существовавших параллельно государству и с некоторым изумлением наблюдавших, как оно постепенно исчезало.
«Хулиганы» начинались как фотовыставка, трехкилограммовый том стал к ней уместным аккомпанементом. С тех пор у Бастера вышло еще много книг об уличных субкультурах 1980-х разного качества, но рекомендуется либо найти первое издание, либо хотя бы двухтомник «Хардкор» и «Ньювейв».
Александр Кушнир. «100 магнитоальбомов советского рока» (2003)
Перестройка — это, конечно, не только и даже не столько про политику и экономику, но и про культуру. Насколько подпольная рок-музыка действительно способствовала разрушению империи — вопрос дискуссионный, но то, что она стала одной из ярчайших примет времени и раскрыла эпоху через песни, — факт. Классическое исследование Александра Кушнира, впервые вышедшее еще в конце 1990-х, замечательно раскрывает рок-субкультуру прежде всего через ее материальность: автор рассказывает, как создавалась и распространялась неофициальная музыка, — характерно, что основному повествованию здесь предшествует объемистое введение с объяснением, как были устроены подпольные студии, кто такие «писатели», как они помогали группам из Ленинграда, Омска или Ижевска стать услышанными по всей стране, ну и тому подобное.
А дальше — всё, как заявлено в названии: один альбом — одна история. Юрий Шевчук голосит в ванной, Виктор Цой случайно узнает о том, что его «Группа крови» уже ходит по рукам, группа «Трубный зов» предпринимает попытку перейти границу с Финляндией на лыжах, Егор Летов создает продюсерский центр в вытянутой комнате омской хрущевки — и так далее, и так далее. Самое важное, что речь идет не только о суперзвездах, но и прочно забытых группах вроде «Стереозольдата» или «Принципа неопределенности». Да, перестройка была и такой.

8 апреля 1986 года, выступая перед сотрудниками Волжского автозавода в Тольятти, генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв впервые употребил слово «перестройка». Так началась шестилетняя эпоха, которая привела к тектоническим сдвигам в миропонимании советских граждан, а в конечном итоге — и к распаду Советского Союза. Споры о том, чем была перестройка, — долгожданным освобождением или цивилизационной катастрофой — продолжаются до сих пор; в каком-то смысле война в Украине и другие события последних лет даже дали им новый заряд. Редактор «Новой газеты Европа» Александр Горбачёв собрал подборку из главных нонфикшн книг, фильмов и подкастов, которые могут помочь, если вам хочется составить свое представление о перестройке.
Анатолий Юрчак. «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» (2014)
Как получилось, что попытка демократических реформ привела сверхдержавную империю к распаду? Антрополог Алексей Юрчак предлагает один из самых интересных и остроумных ответов на этот вопрос, подходя к теме не через геополитику, а через мысли и чувства людей, непосредственно проживавших перестройку.
Чтобы ответить на вопрос, как вышло, что советские граждане, привыкшие к незыблемости собственной страны и ее политических идеалов, относительно легко восприняли крушение системы власти, Юрчак обращается к дневникам 1970-х – 80-х годов. Выясняется, что в послесталинское время случился «перформативный сдвиг»: проще говоря, граждане перестали воспринимать идеологию и ее ритуалы буквально и относились к ним как к формам, которые можно было наполнить самым разным содержанием. „
Жизнь в реальности, регламентированной идеологией, превратилась в поиск зон автономности, и большая часть советских граждан существовали не «за» и не «против», а как бы параллельно советской власти.
Когда Михаил Горбачёв попытался вернуть в идеологию смысл, выяснилось, что конструкция уже не способна его воспринять.
Дэвид Ремник. «Могила Ленина. Последние дни советской империи» (1993; русский перевод — 2017)
Последние двадцать с лишним лет Дэвид Ремник возглавляет журнал The New Yorker, а в конце 1980-х он работал собственным корреспондентом газеты The Washington Post в Москве — и лично наблюдал заключительные, самые яркие и противоречивые годы перестройки. Из его газетных репортажей и выросла эта книга, в 1994 году получившая Пулитцеровскую премию. Ее ценность — с одной стороны, в том, что все ключевые события эпохи, от первого Съезда народных депутатов до судебного процесса над КПСС, автор видел сам и лично общался с их участниками; а с другой — в том, что он смотрел на них глазами чужестранца, пытавшегося сохранять объективность.
Из текста понятно, что Ремник в целом на стороне тех, кто ратует за перемены, а не тех, кто им сопротивляется, но слово он дает всем. Журналист дежурит под дверью 90-летнего Лазаря Кагановича, дожившего до полной ревизии сталинского наследия, встречается с авторкой реакционного манифеста «Не могу поступаться принципами» Ниной Андреевой, не слишком очаровывается молодым Борисом Ельциным — в общем, это по-настоящему объемный портрет эпохи, написанный прямо в момент, когда она закончилась.
Анатолий Черняев. «Совместный исход: Дневник двух эпох (1972–1991 годы)» (2008)
В 1970-х Анатолий Черняев работал в международном отделе ЦК КПСС, в 1981 году стал кандидатом в члены ЦК, а в 1986-м — помощником нового генсека Михаила Горбачёва по международным делам, по факту — одним из самых близких коллег руководителя страны, подталкивающим его на путь перемен. Всё это время Черняев, сам сторонник либерализации, подробно записывал как события прошедшего дня, включая разговоры в высших органах власти, так и свои мысли и эмоции по этому поводу. По мере того как приближался конец 1980-х, эмоции становились всё более яркими, а мысли — всё более скептическими по отношению к боссу; впрочем, лояльность к Горбачёву Черняев сохранил до самого конца, после отставки перейдя на работу в его фонд.
