Александру 45 лет. Срочником он участвовал во второй чеченской войне, а спустя 20 лет его мобилизовали в Украину. Порезав вены, он сумел сбежать с фронта и из России. «Новая газета Европа» публикует фрагмент его истории о попытке суицида, которая в итоге спасла ему жизнь.
После укомплектования нас отправили в Донецкую область, в Клещеевку. У нас была задача рыть окопы, но привезли нас прямо на линию соприкосновения. И буквально через час нас начали обстреливать. Ни окопов, ни укреплений не было. Прятались прямо на дорогах, за бугорками, за камушками, за чем придется. Всю ночь летали дроны. Представьте картину: в тебя летит снаряд, а ты с лопатой стоишь и копаешь. Ну это бред вообще полный. Я не думаю даже, что там задача была оборонять позицию. У командиров был приказ закинуть туда людей — авось чего-нибудь получится. Украинцы испугаются и убегут, а вдруг. Ну, все делалось на авось.
Ушли с позиций
Через пятеро суток мы самовольно вышли оттуда. От нас вообще не ожидали, что мы оттуда живыми выберемся. Тут же разговоры пошли, что мы предатели. Приехали из прокуратуры военной, следственный отдел, ФСБ там, генералы понаехали.
Бунтовали мы недолго, во-первых, потому что осталось там нас немного — 4– 5 человек из общей массы. Потому что с алкашами трудно договориться. Они сегодня бутылку водки накатят, а завтра они будут отказываться от своих слов и пойдут на передовую. „
Их ублажали чем? Медальками, званиями там какими-то, еще что-то давали. Начали привозить форму, баня тут же появилась, горячая еда — всё появилось.
Замполит пересказывал нам фильм Шукшина «Они сражались за Родину». И его фраза меня больше всего убила. Он выдал: «Где мы научимся сражаться? Вот здесь мы научимся сражаться». То есть у него все эти боевые навыки на базе фильма о 41-м годе. И он всем постоянно одно и то же говорил. Прямо вот как от зубов отлетало.
Порезы на венах
Психологически, конечно, готовился, наверное, недели полторы. Я купил ножик, понимал, что это, блин, больно. Выбора особо не было: либо стрелять в ногу, либо вешаться, либо резать вены. Очень много мыслей было в тот момент в голове. Вообще о жизни и о том, что если не успеют откачать, то хотя бы тело домой придет целое. Было понимание, что все равно мне кранты. И либо я здесь и сейчас что-то сделаю, предприму попытку как-то выйти из этого. Либо меня ждет под автоматами штурм, без оружия и без броника, и выкинут нафиг на передовую.
Я с матерью попрощался. Конкретно сказал: «Меня скоро не будет». Это была моя реальность. Это не фильм, а жизнь, которую нам определили государство и власть. Я с ней был не согласен и выбрал такой вариант. Я хочу вот так уйти, и никто меня не уговорит идти на передовую убивать украинцев. Ну мать кипиш подняла: «Как так, почему?» Ну потому что, говорю, — все, это уже край. Либо вот на передовой, либо еще где-нибудь грохнут. Там каждый день такой.
Обычный мешок с песком, я на него сел — и вскрыл вены. Посмотрел на солнце, подышал, покурил — и просто вспорол себе руки. Медленно, да, для меня уже времени не существовало. „
Я уже был мертвый. Мне номерок этот — «200» — выдали, написали на спине: «Иди». Взял сигарету, покурил, вот у меня нож с собой был, чистенький нож, начал вскрывать вену.
То есть одну руку, вторую руку. Левую руку порезал — глубоко получилось. Вот такой остался шрам (показывает).
Почему решился на этот шаг? Да там все, мне кажется, стало последней каплей. Очень много смертей, очень много. Я видел, как пацаны звонят домой, рыдают. Ну да, это страшно, как они прощаются с родными. Очень много смерти.Ты войну не принимаешь, ты не хочешь в это влазить вообще, в эту грязь. Но тебя заставляют постоянно. Ну и выбор убежать — да, только бежать. Ну потому что законным способом там… ну я уже все законные способы там как бы использовал. Я пытался там очень много сделать, что в моих силах было. Ну вот не получилось.
Меня отвезли в медроту, и то это после того, когда я сказал: «Еще раз комбат сюда на позицию приедет — я в него с РПГ, говорю, стрельну». То есть меня вечером буквально в тот же день, видать, передали мои слова, меня в тот вечер в тот же день отвезли в медроту. В госпитале вышел хирург, что он мне сказал, фразу такую: «Помощь или скальпель?» — он мне сказал. Я ему сказал: «Скальпель». Тот сразу бумагу катает — и все.
Через семь дней меня ротный забрал, повез в психушку в Луганск и сказал: «Все, тебя на эвакуацию».
Полную версию монолога дезертира смотрите на нашем YouTube-канале.

После того как Кремль фактически отверг украинскую инициативу о пасхальном перемирии, Владимир Путин вечером 9 апреля сам назначил такое перемирие на период с 16 часов 11 апреля до «исхода дня» (точное время не указано) 12 апреля. Примерно 30-часовое прекращение огня подверстано под церковный календарь: в 16 часов Великой субботы, 11 апреля, заканчивается традиционная трансляция «схождения Благодатного огня» в храме Гроба Господня в Иерусалиме, а 12 апреля — собственно Пасха, главный христианский праздник, на который обычно приходится пик посещаемости храмов.
В этом году католики отпраздновали Пасху на неделю раньше, 5 апреля, но несмотря на то что официальная Православная церковь Украины (ПЦУ) перешла на новый календарный стиль и стала, например, отмечать Рождество 25 декабря, формула вычисления даты Пасхи в ПЦУ осталась прежней и не отличается от российской. „
Обычно главная пасхальная служба — светлая заутреня — начинается в полночь, но в условиях военного положения и комендантского часа в большинстве украинских храмов ее будут служить рано утром.
В российских храмах РПЦ служат по-прежнему ночью, так что в условиях перемирия их прихожане будут чувствовать себя спокойнее и, возможно, Путин решится посетить храм Христа Спасителя. (Это его многолетняя традиция, но в период «СВО» из соображений безопасности Путин проводит на пасхальной службе немного времени.)
Впрочем, Кремль, сообщая о перемирии, дал понять, что оно прекратится в случае «провокаций» или «любых агрессивных действий» со стороны противника. Также руководство РФ исходит из того, «что украинская сторона последует примеру Российской Федерации». Но более корректно говорить о том, что украинская сторона просто получит возможность исполнить свое намерение прекратить боевые действия на Пасху, о котором Владимир Зеленский объявлял еще 30 марта, заручившись позже поддержкой православного Вселенского патриарха Варфоломея. Поначалу украинскую инициативу в Москве восприняли в штыки, упрекая Зеленского в «нечеткости формулировок». Песков повторял старую мантру: нужен устойчивый мир (на российских условиях), а не перемирие. Пропаганда также активно разъясняла, почему в условиях якобы начинающегося масштабного наступления ВС РФ пасхальное перемирие является «ловушкой». На этом информационном фоне решение Путина прозвучало несколько неожиданно. «Людям нужна Пасха без угроз и реальное движение к миру, — написал в ответ президент Украины, — и у России есть шанс не возвращаться к ударам и после Пасхи».
Это не первый опыт пасхального перемирия между Россией и Украиной: в прошлом году оно действовало в течение 30 часов 19–20 апреля. Правда, стороны бесконечно обвиняли друг друга в провокациях и нарушении перемирия. Например, президент Украины со ссылкой на генштаб ВСУ заявлял о 2935 случаях нарушения ВС РФ режима прекращения огня.
Один из парадоксов нынешней войны, ставшей самой ожесточенной в XXI веке, состоит в том, что значительная часть воюющих с обеих сторон относит себя к одной и той же православной традиции. Более того, в феврале 2022 года абсолютное большинство православных приходов Украины находилось в канонической юрисдикции Московского патриархата, то есть составляло паству патриарха Кирилла (Гундяева). Он фактически отрекся от этой паствы в первые же дни «СВО» и уже более четырех лет воздерживается от молитвы за Украину или простого выражения сочувствия в связи с уничтожением украинских храмов или гибелью клириков и мирян от ракетных и дроновых ударов. При этом Кирилл моментально реагирует на украинские удары по российским объектам ВПК, охотно называя их «террористическими» и соболезнуя в связи с гибелью граждан РФ. Такая практика посылает миру «философский» сигнал: украинцы, даже если они называют себя православными, не являются людьми в том же смысле, в котором ими являются россияне.
В своих усилиях по оправданию агрессии патриарх идет дальше официальной российской пропаганды, отказываясь ставить под сомнение цели и формы ведения этой войны, придавая ей сакрально-мистический характер. Именно Кириллу принадлежит сомнительная концепция «русского мира» как божественной силы, призванной удерживать мировое зло, в том числе силой оружия, везде, где великий лидер «русского мира» сочтет это возможным. Глава РПЦ нещадно наказывает лишением сана и изгнанием из церкви даже тех священнослужителей, который осмелились заменить слово «победа» на слово «мир» в специальной молитве, посвященной «СВО».
В 2022 году Кирилл проигнорировал инициативу пасхального перемирия, высказанную папой Франциском, и с тех пор прямых контактов со Святым престолом не поддерживал. Взгляд Франциска на вопросы войны и мира совпадал с репрессированными священниками: „
«Мы готовимся праздновать победу Господа Иисуса Христа над грехом и смертью — над грехом и смертью, а не над кем-то и против кого-то. Сегодня же продолжается война, ибо люди хотят победить именно так, по-мирски; но таким образом можно лишь проиграть».
Нынешний папа Лев XIV высказывается более дипломатично, но не менее однозначно. В пасхальном послании этого года, осудив войну, он воскликнул: «Мы не можем продолжать быть безразличными! И мы не можем смириться со злом!»