Его дневники — бесценный документ, позволяющий посмотреть на перестроечную политику как прежде всего дело рук человеческих. Существуют сокращенные издания, где отражены только записи перестроечных лет, но в идеале стоит читать целиком: так лучше видно, как система сначала долго не менялась, а потом изменилась очень резко.
Наталия Ростова. «Рождение российских СМИ. Эпоха Горбачёва (1985–1991)» (2015)
Для всего мира непереводимое слово perestroika идет в одном пакете с другим русским термином — «гласность». Революция в умах десятков миллионов советских граждан была невозможна без резкого ослабления государственного контроля над медиа, которые внезапно начали печатать то, что еще недавно можно было добыть только в самиздате, и рассказывать о фактах, которые еще недавно государство пыталось замалчивать. Проект медиа-исследовательницы Наталии Ростовой — это одновременно и подробная хроника самой перестройки (буквально по дням), и — что даже более важно — сюжет о том, как советские медиа учились свободе слова и постепенно осознавали себя в качестве полноценной четвертой власти. Это история, где следом за известием о начале антиалкогольной кампании идет рассказ о том, как в газете «Труд» опубликовали бракованное фото генсека.
К сожалению, «Эпоха Горбачёва» так и не стала книгой; впрочем, в том, как она представлена в цифровом виде, даже с исчезнувшими фотографиями, есть свой шарм. Это настоящий сад расходящихся тропок, который можно изучать как последовательный таймлайн, где соседствуют глобальные и мелкие события, а можно — бродить по тегам и пристально исследовать биографические траектории конкретных людей, от Егора Лигачёва до Нины Андреевой.
Гийом Совэ. «Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987–1993 годы)» (2025)
Сегодня перестройка всё чаще осмысляется как упущенный шанс. Канадский исследователь Гийом Совэ в своей книге скрупулезно объясняет, почему в России 1990-х слово «демократия» превратилось почти что в ругательство, — притом что в разгар перестройки именно либеральные интеллектуалы были полноценными властителями дум, а организованное ими движение «Демократическая Россия» собирала в столицах митинги на несколько сотен тысяч человек, каких не было ни до, ни после.
Это страшно увлекательный и очень поучительный анализ. Совэ рассказывает и о том, „
как на первом этапе перестройки интеллектуалы главным называли не вопрос о власти, а вопрос о морали, — и важным считали не столько политику, сколько принципиальное изменение нравственных основ общества.
И о том, как впоследствии из этого представления о главенстве истины выросла концепция насильственной модернизации, которая должна привести общество к «правильному» свободному рынку. И о том, как в решающий момент победила группа, считавшая более важной власть демократов, а не собственно демократию. Не навешивая ярлыки и раскрывая конкретных (сегодня забытых) лидеров мнений вроде Мариэтты Чудаковой и Леонида Баткина, Совэ показывает, как зачатки авторитаризма возникли в перестраивавшихся отношениях государства и общества еще до событий 1993 года.
Адам Кертис. «TraumaZone: Россия 1985–1999» (2022)
Великий британский документалист уже много лет делает новые фильмы одним и тем же способом: копаясь в бездонных видеоархивах «Би-би-си», он выбирает себе тему, находит кадры, которые никто никогда не видел (а если и видел, то давно забыл), — и монтирует из них глобальное эссе о судьбах позднего капитализма. «Traumazone», соответственно, рассказывает о том, как Советский Союз пережил перестройку — и как потом Россия переживала ее последствия. Развернутый англоязычный подзаголовок семичасового сериала гласит: «Каково это — пережить коллапс коммунизма и демократии». В отличие от других своих фильмов, Кертис здесь не использует закадровый текст — только титры, в которых, впрочем, тоже вполне просвечивает авторская позиция.
Заголовок сериала говорит сам за себя: перестройка для Кертиса — может быть, и не величайшая геополитическая катастрофа, но уж точно человеческая трагедия. Его интересует в первую очередь изнанка политики: монтируя пустые полки продуктовых магазинов, очереди в кассы, бессмысленные будни сотрудников Госплана, абсурдную презентацию нового российского телевидения и более предсказуемые кадры вроде путча 1991 года или выборов первого президента России, Кертис прослеживает судьбы конкретных маленьких людей, которые и правда переживают всё происходящее в первую очередь как травму.
Стивен Коткин. «Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000» (2018)
Парадокс заявлен уже в заголовке: распад Советского Союза понят как широко развернутое во времени событие, начавшееся глубоко в застойных годах и закончившееся только на излете ельцинской эпохи. Грубо говоря, если Адам Кертис в заявляет о коллапсе демократии, то Коткин считает, что никакой демократии и не было, и происходившее в 1990-х — не следствие провала либеральных реформ, а продолжение распада империи.
Уважаемый американский историк, Коткин известен прежде всего фундаментальной биографией Сталина — аж в трех томах; «Предотвращенный Армагеддон» — в известной мере противоположность этому труду: это достаточно короткая книга, внятно и четко объясняющая, в чём заключались проблемы советской экономики и почему именно возврат Горбачёва к ленинскому видению власти предопределил обрушение системы советского государства.
Владислав Зубок. «Коллапс. Гибель Советского Союза» (2023)
Значительная часть исследований о распаде СССР отличается понятным детерминизмом: если Советский Союз разрушился, значит, так и должно было случиться. Книга профессора истории в Лондонской школе экономики Владислава Зубока в этом смысле — интересное исключение: рассказывая о событиях, приведших к гибели Советского государства, он то и дело отмечает развилки, на которых все могло бы сложиться совершенно иначе. Если бы Михаил Горбачёв решился реализовать программу реформ, предложенную в 1990 году его советником Петраковым. Если бы США дали СССР кредит достаточного размера. Если бы в Вашингтоне не царил неолиберальный консенсус. Ну и так далее.
Автор книги скептически относится к тезису о том, что исход перестройки был предрешен попросту потому, что Советский Союз не мог сосуществовать со свободой слова и собраний, — его больше интересуют экономические процессы и выборы, которые руководители государства и их конкуренты совершали в отношении финансовой политики.
Зубок убедительно показывает, что еще во времена Андропова, когда ни о какой перестройке речи не шло, советские элиты понимали необходимость реформирования экономики. Однако затем Горбачёв поставил политику впереди денег — и получилось, как получилось.
Сергей Плохий. «Последняя империя. Падение Советского Союза» (2015)
Украинский историк Сергей Плохий — один из главных мировых специалистов по Восточной Европе. Эту его книгу лучше всего читать в паре с его же исследованием «Чернобыль»: там описывается, как всё началось (с подъема экологического активизма после катастрофы на атомной станции во многом стартовало протестное движение в перестроечном СССР), а тут — как всё закончилось. «Последняя империя» — очень подробная хроника последних месяцев существования Советского государства, своего рода подводящая итог всем шести годам перестроечной политики: попытки наладить новый Союзный договор, который должен быть пересоздать СССР на новых началах, путч ГКЧП, парад независимостей, Беловежская пуща, отставка Горбачёва и формальная кончина империи. Ключевая мысль книги особенно актуальна для современной ситуации: Плохий доказывает, что основным инициатором и триггером итогового распада СССР стала именно позиция украинцев, которые, резко взяв курс на независимость после путча, уже не готовы были отыгрывать назад ни в какой форме.
Подкаст «Черный лебедь». Третий сезон (2024)
Подкаст студии «Терменвокс» посвящен событиям, которые никто не мог предсказать и которые при этом повлияли на жизнь всей планеты: от геноцида в Руанде и эпидемии «испанки» до как раз перестройки, закончившейся распадом СССР. Чтобы упаковать этот сложнейший сюжет в пять не очень длинных эпизодов, историк Александр Файб и редакторы подкаста делят его на тематические части. Непосредственно политической борьбе между Горбачёвым и Ельциным посвящен только один выпуск, остальные разбирают чуть менее очевидные проблемы: износ советской инфраструктуры, приведший к череде техногенных катастроф, свобода слова и ее последствия, экономика, региональные национализмы. Учитывая, что большинство нарративов о перестройке пользуются прямым хронологическим подходом, который на больших объемах может утомлять, это довольно свежее решение.
Ян Визинберг. «Непрошедшее время» (2024)
Масштабнейший документальный сериал, сделанный командой, которая продюсировала мультимедийный контент для екатеринбургского «Ельцин Центра». Его снимали и монтировали больше десяти лет — некоторые герои, а их тут больше сотни, за это время успели умереть: в кадре, например, активно присутствуют Геннадий Бурбулис и Владимир Жириновский. А еще тут есть, например, Владимир Путин и Александр Лукашенко — очевидно, благодаря хорошим связям создателей «Ельцин Центра».
«Непрошедшее время» — это жанр устной истории: здесь нет авторского голоса и даже почти нет титров, всё рассказывают сами герои; повествование сосредоточено вокруг политической биографии Бориса Ельцина, но неизбежно затрагивает и всё, что происходило вокруг этой ключевой фигуры, — в том числе в перестройку. Визинберг честно представляет самые разные точки зрения, включая консервативные, но авторский взгляд всё равно хорошо читается: перестройка рисуется в первую очередь как время надежд, Горбачёв выглядит политиком, который не справился с взятой на себя ответственностью, а Ельцин — человеком, который бросил вызов времени.
Уильям Таубман. «Горбачёв. Его жизнь и время» (2018)
Как ни крути, история перестройки — это история человека, который придумал это слово и научил ему всю планету: Михаила Горбачёва. Его самую капитальную биографию написал американский советолог Уильям Таубман; другой его герой — еще один советский реформатор Никита Хрущёв (в России эту книгу даже издали в серии «Жизнь замечательных людей»). «Горбачёв. Его жизнь и время» — прилежный труд, для которого автор поговорил и с самим бывшим генсеком, и с его окружением, в том числе — и с его врагами. Написана эта книга c западной точки зрения на героя: здесь Горбачёв — это прежде великий реформатор, революционер, человек, сумевший закончить холодную войну и так далее. „
Неудобных для этой парадигмы эпизодов вроде кровавого подавления протестов в Тбилиси или попытки задушить независимость Литвы Таубман не избегает, но и установить вину Горбачёва, который всегда всё отрицал, не спешит, ограничиваясь риторическими вопросами.
Еще в книге хорошо видно, как по мере развития политической карьеры Горбачёва менялся его язык: от ясных, резких, человеческих формулировок, которые выгодно отличали нового лидера от коллег по ЦК, к виляющей, многозначительной, избыточной речи, от которой уставали даже его ближайшие помощники: в этом смысле история Михаила Сергеевича — это еще и история стиля.