Политическая позиция, занятая руководством РПЦ после начала полномасштабных боевых действий в Украине, имеет много парадоксальных проявлений. Накануне нынешней Пасхи, 10 апреля, синодальный отдел по взаимоотношениям церкви с обществом и СМИ выпустил неожиданное заявление против… пасхальных крестных ходов. Не тех, которые устраиваются в рамках богослужебного устава вокруг храмов перед началом пасхальной заутрени. А «низовых», народных, «организаторами которых выступают неустановленные лица». В этом году объявления о таких крестных ходах, называемых также «Шествие веры, шаги свободы», превратились во флешмоб, охвативший всю страну — от Москвы до Владивостока. По официальной версии — «провокация иностранных спецслужб», но неофициальной — поиск новых форм протеста в условиях, когда протестовать запрещено. В анонимных объявлениях, размещенных в соцсетях (администрация «ВКонтакте» их уже удалила) верующим предлагалось прославить воскресшего Христа на улицах своих городов, заодно заявив о недопустимости ограничения свободного слова с помощью блокировок Интернета. Намек на то, что весть о Воскресении не разнеслась бы во всей земле, если б у властей языческой Римской империи или атеистического СССР была возможность блокировать распространение информации так же эффективно, как у властей РФ.
Но, несмотря на все запреты, Пасха в России политизируется — в том числе, усилиями все того же патриарха Кирилла. Многие верующие еще не отошли от шока после его прошлогодней пасхальной проповеди, в которой глава РПЦ редуцировал Воскресение Христово до Дня победы. Будет естественно и оправдано, если в таких условиях живое религиозное чувство в России начнет сливаться с протестными настроениями, поскольку подлинное христианство - это религия свободы. «К свободе призваны вы, братья», — писал апостол Павел (Гал., 5:13).
Слова «мир вам» стали первыми, которые произнес Христос, придя к своим ученикам после Воскресения (Матф., 20:26). Поэтому издревле в христианской традиции Пасха воспринималась как праздник мира, на время которого необходимо прекращать военные действия. Пасхальное перемирие — древнейшая традиция, которая соблюдалась и в мрачные средневековые времена, и даже в секулярном ХХ веке. Как рассказывала «Новая газета Европа», в католической церкви концепция «Божьего перемирия» (Treuga Dei) в честь Воскресения Христова была утверждена Тулузским собором 1027 года, а в конце XI века папа Урбан II издал буллу, которой отлучал от церкви христиан, продолжающих воевать с другими христианами в дни великих праздников и постов.
В православной традиции участие верующих в войне «в теории» осуждается безоговорочно: для клириков и монашествующих оно полностью запрещено, а для мирян ведет к трехлетнему отлучению от причастия и церковного общения в целом (правило 13 Василия Великого). „
Действующая «Социальная концепция» РПЦ, написанная в конце 1990-х под сильным влиянием социального учения католической церкви, вводит дифференциацию «справедливых» (оборонительных) и «несправедливых» (агрессивных) войн.
Оговаривая, впрочем, что в любом случае «война есть зло».
Трудно не вспомнить трогательный эпизод из истории Первой мировой войны, когда в 1916 году Пасха совпала у русских (православных) и австрийцев (католиков). По воспоминаниям командовавшего Ингерманландским полком генерала Василия Чеславского, инициатива исходила от австрийцев и немцев, которые доставили через парламентеров в штаб полка депешу такого содержания: «Мы христиане — так же, как и вы. В такие святые для христиан дни не будем убивать один другого». «В первый день Пасхи, — рассказывал генерал, — из окопов противника вышла группа австрийцев, которые вместо оружия в руках несли бутылки. Заметив это, казаки взяли пасху, колбасы, сала и пошли навстречу неприятелю, где и произошло совместное разговение».
Представить что-то подобное в современных ВС РФ совершенно невозможно. И это убедительный ответ на все доводы апологетов «священной войны».

После того как Кремль фактически отверг украинскую инициативу о пасхальном перемирии, Владимир Путин вечером 9 апреля сам назначил такое перемирие на период с 16 часов 11 апреля до «исхода дня» (точное время не указано) 12 апреля. Примерно 30-часовое прекращение огня подверстано под церковный календарь: в 16 часов Великой субботы, 11 апреля, заканчивается традиционная трансляция «схождения Благодатного огня» в храме Гроба Господня в Иерусалиме, а 12 апреля — собственно Пасха, главный христианский праздник, на который обычно приходится пик посещаемости храмов.
В этом году католики отпраздновали Пасху на неделю раньше, 5 апреля, но несмотря на то что официальная Православная церковь Украины (ПЦУ) перешла на новый календарный стиль и стала, например, отмечать Рождество 25 декабря, формула вычисления даты Пасхи в ПЦУ осталась прежней и не отличается от российской. „
Обычно главная пасхальная служба — светлая заутреня — начинается в полночь, но в условиях военного положения и комендантского часа в большинстве украинских храмов ее будут служить рано утром.
В российских храмах РПЦ служат по-прежнему ночью, так что в условиях перемирия их прихожане будут чувствовать себя спокойнее и, возможно, Путин решится посетить храм Христа Спасителя. (Это его многолетняя традиция, но в период «СВО» из соображений безопасности Путин проводит на пасхальной службе немного времени.)
Впрочем, Кремль, сообщая о перемирии, дал понять, что оно прекратится в случае «провокаций» или «любых агрессивных действий» со стороны противника. Также руководство РФ исходит из того, «что украинская сторона последует примеру Российской Федерации». Но более корректно говорить о том, что украинская сторона просто получит возможность исполнить свое намерение прекратить боевые действия на Пасху, о котором Владимир Зеленский объявлял еще 30 марта, заручившись позже поддержкой православного Вселенского патриарха Варфоломея. Поначалу украинскую инициативу в Москве восприняли в штыки, упрекая Зеленского в «нечеткости формулировок». Песков повторял старую мантру: нужен устойчивый мир (на российских условиях), а не перемирие. Пропаганда также активно разъясняла, почему в условиях якобы начинающегося масштабного наступления ВС РФ пасхальное перемирие является «ловушкой». На этом информационном фоне решение Путина прозвучало несколько неожиданно. «Людям нужна Пасха без угроз и реальное движение к миру, — написал в ответ президент Украины, — и у России есть шанс не возвращаться к ударам и после Пасхи».
Это не первый опыт пасхального перемирия между Россией и Украиной: в прошлом году оно действовало в течение 30 часов 19–20 апреля. Правда, стороны бесконечно обвиняли друг друга в провокациях и нарушении перемирия. Например, президент Украины со ссылкой на генштаб ВСУ заявлял о 2935 случаях нарушения ВС РФ режима прекращения огня.
Один из парадоксов нынешней войны, ставшей самой ожесточенной в XXI веке, состоит в том, что значительная часть воюющих с обеих сторон относит себя к одной и той же православной традиции. Более того, в феврале 2022 года абсолютное большинство православных приходов Украины находилось в канонической юрисдикции Московского патриархата, то есть составляло паству патриарха Кирилла (Гундяева). Он фактически отрекся от этой паствы в первые же дни «СВО» и уже более четырех лет воздерживается от молитвы за Украину или простого выражения сочувствия в связи с уничтожением украинских храмов или гибелью клириков и мирян от ракетных и дроновых ударов. При этом Кирилл моментально реагирует на украинские удары по российским объектам ВПК, охотно называя их «террористическими» и соболезнуя в связи с гибелью граждан РФ. Такая практика посылает миру «философский» сигнал: украинцы, даже если они называют себя православными, не являются людьми в том же смысле, в котором ими являются россияне.
В своих усилиях по оправданию агрессии патриарх идет дальше официальной российской пропаганды, отказываясь ставить под сомнение цели и формы ведения этой войны, придавая ей сакрально-мистический характер. Именно Кириллу принадлежит сомнительная концепция «русского мира» как божественной силы, призванной удерживать мировое зло, в том числе силой оружия, везде, где великий лидер «русского мира» сочтет это возможным. Глава РПЦ нещадно наказывает лишением сана и изгнанием из церкви даже тех священнослужителей, который осмелились заменить слово «победа» на слово «мир» в специальной молитве, посвященной «СВО».
В 2022 году Кирилл проигнорировал инициативу пасхального перемирия, высказанную папой Франциском, и с тех пор прямых контактов со Святым престолом не поддерживал. Взгляд Франциска на вопросы войны и мира совпадал с репрессированными священниками: „
«Мы готовимся праздновать победу Господа Иисуса Христа над грехом и смертью — над грехом и смертью, а не над кем-то и против кого-то. Сегодня же продолжается война, ибо люди хотят победить именно так, по-мирски; но таким образом можно лишь проиграть».
Нынешний папа Лев XIV высказывается более дипломатично, но не менее однозначно. В пасхальном послании этого года, осудив войну, он воскликнул: «Мы не можем продолжать быть безразличными! И мы не можем смириться со злом!»
Слова «мир вам» стали первыми, которые произнес Христос, придя к своим ученикам после Воскресения (Матф., 20:26). Поэтому издревле в христианской традиции Пасха воспринималась как праздник мира, на время которого необходимо прекращать военные действия. Пасхальное перемирие — древнейшая традиция, которая соблюдалась и в мрачные средневековые времена, и даже в секулярном ХХ веке. Как рассказывала «Новая газета Европа», в католической церкви концепция «Божьего перемирия» (Treuga Dei) в честь Воскресения Христова была утверждена Тулузским собором 1027 года, а в конце XI века папа Урбан II издал буллу, которой отлучал от церкви христиан, продолжающих воевать с другими христианами в дни великих праздников и постов.
В православной традиции участие верующих в войне «в теории» осуждается безоговорочно: для клириков и монашествующих оно полностью запрещено, а для мирян ведет к трехлетнему отлучению от причастия и церковного общения в целом (правило 13 Василия Великого). „
Действующая «Социальная концепция» РПЦ, написанная в конце 1990-х под сильным влиянием социального учения католической церкви, вводит дифференциацию «справедливых» (оборонительных) и «несправедливых» (агрессивных) войн.
Оговаривая, впрочем, что в любом случае «война есть зло».
Трудно не вспомнить трогательный эпизод из истории Первой мировой войны, когда в 1916 году Пасха совпала у русских (православных) и австрийцев (католиков). По воспоминаниям командовавшего Ингерманландским полком генерала Василия Чеславского, инициатива исходила от австрийцев и немцев, которые доставили через парламентеров в штаб полка депешу такого содержания: «Мы христиане — так же, как и вы. В такие святые для христиан дни не будем убивать один другого». «В первый день Пасхи, — рассказывал генерал, — из окопов противника вышла группа австрийцев, которые вместо оружия в руках несли бутылки. Заметив это, казаки взяли пасху, колбасы, сала и пошли навстречу неприятелю, где и произошло совместное разговение».