Даша Данилова. Подкаст «Сахаров» (2021)
Великий советский ученый, превратившийся в великого диссидента, — еще один человеческий символ перестройки, а вопрос о том, что было бы, если бы у Сахарова в декабре 1989-го не отказало сердце, — один из самых интересных с точки зрения альтернативной истории. Впрочем, никакой альтернативной истории в этом подкасте нет — хватает абсолютно реальной, благо поворотов жизни Сахарова хватило бы на несколько сезонов остросюжетного сериала.
Собственно, подкаст и устроен примерно как сериал: всё начинается с первого Съезда народных депутатов, чтобы затем уйти в глубокие флешбеки про московское детство, работу над водородной бомбой, обращение к правозащитной деятельности и великую любовь к Елене Боннэр. Строго говоря, именно про перестройку тут всего три эпизода из десяти — первый и два последних, но всё остальное позволяет отлично понять, как перемены могли восприниматься людьми, которые давно потеряли на них надежду.
Пётр Авен. «Время Березовского» (2017)
Пытаясь раскрыть феномен Бориса Березовского, ученого-математика, который сначала стал сверхбогатым бизнесменом, потом — сверхвлиятельным политиком, а потом — изгоем-оппозиционером, его бывший друг Пётр Авен берет глубинные интервью у двух десятков человек, которые хорошо знали предпринимателя, покончившего с собой в Лондоне в 2013 году. Важно, впрочем, и то, что эти люди хорошо знают самого автора, а потому разговаривают с ним в режиме свободного дружелюбного диалога — редчайший случай, когда речь идет о редко подающих голос персонажах вроде Александра Волошина, Анатолия Чубайса или Валентина Юмашева.
Как это всегда бывает у Авена (см. также их совместную с Альфредом Кохом книгу «Революция Гайдара»), беседы получаются не только и даже не столько про главного героя книги, сколько про время, в которое ему выпало действовать, — а значит, в том числе и про годы перестройки, когда Березовский превратился из ученого в бизнесмена, а многие его будущие друзья и коллеги шагнули из кабинетов в исследовательских институтах прямиком в рыночную экономику: в общем, это еще один способ посмотреть на эпоху через призму личной судьбы.
Дэвид Хоффман. «Мертвая рука. Неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие» (2011)
Один из ключевых сюжетов перестройки (а в мировом масштабе — вероятно, даже самый главный) — это окончание холодной войны и наступление эпохи ядерной разрядки: как теперь уже ясно, временной. Относительно хорошо известно ее политическое измерение: переговоры между Горбачёвым и Рейганом, приведшие к заключению нескольких договоров о сокращении вооружений; гораздо хуже описано, что конкретно последовало за подписанием документов и как именно уничтожались ядерные заряды. Вот именно это и есть главный предмет книги Дэвида Хоффмана, авторитетного американского журналиста, много лет проработавшего в московском бюро The Washington Post.
С одной стороны, Хоффман описывает, как конкретно создается ядерное, биологическое и химическое оружие, — всё то, с чем решили бороться Горбачёв и Рейган. С другой — дает всю предысторию холодной войны и увлекательно расписывает ее ключевые инциденты, включая шпионские интриги или историю о том, как советский офицер Станислав Петров фактически спас мир от ядерной войны после ложного срабатывания предупреждения о том, что США якобы запустили ракету по СССР. С третьей — расписывает весь политический процесс, показывая, как складывался диалог между политиками и создавая их объемные портреты. Наконец, отдельный и, возможно, самый яркий сюжет книги — это рассказ о том, как в крайне турбулентных условиях первых постсоветских лет Россия собирала советское ядерное оружие по сопредельным странам и частично его уничтожала: тут хорошо видно, что оно не попало в случайные руки буквально чудом.
За «Мертвую руку» Хоффман получил Пулитцеровскую премию. Другая его книга о России — «Олигархи. Богатство и власть в новой России» — тоже заслуживает пристального внимания: главный фокус в ней — на 1990-х, но про заложенные еще в перестроечные годы родовые травмы нового российского бизнеса тоже рассказано отлично.
Сергей Бондаренко. «Потерянные в памяти. Общество “Мемориал” и борьба за прошлое в России» (2025)
Дисклеймер: Автор этого материала редактировал эту книгу.
Еще одна важнейшая линия напряжения в годы перестройки — это историческая память: с наступлением гласности многие советские люди впервые начали говорить вслух о том, что прошлое страны было совсем иным, чем рассказывало государство. Вокруг темы политических преследований и сталинских репрессий возник целый ворох публичных обсуждений и общественных инициатив — и самой долгосрочной из них стал «Мемориал»: эта организация возникла именно в годы перестройки как сообщество людей, ратующих за строительство памятника жертвам репрессий; затем — превратилась в целый набор исторических и правозащитных инициатив; в итоге — почти одновременно получила Нобелевскую премию мира и была ликвидирована по приказу современной российской власти.
Книга Сергея Бондаренко, пришедшего в «Мемориал» уже в 2000-х, рассказывает не только про то, как «Мемориал» начинался и жил в годы перестройки. Именно перестройка — точка отсчета, ключевой период, когда закладывались ценности и стратегии будущей организации. С одной стороны, тут есть множество удивительных историй о том, как всё начиналось: например, про фестиваль «Неделя совести» в московском ДК МЭЛЗ, где советские люди впервые публично заговорили о своих репрессированных родственниках, или про спектакль «Крутой маршрут» по лагерным мемуарам Евгении Гинзбург, поставленный Галиной Волчек и ставший перестроечной сенсацией. С другой — важно, что эта книга представляет свой взгляд на историю и пытается выявить моменты, когда совершались выборы, повлиявшие на далекое будущее: от отказа «Мемориала» идти в реальную политику до дискуссии о люстрациях.
Миша Бастер. «Хулиганы 80-х» (2009)
В каком-то смысле контркультурный ответ «Времени Березовского» (точнее, наоборот — первое издание «Хулиганов» вышло раньше): история перестроечных лет, рассказанная глазами участников неформальных объединений. Некоторые из них возникли еще до перестройки, некоторые стали ее прямым продолжением, на всех так или иначе повлияла новая эпоха. Тедди-бойз, рокабиллы, брейкеры, металлисты и другие удивительные люди — со всеми из них автор, одновременно исследователь и адепт уличной культуры, говорит со знанием дела и на их языке; в итоге каждый разговор — и прилагающиеся к нему фотографии (которые тут играют такую же важную роль, как текст) — представляет собой глубокое погружение в труды и будни людей, существовавших параллельно государству и с некоторым изумлением наблюдавших, как оно постепенно исчезало.
«Хулиганы» начинались как фотовыставка, трехкилограммовый том стал к ней уместным аккомпанементом. С тех пор у Бастера вышло еще много книг об уличных субкультурах 1980-х разного качества, но рекомендуется либо найти первое издание, либо хотя бы двухтомник «Хардкор» и «Ньювейв».
Александр Кушнир. «100 магнитоальбомов советского рока» (2003)
Перестройка — это, конечно, не только и даже не столько про политику и экономику, но и про культуру. Насколько подпольная рок-музыка действительно способствовала разрушению империи — вопрос дискуссионный, но то, что она стала одной из ярчайших примет времени и раскрыла эпоху через песни, — факт. Классическое исследование Александра Кушнира, впервые вышедшее еще в конце 1990-х, замечательно раскрывает рок-субкультуру прежде всего через ее материальность: автор рассказывает, как создавалась и распространялась неофициальная музыка, — характерно, что основному повествованию здесь предшествует объемистое введение с объяснением, как были устроены подпольные студии, кто такие «писатели», как они помогали группам из Ленинграда, Омска или Ижевска стать услышанными по всей стране, ну и тому подобное.
А дальше — всё, как заявлено в названии: один альбом — одна история. Юрий Шевчук голосит в ванной, Виктор Цой случайно узнает о том, что его «Группа крови» уже ходит по рукам, группа «Трубный зов» предпринимает попытку перейти границу с Финляндией на лыжах, Егор Летов создает продюсерский центр в вытянутой комнате омской хрущевки — и так далее, и так далее. Самое важное, что речь идет не только о суперзвездах, но и прочно забытых группах вроде «Стереозольдата» или «Принципа неопределенности». Да, перестройка была и такой.

16 марта в США вручат очередную премию «Оскар», и один из номинантов в категории «Лучший документальный фильм» снова связан с Россией. «Господин Никто против Путина» — уже получивший специальный приз «Санденса» и премию BAFTA — рассказывает историю Павла Таланкина, педагога-организатора и видеографа в обычной провинциальной школе в уральском городе Карабаш. Человек либеральных взглядов, Таланкин с ужасом наблюдает, как после начала полномасштабного вторжения в Украину его школа превращается в инструмент патриотической пропаганды: здесь начинают проводить «Разговоры о важном», приходят выступать бойцы ЧВК «Вагнер», а на уроках истории рассказывают о нацистах в Украине. Всё это Таланкин снимает на камеру, фиксируя, как на происходящее реагируют учителя и дети, — а проведя последний звонок, уезжает из России, чтобы вывезти с собой файлы и сделать из них документальный фильм. Хотя Таланкин стал публичным лицом картины, сама идея фильма принадлежала Дэвиду Боренштейну — режиссеру-документалисту из Дании, который случайно наткнулся на письмо, где Таланкин жаловался на свою работу и связался с ним. В титрах режиссерами значатся и Боренштейн, и Таланкин, а автором сценария — только Боренштейн.
Редактор «Новой газеты Европа» Александр Горбачев поговорил с Боренштейном о том, с чего начался «Господин Никто», как итоговый сюжет фильма определили соображения безопасности и что он понял про путинскую Россию.
режиссер-документалист
„
— Расскажите, как для вас начался этот проект? В фильме Павел отвечает на некий опен-колл в соцсетях, и потом вы с ним связываетесь. А с вашей стороны как это выглядело?
— Да, примерно так и было. Он ответил на некое объявление одной российской компании: они хотели узнать, как «специальная военная операция» изменила людей и их работу. И он написал письмо, которое мы зачитываем в фильме, — о том, что его превращают в пропагандиста и ему это совершенно не нравится. Но компания-то была из России, и они, конечно, не собирались делать ничего критичного по отношению к войне. Однако люди пересылали Пашино письмо друг другу, и в итоге кому-то пришла в голову идея, что надо показать этот текст иностранцу — может быть, он сможет помочь. Так оно в итоге оказалось у меня. Я специально это рассказываю в очень общих выражениях, чисто по соображениям безопасности, — некоторые люди всё еще находятся в России.
— А вы к тому времени сами искали какую-то историю про Россию? Или вас сообщение Павла навело на эту мысль?
— Да, я уже закидывал какие-то удочки в Россию. Мы как бы искали друг друга, не зная друг о друге. Понимаете, в те первые дни войны мы находились в состоянии шока от того, что Россия пошла на полномасштабное вторжение. У вас, наверное, так же было: мы видели, как Путин собирает войска, и думали: окей, ну, бог с ним, ничего не произойдет. А потом оно произошло. И мне очень хотелось понять почему. „
Я понимал, что будет много фильмов о войне. Но мне сразу хотелось снимать что-то об идеологии, которая стоит за войной, потому что мне вообще интересна идеология.