Представить что-то подобное в современных ВС РФ совершенно невозможно. И это убедительный ответ на все доводы апологетов «священной войны».

Юрий Дудь взял интервью у Павла Губарева — одного из лидеров пророссийских сепаратистов на юго-востоке Украины, который в 2014 году объявил себя «Народным губернатором Донбасса». Однако реальных политических должностей никогда не занимал. До 2014 года Губарев был бизнесменом и с самого начала конфликта оказывал финансовую поддержку сепаратистскому движению. С 2022 году он участвовал в полномасштабном вторжении России в Украину в качестве наводчика зенитного орудия. В октябре 22-го заявлял, что воюющие на стороне российской армии убьют столько украинцев, сколько нужно. Однако сейчас он критикует российские власти за неумелое ведение боевых действий, называет Россию колонией Запада, а «СВО» — «договорняком» между Москвой и Киевом. «Новая-Европа» посмотрела интервью и пересказывает главное из разговора.
Про размытые цели «СВО»
Спустя четыре года полномасштабной войны в Украине Губарев не понимает, в чём заключаются цели так называемой спецоперации. Для него очевидна цель Украины: «На нас напали, мы вернем свои территории»; но цели России считает размытыми. А то, что происходит на фронте, называет не войной, а жертвоприношением:
«Мы воюем пятый год, а процесса возрождения армии не происходит. Ну, например, появляется на фронте подразделение ЧВК “Вагнер”, показывает хорошие результаты, неплохо организованная, хорошая военная организация. Разделили, раздербанили. И то, что происходит на фронте, оно заставляет задуматься о том, что это никакая не война, а это жертвоприношение. И у него один организатор — и в Киеве, и в Кремле каким-то образом управляют этим процессом. Это можно смотреть только как спектакль, у которого есть режиссеры. Единственное отличие от спектакля — здесь кровь настоящая».
Про потери на войне
Весной 2025 года Павел Губарев заявил, что потери России в войне с Украиной — один миллион человек. В интервью Дудю он уточнил, что имел в виду погибших, пропавших без вести и «искалеченных». Сейчас он допускает, что может быть миллион только погибших:
«Я в Ростове живу, с фронта трупы идут через Ростов. И я знаю людей, которые имеют отношение… коммерсантов, которые возят эти трупы, и мобилизованных, которые осуществляют сопровождение этой всей истории. Я думаю, тысячи, может, десятки тысяч в месяц. Я допускаю это [что может быть больше миллиона только погибших], но это мое предположение».
Про «договорняк» между Киевом и Кремлем
Губарев считает, что война с Украиной — это результат «договорняка» между группой людей в Киеве и Москве, которых он называет «новиопами» (термин конспиролога Дмитрия Галковского, производное от советского понятия «новая историческая общность»): „
«Новиоп — это этническая группа, такая постсоветская элита, которая приватизировала собственность, заняла управленческие позиции. Та же номенклатура.
Возьми любого новиопа — у него будут родственники из номенклатуры. Они оторваны от народа, им плевать, им нужно только качать ресурсы наши, выводить деньги в британские офшоры и следить, чтобы народ не взбунтовался. Для этого они закручивают гайки, Telegram отключат. Это всё продолжается очень долго. Такой медленный, ползучий северокорейский сценарий».
Также Губарев упомянул конспирологическую теорию о «новом Израиле», согласно которой после возможного поражения Израиля евреи якобы переселятся на территорию «Новороссии», где к тому моменту не останется славян, так как местное население будет уничтожено в ходе военных конфликтов якобы с разрешения руководства.
Про сбитый «Боинг»
Губарев утверждает, что донецкое ополчение не имеет отношения к сбитому в 2014 году малайзийскому «Боингу», потому что у них просто не было такого оружия:
«Я на 100% могу сказать, что когда [Игорь Стрелков-]Гиркин говорил в интервью Гордону, что ополчение Боинг не сбивало, это чистая правда. У ополчения не было “Бука” (самоходного зенитного ракетного комплекса, ЗРК — Прим. ред.). Я был начальником мобилизационного управления. То есть я поставлял людей, искал специалистов. То есть я бы знал, если бы нужны были расчеты “Бука”».
Когда Донецк был лучше?
На вопрос, когда жить в Донецке было лучше — в 2013 или в 2026 годах, — Губарев отвечает, что в «экономическом отношении» лучше было в 2013-м, но «во всём остальном лучше сейчас, если убрать экономику, представить, что ничего не разрушено».
Разрушение городов на Донбассе он продолжает объяснять тем, что в 2014 году власть в Киеве не пошла на диалог с сепаратистами: «Не мы начали ту войну. Они в Киеве устроили переворот. Они должны были наладить диалог и спросить, чего вы хотите. Мы бы сказали — нам культурную автономию и чтобы меньше денег мы отчисляли туда в центр, чтобы мы процветали на свои же деньги. И представительство политическое в парламенте. Можно было бы об этом договориться? Вообще легко, мне кажется».
Губарев называет «русских Донбасса» самой пострадавшей, но самой «чистой и святой» частью русского народа, потому что «мы в пыли этих пожарищ остаемся». При этом сам он переехал в Ростов-на-Дону, чтобы «не страдать сильно», иначе бы «уехал бы в психушку».
Про то, кто управляет Путиным
Губарев убежден, что Россия — «не вполне суверенное государство, и в некоторых аспектах находится под внешним управлением». После Крыма Губарев считал Путина блестящим политиком, а потом увидел «иное»: „
«Я понял, что Путин — это что-то другое. То есть Путин — это либо этикетка на вот этой всей структуре, которая называется Россия, либо это какая-то системная программа»
Но «программа», по мнению Губарева, не может принимать решения, их принимает человек, «который сидит за компьютером, запускает эти программы».
На уточняющий вопрос Дудя, считает ли он Путина «настолько бесхребетным, беспомощным, не влияющим ни на что», Губарев отвечает: «Ну, он человек такой. Он же это царство не завоевал в кровавой борьбе. Его случайно вынесло. Мы определили, что в системе этой Путин — это небольшая утилита. Оператор всё равно находится извне, а эта утилита, она не управляющая».
Губарев добавляет, что не считает режим в России персоналистской диктатурой Путина: «У нас это криптоколония, криптоколониальная система». По этой логике, Россия — колония некой метрополии. Под метрополией он имеет в виду группу лиц, связанную с британской аристократией. Путина в этой системе он называет «генерал-резидентом».

У жителей Новосибирской области массово изымают скот и уничтожают его. Коров сотнями сжигают на территориях сёл. Местным жителям чиновники ничего не говорят — только ссылаются на некую особо опасную болезнь. Доведенные до отчаяния, некоторые даже начали самостоятельно забивать свой скот, чтобы не отдавать его на сожжение чиновникам. Многие активно протестуют — местная полиция штрафует участников акций, а местная власть пытается их запугать. В соцсетях некоторые сравнивают происходящее с коллективизацией и раскулачиванием 30-х годов. Историк Рустам Александер вспоминает, как выглядело противостояние чиновников и крестьян почти век назад.
Зимой 1929–1930 советская власть начала так называемую «коллективизацию» в деревнях. Сельские жители, которые до этого имели свою землю, коров и лошадей и могли работать на себя, теперь должны были объединить земли и скот в одно общее коллективное хозяйство (колхоз) и отдавать государству урожай за номинальную стоимость. Так государство надеялось увеличить размеры хлебозаготовок и решить проблему с перебоями зерна. Чиновники обещали крестьянам, что при коллективном ведении хозяйства урожайность повысится. Но крестьяне воспринимали коллективизацию как попытку эксплуатации, ведь работать на себя было куда выгоднее. Практически параллельно с этим государство развернуло кампанию по «раскулачиванию» — изъятию имущества у зажиточных крестьян и отправке их в ссылку.
Четких инструкций по проведению коллективизации у чиновников на местах не было. Привлекались работники районных и сельских советов, городские коммунисты и комсомольцы, а также рабочие и студенты, которые направлялись в деревню. Все эти люди не имели местных связей и поэтому могли проводить коллективизацию более эффективно и строго. Но многие из них ничего не смыслили в сельском хозяйстве.
Представители власти проводили в деревнях специальные собрания, на которых крестьян нужно было любым способом заставить расписаться под документами на согласие о передаче хозяйства — земель и скота — государству: для советской власти было важно, чтобы процесс казался «демократическим». Многие крестьяне относились к этому скептически и делали все, чтобы срывать подобные мероприятия.
Так, на одно из собраний в момент начала подписей ворвались пожилые женщины, распевающие «Христос воскрес!». Кто-нибудь прибегал с известием, что в соседней деревне пожар, и нужно было бежать его тушить. Иногда на собрание по коллективизации забегали дети с криками: «Дяденька, дяденька, вашу лошадь угнали!» Все это, конечно, срывало сбор подписей. Некоторые протесты принимали совсем неожиданные формы. Так, в одной из областей, где представители власти ходили от дома к дому, описывая имущество крестьян, передаваемое государству, одна женщина встретила чиновников совершенно голой со словами: «Ну-ка, описывайте».
Позиция властей стремительно ужесточилась: сельским жителям прямо заявляли, что те, кто отказывается вступать в колхоз, будут объявлены «кулаками», их имущество конфискуют, а самих отправят в ссылку. Так, один чиновник на Урале объезжал деревни в сопровождении начальника милиции и говорил: «Кто в колхоз — записывайся у меня, кто не хочет — у начальника милиции». Двенадцать человек, отказавшихся вступать, были тут же арестованы. Нередко коллективизаторы размахивали револьверами, угрожая застрелить сопротивляющихся крестьян. Иногда они приходили в деревни с оркестром: если крестьянин соглашался вступить в колхоз, звучал бравурный марш, а в случае отказа — похоронный. Широко применялись и другие формы давления: крестьян вызывали по ночам в сельсоветы, где их могли удерживать по несколько дней и подвергать избиениям.
Несмотря на попытки представить вступление в колхозы как добровольную и даже «демократическую» процедуру — с формальным сбором подписей, — на практике всё сопровождалось произволом. Лошадей и коров отбирали без предупреждения. Одна крестьянка вспоминала: «Я пошла… за керосином, вернулась домой, а корову за это время уже увели». Представители власти срывали замки с хлевов и уводили скот силой.
Когда государственные уполномоченные начали массово изымать у крестьян лошадей, коров, свиней и овец, объявляя их государственной собственностью, многие крестьяне перешли к отчаянным действиям. Не желая отдавать скот, они сами его забивали. Забой скота стал одной из наиболее распространенных форм протеста против коллективизации. Так, в Центрально-Черноземной области только за первые три месяца 1930 года было уничтожено около 25% крупного рогатого скота, 53% свиней, 55% овец и 40% птицы. При этом крестьяне нередко сами понимали, что конфискованные животные, скорее всего, погибнут из-за неумелого и небрежного ухода в колхозах.
9 января 1930 года в газете «Правда» появилась статья: «Отпор маневрам классового врага! Сохранить скот для колхозов». В тексте говорилось: «Кулак в ответ на бурное колхозное движение… развернул бешеную агитацию на истребление скота… „
В ряде округов и районов обнаружены тайные бойни, на которых Госторг и Кожтрест, обходя законы, убивают скот. Городские рынки буквально завалены свежими тушами мяса, которое часто сбываются за бесценок. Положение очень тревожное».
Жесткий и решительный отпор со стороны сельских жителей попыткам забрать их имущество в колхоз вначале заставил власть с ними считаться. 2 марта 1930 года газета «Правда» выпустила статью Сталина «Головокружение от успехов», в которой генсек перекладывал всю ответственность за чрезмерно жесткое проведение коллективизации в деревнях на местных руководителей.
Статья Сталина ошарашила чиновников, которые проводили коллективизацию, — для многих из них это было откровенным предательством. Так, один из партийных секретарей в Поволжье, прочитав статью Сталина, с горя напился и в сердцах изорвал его портрет. Кампания по коллективизации была на время остановлена, а некоторые чиновники на местах осуждены.
Крестьяне были рады: многие из них подумали, что статья Сталина — это официальное разрешение на выход из колхозов. В последующие недели миллионы крестьян забрали свои подписи из списков. Однако государство не собиралось никого отпускать: раскулачивание продолжалось, и вскоре коллективизация была возобновлена — как сегодня хорошо известно историкам, ценой огромных человеческих жертв и миллионов разрушенных судеб.
По материалам: Шейла Фицпатрик, «Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня» (Москва: Росспэн, 2001).

Нынешняя эскалация оказалась для военно-политического руководства Ирана невероятно тяжелым испытанием. В течение первых суток американо-израильской военной операции были убиты командующий «Корпусом стражей исламской революции» Мохаммад Пакпур, начальник Генштаба Абдул-Рахим Мусави, министр обороны Азиз Насирзаде и многие другие. Однако главное — был убит верховный лидер Ирана аятолла Али Хаменеи. Хаменеи правил Ираном целых тридцать семь лет — с 1989 года. Его правление сопровождалось постоянным ужесточением внутреннего контроля. Государство усиливало религиозную цензуру, расширяло полномочия полиции нравов, ограничивало свободу слова, преследовало независимых журналистов, правозащитников и оппозицию. Любые массовые протесты — от студенческих выступлений конца 1990-х до волн протестов 2009, 2019 и 2022 годов — подавлялись силой. Тысячи людей были арестованы, сотни погибли в столкновениях с силовиками. Экономическая политика режима, постоянные конфликты с Западом и развитие ядерной программы привели к многолетним санкциям, которые тяжелым бременем легли на иранское общество. Инфляция, падение национальной валюты и хроническая безработица стали для многих иранцев повседневной реальностью. В последние годы, особенно после недавней 12-дневной войны с Израилем, верховный лидер Ирана мало появлялся на публике и скрывался глубоко под землей, вероятно, зная, что всегда будет целью номер один для своих врагов. К таковым себя причисляли и очень многие иранцы, которые сейчас отнюдь не в восторге от американских и израильских атак, однако признают, что у них, наконец, появилась надежда вздохнуть. «Новая газета Европа» рассказывает историю человека, который прожил при Хаменеи всю свою жизнь.
Смешанные чувства
На выходных улицы европейских городов неожиданно наводнили люди с иранскими флагами, вернее, с флагами шахского Ирана, на которых вместо четырех полумесяцев и меча посередине красуется золотой лев. Иранцы, в основном молодежь, шумно радуются: танцуют и скандируют лозунги, некоторые подражают Дональду Трампу, исполняя его фирменный танец. Повод для веселья неочевидный: столицу Ирана в эти часы бомбят, а режим, кажется, не собирается сдаваться. Но ведь и в самом Иране сегодня на улицах траурные процессии соседствуют с шумными вечеринками по случаю смерти диктатора.
Хаменеи мертв, хотя еще месяц назад он казался неуязвимым и весьма успешно пережил протесты, вызванные растущей инфляцией и бедностью. В ходе этого противостояния верховный лидер прямо заявлял, что «не собирается вести переговоры с бунтовщиками». В итоге выступления закончились массовыми убийствами: только по официальной версии погибли более трех тысяч человек, по независимым подсчетам — до тридцати тысяч.
Гибель Хаменеи и его ближайших соратников — только первый шаг к возможной трансформации Ирана. Однако никак не ее гарантия.
Саид (имя изменено по просьбе собеседника), аналитик одного из немецких университетов, в разговоре с «Новой-Европа» признается, что всю жизнь прожил при правлении Хаменеи и только два года назад перебрался в Германию, окончательно потеряв веру в возможные реформы на родине. Вот как он вспоминает свои школьные годы, время, когда впервые услышал имя духовного лидера:
— Я жил в небольшом промышленном городе, недалеко от Мешхеда. Самым важным для меня, как и для многих иранских детей, было хорошо учиться в школе. У нас есть такой тип школ, куда можно попасть только через вступительный экзамен. Считалось престижным учиться в такой школе. Мне повезло, меня взяли туда, это было большой победой для меня и моей семьи.
Будучи ребенком, я заботился только об одном — хорошо учиться и быть лучшим в школе. Конечно, я находился под влиянием официальной идеологии. „
Представь, как мыслит десятилетний ребенок, который четыре часа в неделю изучает Коран, еще четыре часа — другие исламские дисциплины. Поэтому в детстве одно время мне казалось, что он [Хаменеи] хороший человек.
Однако когда я повзрослел, когда мне было, не знаю, лет 15 — с того момента и по сей день я знал, что он злодей. И я знаю многих людей, которые его любили, но потом, когда выросли, поняли, что любить его не за что, — рассказывает Саид.
Исторический момент
Отец, дед и вся семья Саида были скептически настроены к режиму. Однако ни тогда, ни после оппозиционерам не удавалось добиться реальных изменений, и гайки продолжали закручиваться. А меж тем жизнь Саида менялась, он поступил в университет и перебрался в Тегеран, где процветало вольнодумство.
— В нашей стране была партия — не знаю, существует ли она теперь, — реформисты. Их идея состояла в том, чтобы постепенно менять Конституцию, шаг за шагом открывать Иран для мира, налаживать взаимоотношения с другими странами.
По мнению Саида и его товарищей, падение теократического режима могло бы привести к хаосу и гражданской войне, поэтому путь реформ им представлялся более желательным. Студенты-реформисты ходили на выборы, но не так много внимания уделяли персоне Хаменеи, который, хоть и обладал неограниченной властью, был всего лишь частью системы. Гораздо важнее им казалось то, что можно было избрать своего президента. Однако когда выборы (в 2009 году. — Прим. ред.) были открыто сфальсифицированы, в обществе наступило разочарование.
— Мы старались изо всех сил, протестовали, но последовала очень жесткая реакция со стороны Хаменеи и правительства. Я еще несколько раз сходил на выборы, голосовал за реформистов, но в итоге понял: режим не изменится, — вспоминает Саид.
Годы шли. Окончив университет, Саид устроился работать аналитиком данных в одну из крупных компаний, связанных с общественным транспортом, женился, обзавелся собственным жильем. В общем, говорит он, жил обычной жизнью, работал, проводил время с друзьями.
— Мы с женой — образованные люди, и оба хорошо зарабатывали. У нас было достаточно денег, чтобы иметь машину, покупать всё необходимое и даже путешествовать, но только внутри Ирана, не за рубежом. Проблема была не в зарплате, а в инфляции. Наверное, [в нормальных условиях] через пять-десять лет мы могли бы купить машину получше, переехать, но из-за инфляции это было невозможно.
При этом, признается Саид, большинство иранцев живет совсем не так. Нищета и экономический кризис становятся одним из главных аргументов протестующих:
— Они [действующие власти] просто не могут управлять страной дальше, — говорит Саид, перечисляя все последние акции протеста и забастовки. — Мы пытались бойкотировать выборы, чтобы показать правительству: мы недовольны. Затем проводили молчаливые демонстрации — выходили на улицы просто стоять молча. Всякий раз правительство отвечало насилием. „
Мы понимаем, что США и Израиль не хотят принести нам демократию. У них свои цели. Они делают это в интересах своих стран, а не ради нас. Но есть исторический момент, именно сейчас, когда их цели совпадают с нашими.
Они хотят уничтожить исламский режим, мы тоже, — говорит он.
За день до нашего разговора Саид, несмотря на блокировку интернета, общался со своими близкими. Некоторым, говорит иранец, интернет всё еще доступен в ограниченном виде, несколько раз в день можно попробовать отправить сообщение.
— Они были рады, что Хаменеи мертв. И для меня было удивительно видеть, как люди в такой опасной ситуации говорят, что они счастливы, — рассуждает молодой человек.
Он рассказывает, что бомбят едва ли не весь Тегеран, безопасных мест нет, поэтому многие уезжают на север Ирана. По мнению Саида, пока военная операция не закончена, люди побоятся выходить на акции протеста. Страна замерла.
— Верховный лидер Хаменеи погиб, президент Масуд Пезешкиан прячется. Впервые за много лет режим действительно на грани краха. Мне сложно в это поверить, хотя я мечтал об этом последние пятнадцать лет, — заключает он.