Я уже три фильма сделал про идеологию и пропаганду. Я десять лет работал в Китае, я снимал там в школах, в больницах, в официальных учреждениях. Мне казалось, что благодаря это опыту я могу тут предложить какой-то план действий. Чего у меня не было, так это честного настоящего голоса изнутри России. И им оказался Паша.
— Помните, каким был ваш первый разговор? Вы нервничали?
— Да нет, я бы сказал, нас очень увлекала идея сделать что-то вместе. Тут важно понимать, что всё происходило очень быстро. Когда мы начинали, на улицах еще шли антивоенные протесты, еще не было нового закона об измене Родине (вероятно, имеются в виду законы о «фейках» и «дискредитации» армии. — Прим. ред.), новую редакцию закона об иностранных агентах еще не приняли. Мы, честно говоря, в тот момент не понимали до конца, во что ввязываемся. Была, например, гипотеза, что я могу сам приехать в Россию и снять фильм на месте, а Паша будет просто персонажем.
В самом начале я ведь знал про него только то, что он ответил на этот опен-колл. Я понятия не имел, что у него есть все эти сотни часов съемок из школы за несколько [довоенных] лет. По мере того как мы начали общаться, он начал мне присылать материал — просто записи того, как школьники тусуются в его кабинете, какие-то их арт-проекты, музыкальные клипы. И только спустя какое-то время я понял, что Паша — это не просто персонаж фильма, а такой же режиссер этого фильма, как я.
— Но ведь в фильме есть не только материал, который Павел снимал сам?
— Да. У меня был оператор, который приезжал в Карабаш и снимал что-то по моим указаниям. Но потом стало понятно, что Паша может быть полноценным соавтором — настолько у него много материала и настолько он классный. У него совершенно безумный подход к съемке. Он снимает очень странные вещи. Например, как он ест щи двадцать минут, — от первого лица. Или просто как он несколько часов гуляет по городу, здороваясь с людьми. В общем, всякая дичь, но когда я начал примерять ее в монтаж, я понял, что она очень круто работает. И, конечно, это было не так профессионально и красиво, как кадры, сделанные оператором, но я понял, что меня прямо тянет к этому материалу.
— А вы как-то режиссировали его действия? Говорили ему, что снимать?
— Нет, такой вариант просто не работал. Когда мне что-то очень нужно было снять, я посылал в Карабаш своего оператора. Паша работает на своей волне, у него свои идеи. Пару раз, когда я его о чем-то просил, я бы не сказал, что получалось хорошо. Он куда лучше, когда сам решает, что делать.
— В фильме очень связный сюжет — особенно красиво, что заканчивается всё последним звонком. Вы сразу это так и придумывали? Как вы вообще подходили к нарративу?
— Всё вышло очень естественно. Для нарратива нужны какие-то эмоциональные изменения и сильные эмоции. И мы проживали их буквально в прямом эфире каждый день, пока Паша из-под полы вел съемки, а мы за него переживали. А потом стало понятно, что, чтобы фильм состоялся, ему придется эмигрировать. Ему было по-настоящему тяжело принять это решение, и это мы тоже проживали прямо в моменте. В итоге оказалось, что все эмоциональные ставки есть в истории самого Паши. Ну и к тому же я как режиссер вообще люблю истории, которые рефлексируют о самих себе, сюжеты, где условия, в которых ты делаешь фильм, становится частью нарратива. Так и получилось, что, по сути, наш фильм — это история того, как делался фильм.
— В титрах вы с Павлом оба заявлены как режиссеры, но при этом сценарист у фильма один — это вы. Хотя всю дорогу мы слышим голос, говорящий с нами от первого лица. Как это объясняется?
— Смотрите, мы с Пашей говорили по телефону как минимум раз в неделю несколько лет. Я записывал эти разговоры — а дальше моя работа заключалась в том, чтобы превратить их в сценарий.
Вообще, режиссура в документальном кино — это интересное слово. Под ним понимают очень разные вещи. Многие режиссеры-документалисты вообще не монтируют свои фильмы: они снимают их и отдают режиссеру монтажа. Но я сам себе монтажер — и тут моя главная роль была именно в этом. Паша снимал, что считал нужным, в этом смысле он полноценный сорежиссер, это полностью его видение. А я собирал это в историю.
Собственно, процесс работы был схож с тем, как делаются фильмы, целиком построенные на архивах. Паша снимал всё подряд. Он не фокусировался на отдельных героях: историк Павел Абдульманов — один из восьми учителей, которые могли бы стать персонажами, Маша и Ваня — двое из двадцати учеников, которые могли бы стать персонажами. Мне нужно было взять этот огромный архив и слепить из него нарратив.
И заниматься этим было очень интересно еще и потому, что многие решения были обусловлены соображениями безопасности.
Мне иногда ужасно хотелось отправить в Карабаш оператора, чтобы он глубже поснимал истории каких-то персонажей. Но я понимал, что не могу себе это позволить: мы просто не смогли бы эвакуировать из России нескольких человек. Именно поэтому я сразу понимал, что наш главный фокус — на Паше. А то, знаете, некоторые ругаются: мол, Паша такой эгоистичный, он сделал фильм про себя любимого „
Правда в том, что если бы это было кино о других людях, нам бы пришлось их вывозить. Так что одна из исходных вводных была такой, ну и еще я сразу понимал, что понадобится закадровый голос.
И что мне надо быть очень осторожным: раскрывая героев, я не могу включать в фильм моменты, где они сказали лишнего.