Так исторически сложилось, что в конце февраля — начале марта в России происходят ключевые события. Убийство императора Павла I и восшествие на престол его сына, с которым общество связывало свои надежды на проведение реформ. Гибель Александра II, резко изменившая политическую ситуацию: не реформы, а их отмена становится девизом дня; начинается эпоха реакции и удушения свободы. Падение монархии, отречение Николая II, образование Временного правительства, которому было суждено дело дальнейшей демократизации страны (жаль, времени не хватило). Позорный (по классификации Ленина) Брестский мир, отдавший еще недавнему противнику значительную часть территории бывшей Российской империи (густонаселенную, с развитой промышленностью, плодородными землями, важнейшими путями сообщения), что позволило большевикам остаться у власти, начать строительство собственной армии. Смерть Сталина и давно ожидаемое смягчение террористической диктатуры. XX съезд КПСС — «советский Нюрнберг», осудивший сталинщину, выпустивший на свободу миллионы заключенных, открывший эпоху оттепели и установивший относительно мягкий социальный порядок. Избрание М. С. Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС. Перестройка, казалось, навсегда покончившая с тоталитарным режимом (тогда уже не очень страшным).
Среди этих, как недавно говорили, «судьбоносных» событий — отмена 19 февраля (3 марта по новому стилю) 1861 г. крепостного права, освобождение от многовекового рабства русского крестьянства. С этого момента начинается постепенный демонтаж самодержавно-крепостнической системы. Последуют Великие реформы Александра II — судебная, земского и городского самоуправления, автономии университетов, существенного смягчения цензуры, создание армии современного типа и др.
Все это стало возможно после смерти 2 марта (по н. ст.) 1855 г. Николая I. Снова февральско-мартовские дни!
***
Юридически и политически самодержавно-крепостническая Россия существовала с середины XVII в. (от Соборного уложения 1649 г.). Причем были закрепощены все социальные группы (сословия). Первыми по времени крепостными стали дворяне. Это сословие создавалось московским государством в конце XV — начале XVI в. Его главной задачей являлась оборона русских земель от набегов и вторжений (тогдашнюю Московию иногда называют «военным лагерем в поле»); единственным занятием — война. Воинская служба продолжалась либо до смерти, либо до исчерпания физического потенциала человека. Служебное крепостничество обеспечивалось работой на них крестьян, которых дворяне получали от государства вместе с землей. Но это было условное владение, ограниченное сроком дворянской службы. После ее прекращения дворяне теряли свое право на обладание крестьянами и землей.
Будучи исторически первым закрепощенным сословием, дворянство первым же было освобождено от крепостного права. 18 февраля (по ст. ст.) 1762 г. император Петр III издает Манифест о вольности дворянства. Оно получало бессрочную увольнительную. Выдающийся российский мыслитель Георгий Федотов так комментировал этот документ: «Указ … освободил от обязательной службы государству.
Отныне он может посвящать свои досуги литературе, искусству, науке. Его участие в этих профессиях освобождает и их; они, действительно, становятся свободными профессиями… Из дворянского ядра вырастает русская интеллигенция». А также дворянские гнезда (усадьбы), очаги новой европейской культуры, добавим мы.
В. О. Ключевский же заметил: освободив дворян 18 февраля, надо было 19 февраля освободить крестьян. Так и было сделано. Но через 99 лет.
Указ Петра III подорвал raison d’etre крестьянской службы дворянству. Если дворянин больше не обязан служить государству (государю), почему «мы» по-прежнему служим ему? Это — одна из психологических причин скорой пугачевщины. Вот она, ирония истории. Эмансипационное деяние поспособствовало «беспощадному» бунту тех, кто справедливо считал себя «униженными и оскорбленными». И — обманутыми. Как через сто с лишним лет скажет Ленин, реформа породила революцию.
***
Проблематика крепостного права и избавления от него не может быть понята, если мы упустим, оставим без внимания факт фундаментального раскола России на две субкультуры — в результате преобразований Петра I. Об этом в свое время точно сказал Ключевский: «Из древней (т. е. допетровской. — Прим. авт.) и новой России вышли не два смежных периода нашей истории, а два враждебных склада и направления нашей жизни, разделившие силы русского общества и обратившие их на борьбу друг с другом вместо того, чтобы заставить их дружно бороться с трудностями своего положения».
За полвека до Ключевского о том же социокультурном конфликте писал Александр Герцен (статья «Крещеная собственность»): «Две России с начала XVIII столетия стали враждебно друг против друга. С одной стороны была Россия правительственная, императорская, дворянская… С другой стороны — Русь черного народа, бедная, хлебопашенная, общинная… Что же тут удивительного, что императоры отдали на разграбление своей России, придворной, военной, одетой по-немецки, образованной снаружи, Русь мужицкую, бородатую, неспособную оценить привозное образование и заморские нравы, к которым она питала глубокое отвращение». И он же: «Две разных России… община и дворянство, более ста лет противостоящие друг другу и друг друга не понимавшие. Одна Россия — утонченная, придворная, военная… — окружает трон, презирая и эксплуатируя другую. Другая, земледельческая, разобщенная, деревенская, крестьянская, находится вне закона».
Это антагонистическое противостояние двух субкультур — традиционалистской, старомосковской, включавшей в себя основную массу населения страны, — и европеизированной субкультуры «верхов» (Маркс называл ее «мнимой», т. е. поверхностной, не укорененной, заимствованной) — и проявило себя в полной мере во времена пугачевщины, которая была не только социальной, но и культурно-ментальной войной. Типологически схожей с движением луддитов в Англии. А еще, пожалуй, с восстанием колонизируемых против колонизаторов.
***
Обычно, анализируя причины отмены крепостного права, прежде всего указывают на то, что это было реакцией на резкое ослабление позиций России во внешнем мире. Оглушительное поражение в Крымской войне (1853–1856 годы), унизительный для страны Парижский мир многие современники считали следствием социальных недугов. Убеждение в том, что Россия сдалась «не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием», что она нуждается в обновлении, было, пожалуй, едва ли не основным двигателем крестьянской, да и других реформ 60–70-х годов XIX в.
Видимо, это имело первостепенное значение для монарха, вошедшего в историю как Царь-Освободитель. Александр II совсем не был «идейным реформатором… желавшим, так сказать, в силу внутренних убеждений и склонностей провести те реформы, которые ему пришлось провести», — писал дореволюционный российский историк Александр Корнилов. Этот воспитанник Василия Жуковского и Михаила Сперанского — «совершенный сын своего отца» («убежденный сторонник» системы Николая I; был ведом «чрезвычайно реакционным настроением»). «Реформы произошли … не в силу стремления к ним государя, а почти наперекор его убеждениям, причем он должен был уступить развивающемуся социально-политическому процессу, так как увидел, что если он будет бороться с этим процессом, как боролся его отец, то это может повести к развалу всего государства». Этот монарх понял: „
чтобы не выпасть из «европейского концерта», сохраниться как мировая держава, экспансировать, страна должна была открыться, преобразоваться. И, надо признать, александровские реформы позволили России восстановить позиции, утраченные после крымского позора.
Однако радикальный переворот в крестьянском деле имел под собой не только государственные, «великодержавные» резоны, но и глубокие нравственные предпосылки. И в государственном аппарате, и в образованном обществе было сильно мнение о нравственном вреде крепостного права, о крайне негативном его воздействии на общественную мораль, общий социальный климат. Лучшие умы России сходились на том, что крепостные отношения налагают свое клеймо на нравственную физиономию всех «элементов» социальной жизни — помещиков, «вооруженных» крепостным правом, чиновников, его охраняющих, крестьян, им связанных. «Помещик, не встречая отпора в равномерных правах людей, его окружающих, ежечасно подвергается искушению дать волю своему произволу. Народ покоряется помещичьей власти, как тяжелой необходимости, как насилию, как некогда покорялась Россия владычеству монголов в чаянии будущего избавления». Но эта покорность, унижая нравственность, развивает в крестьянах притворство, обман, лесть: «От того крестьяне почти во всех обстоятельствах жизни обращаются к своему помещику темными сторонами своего характера. Умный крестьянин в присутствии своего господина притворяется дураком, правдивый бессовестно лжет ему прямо в глаза, честный обкрадывает его, и все трое называют его своим отцом».
Эти слова принадлежат человеку, имя которого сегодня мало известно, хотя именно он дал теоретическое обоснование освобождению российского крестьянства от крепостного права. И принял активное участие в осуществлении эмансипационной реформы. Это Юрий Самарин (1819–1876) — славянофил, мыслитель, богослов, ученый, общественный деятель.
***
Над разрешением проблемы крепостного права бились многие умы XIX столетия; в определенном смысле она была осевой для общественно-политического развития тогдашней России. Вот как объяснял ее сложность ведущий отечественный конституционалист начала XX в. барон Борис Нольде: «Та сумма правовых отношений, которая обнималась общим именем крепостного права, была в России … гораздо больше бытовым фактом, чем правовой формулой. Было ясно одно: помещик, крестьяне и земля составляли неразрывное целое, но ни законы, ни, главное, правосознание не отдавали себе ясного отчета о том, какова природа прав помещика в отношении сидящих на земле крепостных… В глазах никогда не отличавшегося отчетливостью своего правосознания русского общества крепостные отношения рисовались в правовом смысле необыкновенно расплывчато и туманно. Те, кто, как Самарин, подходил … к вопросу об освобождении крестьян, сталкивались … с необходимостью так или иначе квалифицировать крепостные отношения, чтобы определить, чьи и какие права подлежат отмене, изменению или сохранению…»
Надо сказать, что Николай I ясно сознавал вред и опасность крепостного права. При нем создавались различные секретные комитеты, которым поручалось найти юридическую формулу, позволявшую осуществить эмансипацию большей части населения империи, не подорвав при этом ее основ. Курьезно, что одной из важнейших преград к решению этой задачи было укрепившееся в царствование Николая Павловича убеждение, что власть помещиков над крестьянами является по своей природе частноправовой — русской разновидностью института частной собственности (по-своему с этим мнением официального Петербурга солидаризировался его оппонент — Герцен, назвавший крестьян «крещеной собственностью»). Посягать же на частную собственность считалось невозможным, поскольку тем самым ставилось под вопрос господствовавшее тогда убеждение: ее незыблемость есть обязательное условие прогресса и успешного общественного развития. Таким образом, если в Европе, вообще на Западе, частная собственность была обязательным атрибутом передовых социальных порядков, то в России — одним из главных инструментов консервирования пережившей себя архаики.
Выход из этого тупика и нашел Самарин. Генезис крепостного права рисовался ему следующим образом. Первоначально владение землей у восточнославянских народов было простым, «всем доступным фактом» (землицы-то много!), не имевшим характера права собственности. Затем государство, «во имя охраны общих интересов», объявило о своем праве распоряжаться землей, которой фактически владели крестьяне. А значит, во имя тех же «общих интересов» оно вправе в новых исторических условиях отказаться от того способа «распоряжения», которое перестало соответствовать времени.
Отметим также, что, будучи сторонником социальных реформ, Самарин не искал решения проблем на путях полного отрицания того или иного компонента общественной жизни. Поэтому, несмотря на свое в достаточной степени критическое отношение к социально-политической роли дворянства (к верхушке которого сам принадлежал), он заботился и о том, как не разорить помещиков. Самарин полагал, что помещики и крестьяне издавна сжились, их взаимные интересы тесно переплелись, за ними лежит «целое историческое прошлое», которым обусловливается настоящее их положение и которого нельзя не принимать во внимание при определении их будущности. «Нам, — писал он, — предстоит теперь разрешение не арифметической задачи регулирования, а социального вопроса первой величины: улучшить быт крестьян, не разоряя помещиков. Если ни то ни другое сословие не может быть принесено в жертву и если нельзя предложить им разойтись в разные стороны, то остается принять за основание, при определении обязательных их отношений друг к другу, обоюдные их потребности, иными словами: арифметические выводы подчинить условиям социальной сделки, для обеих сторон безобидной». „
Юридическая формула, найденная Самариным, оказала сильное влияние на современников.
«Сейчас … надо сделать усилие, чтобы отдать себе отчет, насколько смелым и новым было такое понимание крепостных отношений, и какие огромные практические последствия оно за собой влекло. Но эти, кажущиеся … теперь почти азбучными истины, извлекаемые из любого учебника по истории русского права, тогда были целым умственным переворотом», — отмечал Нольде.
Вождь славянофильства Алексей Хомяков, для которого необходимость освобождения крестьян вытекала из его религиозно-нравственных воззрений (христианин может быть рабом, но не рабовладельцем), так оценил открытие своего соратника: «Спасибо Вам за то, что Вы напали на ту юридическую формулу, которая выражает тот смысл с наибольшей ясностью и отчетливостью, именно на существование у нас двух прав, одинаково крепких и священных: право наследственного на собственность и такого же права наследственного на пользование. В более абсолютном смысле в частных случаях право собственности истинной и безусловной не существует: оно пребывает в самом государстве (великой общине), какая бы ни была его форма… Всякая частная собственность есть только более или менее пользование, только в разных степенях».
Хомяковское и самаринское понимание природы собственности, конечно, не вполне релевантно и устарело. Но в середине XIX в. оно как бы санкционировало и оправдывало государственную реформу крепостных отношений. Государство получило мандат на преобразование общественных основ. Монархия, дворянство встали на путь окончательного изживания в себе крепостника и деспота, крестьянство — преодоления в себе раба. 1861 год открыл новую главу в истории России, основным содержанием которой была социальная эмансипация. Без которой невозможны никакие модернизационные проекты, а прогресс науки и техники не гарантирует улучшение условий человеческого существования.
***
Люди, задумавшие и осуществившие реформу 1861 г., так или иначе известны. Мне же хотелось бы напомнить об их идейных предшественниках.
Князь Василий Голицын (1643–1714) — выдающийся дипломат, «первый министр» царя Федора Алексеевича и царевны Софьи. Реформатор с далеко идущими планами, опередившими свое время. Будучи одним из первых «русских европейцев», мечтал превратить Московскую Русь в современное эффективное государство. Обязательным условием модернизации страны, по свидетельствам европейских дипломатов, считал отмену крепостного права, освобождение крестьянства. Умер в ссылке, на севере.
Граф Никита Панин (1718–1783) — государственный деятель екатерининской эпохи. Автор первого проекта Конституции России («Рассуждение о непременных государственных законах»). Предлагал ограничить монархическую власть выборным органом дворянского представительства. Считал вольность, соединенную с правом собственности, основой национального благосостояния. Стоял за постепенное освобождение крепостных крестьян и дворовых людей.
Эти двое — чрезвычайно ярки, талантливы, влиятельны. Потому так заметны в истории. Но они не одиноки; за ними — целая историческая линия, большая традиция. Тема отмены крепостного права всерьез волновала умы отечественных мыслителей, писателей, вельмож и царей в течение почти двух столетий. 19 февраля 1861 г. увенчало это историческое движение. Подытожило.
***
Итак, крепостное право исторически было погружено в контекст раскола российской (постпетровской, дореформенной) цивилизации. И по-настоящему могло быть изжито лишь в ходе преодоления этого фундаментального социального и культурно-ментального разрыва. Это и является главным содержанием пореформенной эпохи (1861–1917). И именно с такой точки зрения следует понимать слова Александра Корнилова: «Со второй четверти XVIII в. начинается постепенное раскрепощение сословий… Этот сложный процесс раскрепощения сословий, освобождения населения и смягчения государственной власти составляет главное содержание истории России XIX в.». „
Увы, славная пореформенная эпоха, отмеченная высокими социальными, экономическими, политическими, культурными, научными и др. достижениями, была прервана падением в бездну гражданской войны и коммунистического террора.
В начале 1930-х годов аббревиатуру «ВКП(б)» в СССР расшифровывали как «Второе крепостное право большевиков». Началась эпоха «возвратного крепостного права».
Сегодня мы живем во времена «возвратного тоталитаризма». Когда примерно сто лет назад, при «вожде народов», которого нынче славят в отечестве, в нашу историю вернулась крепостное право, оно оказалось гораздо более жестоким и кровавым, чем прежнее. Постсоветский тоталитаризм еще не достиг размаха тоталитаризма коммунистического. Однако он на всех парах движется к этому. Безумно-разрушительная война против Украины, галопирующие репрессии внутри страны, какие-то извращенные по замыслу и исполнению убийства оппонентов…
Да, мы вновь в Азиопе (пародия Павла Милюкова на определение России, данное евразийцами). И тем ярче сияет эмансипационная реформа 1861 г. Реформа, проведенная с максимальной продуманностью и осторожностью. Реформа, в осуществлении которой обрели согласие лучшие, прогрессивные силы бюрократии («просвещенная бюрократия» — детище Михаила Сперанского) и ответственные круги общества.
Царь-освободитель, эпоха освобождения, решительный шаг в направлении свободы, отказ от рабовладельчества как основы функционирования социума…
Реформа 1861 г. показывает, что российская цивилизация не только не чужда идее и практике свободы, но в нужный час может найти соответствующий инструментарий.
Как не согласиться с великим Ключевским: освобождение крестьян есть важнейшее событие российской истории.

Так исторически сложилось, что в конце февраля — начале марта в России происходят ключевые события. Убийство императора Павла I и восшествие на престол его сына, с которым общество связывало свои надежды на проведение реформ. Гибель Александра II, резко изменившая политическую ситуацию: не реформы, а их отмена становится девизом дня; начинается эпоха реакции и удушения свободы. Падение монархии, отречение Николая II, образование Временного правительства, которому было суждено дело дальнейшей демократизации страны (жаль, времени не хватило). Позорный (по классификации Ленина) Брестский мир, отдавший еще недавнему противнику значительную часть территории бывшей Российской империи (густонаселенную, с развитой промышленностью, плодородными землями, важнейшими путями сообщения), что позволило большевикам остаться у власти, начать строительство собственной армии. Смерть Сталина и давно ожидаемое смягчение террористической диктатуры. XX съезд КПСС — «советский Нюрнберг», осудивший сталинщину, выпустивший на свободу миллионы заключенных, открывший эпоху оттепели и установивший относительно мягкий социальный порядок. Избрание М. С. Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС. Перестройка, казалось, навсегда покончившая с тоталитарным режимом (тогда уже не очень страшным).
Среди этих, как недавно говорили, «судьбоносных» событий — отмена 19 февраля (3 марта по новому стилю) 1861 г. крепостного права, освобождение от многовекового рабства русского крестьянства. С этого момента начинается постепенный демонтаж самодержавно-крепостнической системы. Последуют Великие реформы Александра II — судебная, земского и городского самоуправления, автономии университетов, существенного смягчения цензуры, создание армии современного типа и др.
Все это стало возможно после смерти 2 марта (по н. ст.) 1855 г. Николая I. Снова февральско-мартовские дни!
***
Юридически и политически самодержавно-крепостническая Россия существовала с середины XVII в. (от Соборного уложения 1649 г.). Причем были закрепощены все социальные группы (сословия). Первыми по времени крепостными стали дворяне. Это сословие создавалось московским государством в конце XV — начале XVI в. Его главной задачей являлась оборона русских земель от набегов и вторжений (тогдашнюю Московию иногда называют «военным лагерем в поле»); единственным занятием — война. Воинская служба продолжалась либо до смерти, либо до исчерпания физического потенциала человека. Служебное крепостничество обеспечивалось работой на них крестьян, которых дворяне получали от государства вместе с землей. Но это было условное владение, ограниченное сроком дворянской службы. После ее прекращения дворяне теряли свое право на обладание крестьянами и землей.
Будучи исторически первым закрепощенным сословием, дворянство первым же было освобождено от крепостного права. 18 февраля (по ст. ст.) 1762 г. император Петр III издает Манифест о вольности дворянства. Оно получало бессрочную увольнительную. Выдающийся российский мыслитель Георгий Федотов так комментировал этот документ: «Указ … освободил от обязательной службы государству.
Отныне он может посвящать свои досуги литературе, искусству, науке. Его участие в этих профессиях освобождает и их; они, действительно, становятся свободными профессиями… Из дворянского ядра вырастает русская интеллигенция». А также дворянские гнезда (усадьбы), очаги новой европейской культуры, добавим мы.
В. О. Ключевский же заметил: освободив дворян 18 февраля, надо было 19 февраля освободить крестьян. Так и было сделано. Но через 99 лет.
Указ Петра III подорвал raison d’etre крестьянской службы дворянству. Если дворянин больше не обязан служить государству (государю), почему «мы» по-прежнему служим ему? Это — одна из психологических причин скорой пугачевщины. Вот она, ирония истории. Эмансипационное деяние поспособствовало «беспощадному» бунту тех, кто справедливо считал себя «униженными и оскорбленными». И — обманутыми. Как через сто с лишним лет скажет Ленин, реформа породила революцию.