А дальше это часто работало так, что я часто начинал раскручивать какую-то историю с конца. Вот я роюсь в архиве и натыкаюсь на сцену: ого, Маша приходит на могилу своего брата, погибшего на войне. Интересно, а что там раньше было про Машу, где она появлялась, в каких сценах? О, оказывается, она рассказывала Паше, что ее брата мобилизовали и что она писала ему письмо. Я как будто искал иголки в стогу сена и собирал эти арки второстепенных героев, начиная с финала.
— Я правильно понимаю, что, получается, в архиве были люди, которые говорили на камеру что-то против войны? И вы не включили их в фильм по соображениям безопасности?
— Если бы такое было, я бы не смог включить это в фильм. Это всё, что я могу сказать.
— А вам не кажется, что это искажает картину? Потому что у вас получается, что большинство персонажей волей-неволей поддерживают войну, а в реальности это, может, и не так.
— Да, наверное, это можно считать некоторым искажением. Но, мне кажется, реакция большей части населения Карабаша на войну — это апатия и отчуждение. Даже если они против войны, у них есть эта идея: ну, я ничего тут не могу поделать. И на мой взгляд, в фильме это хорошо видно. Конечно, соображения безопасности как-то определили картинку. Но для меня то, что мы видим в фильме, полностью отражает сотни часов сырых съемок, которые я перелопатил.
Вы же понимаете, что ни один документальный фильм никогда не может исчерпать свой материал? Я вот, например, очень хотел показать, как в школе проходили выборы президента. Там очень крутая съемка, которая что-то рассказывает об отношениях Паши с его мамой: он вместе с ней заходит в кабинку для голосования и снимает, как она ставит галочку за Путина.
— А почему вы это не включили? Вроде это безопасно.
— Чисто по драматургическим причинам. Иногда приходится убивать своих любимых. У тебя есть сцена, которая тебе нравится, но она просто не влезает в фильм, ломает течение истории.
— Вы сказали, что много исследовали китайскую пропаганду. Можете сравнить ее с российской? Чем они отличаются?
— Ну, тут важно, что про Китай я знаю гораздо больше. Я учился там в аспирантуре, я прожил там десять лет, я бегло говорю на китайском. Но да, для этого фильма я посмотрел сотни часов российской пропаганды и десятки часов того, как люди в Карабаше говорят о политических вопросах, и, конечно, у меня было искушение как-то сравнить это с Китаем.
Я бы сказал так: китайская пропаганда кажется более изящной, она больше направлена на то, чтобы убедить людей в чем-то. В Китае пропаганда становится частью твоей эмоциональной архитектуры, люди по-настоящему принимают ее близко к сердцу. „
Когда иностранец начинает как-то спорить с ней, люди в ответ выдают тебе ровно те аргументы, которые заложила в них пропаганда, они правда так думают.
В Карабаше я вообще такого не увидел. Мне не показалось, что так уж много людей по-настоящему верят в пропаганду или используют ее аргументы. В Китае тебе скажут: Тайвань — это территория Китая. Я не видел, чтобы люди в Карабаше говорили: да, украинцы всегда были нашими братьями-славянами. Но вот что я от них слышал постоянно, так это что жизнь — это страдание. Наша судьба — страдать. Мир ужасен. Люди всегда гибли на войне и будут гибнуть. Тут ничего не поделаешь.
Про это есть хорошая книга — ее написал политический антрополог Дэниел Ранкур-Лаферрьер, она называется «​​Рабская душа России: проблемы нравственного мазохизма и культ страдания». Ну и вы понимаете: я не претендую на то, что я эксперт, у вас как у россиянина наверняка может быть свой взгляд на эти вещи. Но мне эта книга реально помогла разобраться в том, что я увидел в материалах фильма. Ее автор пишет, что одна из главных правящих идеологий в России — это культ страдания. Дело не в том, чтобы убедить людей, что правительство делает всё правильно. Дело в том, чтобы создать своего рода образ мышления: жизнь — это тяжелый труд, и мир никогда не станет лучше. Поэтому пропаганда в России не пытается убеждать, она хочет тебя сломать. Она хочет, чтобы вы сказали: это полный абсурд, но придется продолжать, потому что мир — это ужасное место, и моя участь — в том, чтобы страдать. Именно так люди в Карабаше и говорили. Да, эта война ужасна, но весь мир воюет, и весь мир поломан. Да, наш режим ужасен, как и любой другой режим на планете. Так было на всём протяжении истории, и дальше тоже будет так.
— Знаете, это, конечно, звучит немного как экзотизация россиян. В то же время не могу не признать, что картина во многом знакомая, и вы действительно описываете один из способов взаимодействовать с пропагандой, насколько я сам могу наблюдать.
— Да, быть может, я экзотизирую. Но вот вам мои наблюдения. Обычные люди в Китае повторяют тебе тезисы пропаганды. В Карабаше я этого не видел. Ну, за исключением Павла Абдульманова, но он особенная история.
— Да, особенная, и я как раз хотел вас спросить про его роль в фильме. С одной стороны, это очевидный антагонист: он разделяет тезисы пропаганды, он рассказывает на уроках про нацистов в Украине, он фанат Берии и Павла Судоплатова. А с другой — похоже, что он искренне любит свою работу и детей, которым преподает, и, когда он плачет на последнем звонке, мы видим, что и в нем есть своя человечность. То есть он тоже вызывает какое-то сочувствие. Вы специально это делали?