***
Проблематика крепостного права и избавления от него не может быть понята, если мы упустим, оставим без внимания факт фундаментального раскола России на две субкультуры — в результате преобразований Петра I. Об этом в свое время точно сказал Ключевский: «Из древней (т. е. допетровской. — Прим. авт.) и новой России вышли не два смежных периода нашей истории, а два враждебных склада и направления нашей жизни, разделившие силы русского общества и обратившие их на борьбу друг с другом вместо того, чтобы заставить их дружно бороться с трудностями своего положения».
За полвека до Ключевского о том же социокультурном конфликте писал Александр Герцен (статья «Крещеная собственность»): «Две России с начала XVIII столетия стали враждебно друг против друга. С одной стороны была Россия правительственная, императорская, дворянская… С другой стороны — Русь черного народа, бедная, хлебопашенная, общинная… Что же тут удивительного, что императоры отдали на разграбление своей России, придворной, военной, одетой по-немецки, образованной снаружи, Русь мужицкую, бородатую, неспособную оценить привозное образование и заморские нравы, к которым она питала глубокое отвращение». И он же: «Две разных России… община и дворянство, более ста лет противостоящие друг другу и друг друга не понимавшие. Одна Россия — утонченная, придворная, военная… — окружает трон, презирая и эксплуатируя другую. Другая, земледельческая, разобщенная, деревенская, крестьянская, находится вне закона».
Это антагонистическое противостояние двух субкультур — традиционалистской, старомосковской, включавшей в себя основную массу населения страны, — и европеизированной субкультуры «верхов» (Маркс называл ее «мнимой», т. е. поверхностной, не укорененной, заимствованной) — и проявило себя в полной мере во времена пугачевщины, которая была не только социальной, но и культурно-ментальной войной. Типологически схожей с движением луддитов в Англии. А еще, пожалуй, с восстанием колонизируемых против колонизаторов.
***
Обычно, анализируя причины отмены крепостного права, прежде всего указывают на то, что это было реакцией на резкое ослабление позиций России во внешнем мире. Оглушительное поражение в Крымской войне (1853–1856 годы), унизительный для страны Парижский мир многие современники считали следствием социальных недугов. Убеждение в том, что Россия сдалась «не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием», что она нуждается в обновлении, было, пожалуй, едва ли не основным двигателем крестьянской, да и других реформ 60–70-х годов XIX в.
Видимо, это имело первостепенное значение для монарха, вошедшего в историю как Царь-Освободитель. Александр II совсем не был «идейным реформатором… желавшим, так сказать, в силу внутренних убеждений и склонностей провести те реформы, которые ему пришлось провести», — писал дореволюционный российский историк Александр Корнилов. Этот воспитанник Василия Жуковского и Михаила Сперанского — «совершенный сын своего отца» («убежденный сторонник» системы Николая I; был ведом «чрезвычайно реакционным настроением»). «Реформы произошли … не в силу стремления к ним государя, а почти наперекор его убеждениям, причем он должен был уступить развивающемуся социально-политическому процессу, так как увидел, что если он будет бороться с этим процессом, как боролся его отец, то это может повести к развалу всего государства». Этот монарх понял: „
чтобы не выпасть из «европейского концерта», сохраниться как мировая держава, экспансировать, страна должна была открыться, преобразоваться. И, надо признать, александровские реформы позволили России восстановить позиции, утраченные после крымского позора.
Однако радикальный переворот в крестьянском деле имел под собой не только государственные, «великодержавные» резоны, но и глубокие нравственные предпосылки. И в государственном аппарате, и в образованном обществе было сильно мнение о нравственном вреде крепостного права, о крайне негативном его воздействии на общественную мораль, общий социальный климат. Лучшие умы России сходились на том, что крепостные отношения налагают свое клеймо на нравственную физиономию всех «элементов» социальной жизни — помещиков, «вооруженных» крепостным правом, чиновников, его охраняющих, крестьян, им связанных. «Помещик, не встречая отпора в равномерных правах людей, его окружающих, ежечасно подвергается искушению дать волю своему произволу. Народ покоряется помещичьей власти, как тяжелой необходимости, как насилию, как некогда покорялась Россия владычеству монголов в чаянии будущего избавления». Но эта покорность, унижая нравственность, развивает в крестьянах притворство, обман, лесть: «От того крестьяне почти во всех обстоятельствах жизни обращаются к своему помещику темными сторонами своего характера. Умный крестьянин в присутствии своего господина притворяется дураком, правдивый бессовестно лжет ему прямо в глаза, честный обкрадывает его, и все трое называют его своим отцом».
Эти слова принадлежат человеку, имя которого сегодня мало известно, хотя именно он дал теоретическое обоснование освобождению российского крестьянства от крепостного права. И принял активное участие в осуществлении эмансипационной реформы. Это Юрий Самарин (1819–1876) — славянофил, мыслитель, богослов, ученый, общественный деятель.
***
Над разрешением проблемы крепостного права бились многие умы XIX столетия; в определенном смысле она была осевой для общественно-политического развития тогдашней России. Вот как объяснял ее сложность ведущий отечественный конституционалист начала XX в. барон Борис Нольде: «Та сумма правовых отношений, которая обнималась общим именем крепостного права, была в России … гораздо больше бытовым фактом, чем правовой формулой. Было ясно одно: помещик, крестьяне и земля составляли неразрывное целое, но ни законы, ни, главное, правосознание не отдавали себе ясного отчета о том, какова природа прав помещика в отношении сидящих на земле крепостных… В глазах никогда не отличавшегося отчетливостью своего правосознания русского общества крепостные отношения рисовались в правовом смысле необыкновенно расплывчато и туманно. Те, кто, как Самарин, подходил … к вопросу об освобождении крестьян, сталкивались … с необходимостью так или иначе квалифицировать крепостные отношения, чтобы определить, чьи и какие права подлежат отмене, изменению или сохранению…»
Надо сказать, что Николай I ясно сознавал вред и опасность крепостного права. При нем создавались различные секретные комитеты, которым поручалось найти юридическую формулу, позволявшую осуществить эмансипацию большей части населения империи, не подорвав при этом ее основ. Курьезно, что одной из важнейших преград к решению этой задачи было укрепившееся в царствование Николая Павловича убеждение, что власть помещиков над крестьянами является по своей природе частноправовой — русской разновидностью института частной собственности (по-своему с этим мнением официального Петербурга солидаризировался его оппонент — Герцен, назвавший крестьян «крещеной собственностью»). Посягать же на частную собственность считалось невозможным, поскольку тем самым ставилось под вопрос господствовавшее тогда убеждение: ее незыблемость есть обязательное условие прогресса и успешного общественного развития. Таким образом, если в Европе, вообще на Западе, частная собственность была обязательным атрибутом передовых социальных порядков, то в России — одним из главных инструментов консервирования пережившей себя архаики.
Выход из этого тупика и нашел Самарин. Генезис крепостного права рисовался ему следующим образом. Первоначально владение землей у восточнославянских народов было простым, «всем доступным фактом» (землицы-то много!), не имевшим характера права собственности. Затем государство, «во имя охраны общих интересов», объявило о своем праве распоряжаться землей, которой фактически владели крестьяне. А значит, во имя тех же «общих интересов» оно вправе в новых исторических условиях отказаться от того способа «распоряжения», которое перестало соответствовать времени.
Отметим также, что, будучи сторонником социальных реформ, Самарин не искал решения проблем на путях полного отрицания того или иного компонента общественной жизни. Поэтому, несмотря на свое в достаточной степени критическое отношение к социально-политической роли дворянства (к верхушке которого сам принадлежал), он заботился и о том, как не разорить помещиков. Самарин полагал, что помещики и крестьяне издавна сжились, их взаимные интересы тесно переплелись, за ними лежит «целое историческое прошлое», которым обусловливается настоящее их положение и которого нельзя не принимать во внимание при определении их будущности. «Нам, — писал он, — предстоит теперь разрешение не арифметической задачи регулирования, а социального вопроса первой величины: улучшить быт крестьян, не разоряя помещиков. Если ни то ни другое сословие не может быть принесено в жертву и если нельзя предложить им разойтись в разные стороны, то остается принять за основание, при определении обязательных их отношений друг к другу, обоюдные их потребности, иными словами: арифметические выводы подчинить условиям социальной сделки, для обеих сторон безобидной». „
Юридическая формула, найденная Самариным, оказала сильное влияние на современников.
«Сейчас … надо сделать усилие, чтобы отдать себе отчет, насколько смелым и новым было такое понимание крепостных отношений, и какие огромные практические последствия оно за собой влекло. Но эти, кажущиеся … теперь почти азбучными истины, извлекаемые из любого учебника по истории русского права, тогда были целым умственным переворотом», — отмечал Нольде.
Вождь славянофильства Алексей Хомяков, для которого необходимость освобождения крестьян вытекала из его религиозно-нравственных воззрений (христианин может быть рабом, но не рабовладельцем), так оценил открытие своего соратника: «Спасибо Вам за то, что Вы напали на ту юридическую формулу, которая выражает тот смысл с наибольшей ясностью и отчетливостью, именно на существование у нас двух прав, одинаково крепких и священных: право наследственного на собственность и такого же права наследственного на пользование. В более абсолютном смысле в частных случаях право собственности истинной и безусловной не существует: оно пребывает в самом государстве (великой общине), какая бы ни была его форма… Всякая частная собственность есть только более или менее пользование, только в разных степенях».
Хомяковское и самаринское понимание природы собственности, конечно, не вполне релевантно и устарело. Но в середине XIX в. оно как бы санкционировало и оправдывало государственную реформу крепостных отношений. Государство получило мандат на преобразование общественных основ. Монархия, дворянство встали на путь окончательного изживания в себе крепостника и деспота, крестьянство — преодоления в себе раба. 1861 год открыл новую главу в истории России, основным содержанием которой была социальная эмансипация. Без которой невозможны никакие модернизационные проекты, а прогресс науки и техники не гарантирует улучшение условий человеческого существования.
***
Люди, задумавшие и осуществившие реформу 1861 г., так или иначе известны. Мне же хотелось бы напомнить об их идейных предшественниках.