— Я уже сказал, что не мог давать Паше слишком много инструкций, так как он сам по себе. Но одна из вещей, о которой я всё время его просил, — дай мне больше человеческих подробностей про Павла Абдульманова. Найди что-то, что вызовет к нему сочувствие. Было сложно, потому что Паша испытывал к нему сильное отторжение, ему не хотелось этого делать. Но я прямо на этом настаивал, мне хотелось очеловечить Павла Абдульманова.
Кстати, он еще на гитаре играет. В некотором смысле он тот самый клевый препод. Но это тоже не влезло в фильм.
— К вашему фильму, как вы, я уверен, знаете, много этических вопросов. Вы получали согласие на участие в фильме у тех людей, кто в нем появляется? Как вы это решали?
— Слушайте, ну, тут решение во многом мы отдали на аутсорс Би-би-си. Но меня часто спрашивают об этом, да, и это сложный вопрос. Ну представьте, что мы получали согласие. Мог ли бы я вам сказать, что мы это сделали? Нет, мне не следовало бы этого делать. Вот и весь ответ.
— А эти люди видели фильм? Что они о нем думают, вы что-то знаете об этом?
— Да-да, все в Карабаше смотрели фильм. Реакции самые разные. Конечно, есть те, кто злятся и чувствуют себя преданными. Но есть и те, кто полностью поддержал Пашу. Включая учителей. Не только в Карабаше, а по всей России. Это одна из тех вещей, о которых Паша любит говорить: за то время, пока делался фильм, тысячи учителей по всей России уволились. И Паша получал сообщения от других учителей, которые писали: да, кто-то должен был это сделать, кто-то должен был показать, что происходит в школах.
— Что вы думаете о последних новостях? Паша рассказал, что окологосударственное агентство «Регнум» ищет родителей детей, попавших в фильм, чтобы подготовить претензию от имени Совета по правам человека в адрес американской киноакадемии. Можете это прокомментировать?
— Паша снимал детей по заказу российского государства. Это российское государство написало сценарий, который дети реализуют в фильме.
— Есть еще одна этическая претензия к вашему фильму, которую озвучивала независимый российский политик Юлия Галямина. Она пишет, что из вашего фильма как будто следует, что единственный выход из показанной в нем ситуации — это уехать за рубеж и предать ее огласке. В то время как она указывает, что куча людей внутри России продолжают отстаивать гуманистические ценности, даже оставаясь внутри системы, продолжают учить детей чему-то хорошему, выбирают остаться с ними рядом, а не бросать. Что вы об этом думаете?
— Я думаю, что она абсолютно права: существует много способов сопротивляться. Я полностью согласен с этим тезисом. Как автор фильма я вот что могу сказать: у нас абсолютно не было мысли сказать, что Пашин способ сопротивления единственный. Ни в малейшей степени. И, мне кажется, фильм это максимально четко проговаривает: в конце концов, он весь снят от первого лица. Это очень субъективный фильм, мы даем точку зрения одного человека, его эмоции, его реакции. Конечно, есть и другие реакции, это ужасно важно, что люди остаются в России и продолжают бороться.
— В этом смысле у фильма сильный заголовок. Всё от первого лица — и при этом герой сразу назван мистером Никто.
— Моим рабочим названием всю дорогу было «Класс Путина», Putin's Сlassroom. Но у меня есть такое правило: когда я заканчиваю фильм, я даю его посмотреть нескольким своим друзьям в Дании и спрашиваю их, как его можно было бы назвать. Эти ребята очень хорошо придумывают заголовки. И вот они предложили мне такой. Поначалу я сопротивлялся, мне казалось, что такое название делает фильм более таблоидным, чем я видел. Но… Смысл названия в том, чтобы люди пошли в кино. Ты как режиссер должен сдерживаться от солипсизма, от того, чтобы сидеть в собственной голове. „
Паша пожертвовал всей своей жизнью ради этого проекта. Он очень многим рисковал. И я решил: окей, пусть будет заголовок, который работает. И он реально сработал.
Кстати, я говорил с некоторыми российским блогерами, и они считают, что если мы решим каким-то образом разместить этот фильм в российском интернете, мы для того, чтобы охватить больше людей, должны будем сменить название. Вы как думаете?
— Ну да, мне кажется, на Западе часто любят привязывать Россию к Путину, а россиян это раздражает. То есть тогда уж вообще убрать Путина из заголовка.
— Понял. Ну, как я уже и сказал, самое главное — чтобы люди смотрели. Так что если мы решим что-то такое провернуть, поменяем название еще раз.
Вообще, россияне были для меня важнейшей аудиторией. Как человек, который провел десять лет в Китае, я видел кучу китайских фильмов, которые нравятся иностранцам, а в Китае их считают просто идиотскими. Часто кино работает только с одной стороны границы. Я очень хотел сделать кино, которое бы работало и в России, и за ее пределами.
— Я как российский эмигрант часто сталкиваюсь со стереотипами о России и россиянах, которые не соответствуют действительности. Вы теперь тоже специалист по России — есть стереотипы, которые вас бесят?
— Ой, ну конечно. Существует множество людей, которые хотят изобразить всех россиян как врагов. И, конечно, реальность намного сложнее. В России столько разнонаправленных сил, такое разнообразие точек зрения и реакций. Для меня очень важно было, чтобы фильм показывал эту сложность, потому что не существует сценария, в котором мы сможем выбраться из этого дерьма, не поняв в полной мере, что происходит, какие идеологические силы имеют значение в России и как люди с ними взаимодействуют.
Демонизировать россиян и представлять всё черно-белым не поможет. Россия никуда не денется — поэтому нам нужно ее понять.