Князь Василий Голицын (1643–1714) — выдающийся дипломат, «первый министр» царя Федора Алексеевича и царевны Софьи. Реформатор с далеко идущими планами, опередившими свое время. Будучи одним из первых «русских европейцев», мечтал превратить Московскую Русь в современное эффективное государство. Обязательным условием модернизации страны, по свидетельствам европейских дипломатов, считал отмену крепостного права, освобождение крестьянства. Умер в ссылке, на севере.
Граф Никита Панин (1718–1783) — государственный деятель екатерининской эпохи. Автор первого проекта Конституции России («Рассуждение о непременных государственных законах»). Предлагал ограничить монархическую власть выборным органом дворянского представительства. Считал вольность, соединенную с правом собственности, основой национального благосостояния. Стоял за постепенное освобождение крепостных крестьян и дворовых людей.
Эти двое — чрезвычайно ярки, талантливы, влиятельны. Потому так заметны в истории. Но они не одиноки; за ними — целая историческая линия, большая традиция. Тема отмены крепостного права всерьез волновала умы отечественных мыслителей, писателей, вельмож и царей в течение почти двух столетий. 19 февраля 1861 г. увенчало это историческое движение. Подытожило.
***
Итак, крепостное право исторически было погружено в контекст раскола российской (постпетровской, дореформенной) цивилизации. И по-настоящему могло быть изжито лишь в ходе преодоления этого фундаментального социального и культурно-ментального разрыва. Это и является главным содержанием пореформенной эпохи (1861–1917). И именно с такой точки зрения следует понимать слова Александра Корнилова: «Со второй четверти XVIII в. начинается постепенное раскрепощение сословий… Этот сложный процесс раскрепощения сословий, освобождения населения и смягчения государственной власти составляет главное содержание истории России XIX в.». „
Увы, славная пореформенная эпоха, отмеченная высокими социальными, экономическими, политическими, культурными, научными и др. достижениями, была прервана падением в бездну гражданской войны и коммунистического террора.
В начале 1930-х годов аббревиатуру «ВКП(б)» в СССР расшифровывали как «Второе крепостное право большевиков». Началась эпоха «возвратного крепостного права».
Сегодня мы живем во времена «возвратного тоталитаризма». Когда примерно сто лет назад, при «вожде народов», которого нынче славят в отечестве, в нашу историю вернулась крепостное право, оно оказалось гораздо более жестоким и кровавым, чем прежнее. Постсоветский тоталитаризм еще не достиг размаха тоталитаризма коммунистического. Однако он на всех парах движется к этому. Безумно-разрушительная война против Украины, галопирующие репрессии внутри страны, какие-то извращенные по замыслу и исполнению убийства оппонентов…
Да, мы вновь в Азиопе (пародия Павла Милюкова на определение России, данное евразийцами). И тем ярче сияет эмансипационная реформа 1961 г. Реформа, проведенная с максимальной продуманностью и осторожностью. Реформа, в осуществлении которой обрели согласие лучшие, прогрессивные силы бюрократии («просвещенная бюрократия» — детище Михаила Сперанского) и ответственные круги общества.
Царь-освободитель, эпоха освобождения, решительный шаг в направлении свободы, отказ от рабовладельчества как основы функционирования социума…
Реформа 1861 г. показывает, что российская цивилизация не только не чужда идее и практике свободы, но в нужный час может найти соответствующий инструментарий.
Как не согласиться с великим Ключевским: освобождение крестьян есть важнейшее событие российской истории.

В Германии и особенно в Берлине даже спустя 80 лет много следов Второй мировой войны. Они возникают перед глазами внезапно, словно выламываясь из ткани современного мирного города, но немцы считают важным сохранять их как напоминание о позорной странице истории, которая не должна повториться.
Один из таких следов — бетонный бункер рядом с парком Мендельсона Бартольди в центре города: глухой бетонный куб, три этажа над землей и два подземных. Бункер на 1500 человек был построен в 1942 году как бомбоубежище для окрестных жителей и сотрудников близлежащих предприятий, он выдержал все обстрелы.
В четырехлетнюю годовщину полномасштабного вторжения российской армии в Украину здесь открылся Музей Украины. Его создала инициатива Berlin Stories, которая занимается осмыслением военных конфликтов. В этом же бункере у Berlin Stories много лет размещается экспозиция «Гитлер: как это могло случиться?», посвященная возникновению и последующему краху национал-социализма и становлению демократической Германии. С тех пор появилось немало новых поводов, требующих ответа на вопрос: «Как это могло случиться?»
Экспозиция музея невелика и для тех, кто все эти четыре года следит за войной в Украине, достаточно предсказуема. У входа сталкиваются история как система событий и история частная.
Справа — стенд о развитии советского и, далее, российского империализма: от «зимней войны» 1939 года, когда СССР попытался вернуть «в родную гавань» утерянную в 1917 году Финляндию, и вторжения в Польшу — через оккупацию стран Балтии в 1940-м, вторжения в 1956 году в Венгрию и в 1968 в Чехословакию — через постсоветские конфликты в Приднестровье, Чечне и Грузии — к поддержке сепаратизма в Донбассе, аннексии Крыма и, наконец, полномасштабному вторжению в Украину в 2022 году. Справа — рассказ украинки, бежавшей из родного города с пятилетней дочерью, собакой и морской свинкой. Их фотографии, свидетельства, в музейной витрине — крошечные ботинки девочки, игрушка, семейные фото, с которыми они решили не расставаться. Тут же отчет о самом начале войны: первые бомбежки и смятение, дороги, заполненные машинами тех, кто ехал из-под обстрелов непонятно куда, звонок Байдена Зеленскому с предложением эвакуироваться, резкий ответ украинского президента: «Мне нужно оружие, а не такси!»; его видеоселфи во дворе правительственного здания на Банковой: «Всем добрый вечер. Премьер-министр тут, глава офиса тут, президент тут, войска тут. Мы все тут, защищаем независимость государства, так будет и дальше».
Отдельный зал посвящен первой реакции мира и в особенности Германии на происходившее весной и летом 2022 года. В Европу хлынул поток беженцев, одна Германия приняла больше миллиона. Железнодорожные и автобусные компании вывозили их бесплатно. Для них были срочно развернуты лагеря и пункты приема и первичных консультаций. Но невероятную солидарность проявили сами жители страны. Я сама могу засвидетельствовать: среди моих знакомых берлинцев — немцев, поляков, русскоязычных, каких угодно — не было ни одного, кто не помогал бы. Люди дневали и ночевали на вокзалах с табличками «Есть свободная комната», «Приму семью из 1–2 человек, можно с детьми». Волонтерили, встречали с поездов, помогали переводить, оформить первые документы, сориентироваться. Хозяйки привозили кастрюли горячей еды. Горожане собирали одежду, обувь, предметы гигиены, устраивали пункты их сбора и распределения. Фирмы, чья продукция или услуги могли быть хоть как-то полезны, стояли в очереди, чтобы предоставить их. Этот порыв задокументирован в музее.
Но на противоположной стене — портреты немецких политиков, которые выступали за примирение с путинской Россией: лидеров партий «Альтернатива для Германии» и «Союз Сары Вагенкнехт» или тогдашней министра обороны ФРГ Кристины Ламбрехт, которая медлила с военной поддержкой Украины: первая военная поставка ее ведомства в 2022-м представляла собой 5000 касок, что выглядело сущей насмешкой. Здесь же список немецких фирм, которые по-прежнему продолжают вести бизнес в России, — например, Miele, Bosch, Knauf, Ritter Sport, глава которой в ответ на упреки в поддержке агрессора заявил, что «российские дети тоже любят шоколадки».
История войны показана сухо и точечно. Резня в Буче, драмтеатр в Мариуполе, наводнение после разрушения плотины Каховской ГЭС, сводки потерь. Они разбавлены историями людей: вот девочка, потерявшая ногу под обстрелом, освоила протез и успешно занимается спортом, вот бойцы ВСУ, парень и девушка, играют свадьбу прямо в камуфляжной форме.
Berlin Stories не забыли и про свою работу. Коллектив проекта ездил в Украину с 2021 года, еще до начала большой войны. После начала полномасштабного вторжения он впрягся в гуманитарную деятельность — без его присутствия непосредственно в Украине не было бы и музея. Berlin Stories сотрудничали с местными культурными деятелями и общественными организациями, собирали помощь для фронта и мирных жителей.
За четыре года войны этот небольшой проект переправил в Украину полторы тысячи бронежилетов, 10 автомобилей, 20 пауэрбанков, 900 аптечек первой помощи, 50 электрогенераторов и продолжает помогать. Взамен из Украины они привозили экспонаты для будущего музея. Они представлены в залах: обломки стен разрушенных домов, сбитые дроны и ракеты.
Самый крупный экспонат — серебристый микроавтобус Fiat Scudo с пробитой крышей (удивительно, как его удалось затащить по узким лестницам в бункер). На этой машине два волонтера, Олег Дегусаров и Олег Сальник, эвакуировали из-под Харькова людей и животных. Команда Berlin Stories, доставлявшая гуманитарную помощь, подружилась с Олегами. В апреле 2025 года автомобиль был атакован российским дроном. Сальник погиб на месте, Дегусаров был ранен. Российские военные выложили видео с дрона в интернет. Это видео, переписка с волонтерами («Oleg is dead». — «NO». — «The other Oleg is in the hospital. Drone».) и разговоры с еще целыми и невредимыми спасателями, а также кадры похорон составили мини-фильм, который показывается на экране рядом с разрушенным «Фиатом».
Конечно, это не «музей Украины» в классическом понимании — тот начинался бы с археологических раскопок и с легенды об основании Киева братьями Кием, Щеком, Хоривом и их сестрой Лыбедью. Берлинский проект же начинается даже не с 2014-го, а с февраля 2022 года, и в этом есть своя логика. До начала крупномасштабной войны в центре Европы Украины в сознании среднего европейца не существовало: в лучшем случае о ней знали, что это какая-то восточноевропейская страна, и слово «Украина» вызывало у немцев не больше ассоциаций, чем Молдова или Северная Македония.
Война и героическое сопротивление украинцев дали стране субъектность, теперь ее не спутать ни с чем, однако директор музея Энно Ленце считает, что просвещение необходимо продолжать. «Многие немцы до сих пор с трудом находят Украину на карте, — говорит он. — Если вы живете в том информационном пузыре, для которого Украина важна, вам кажется, что все остальные об этом знают, а стоит выйти из своего пузыря, и понимаешь, что у большинства людей мало информации. Поэтому полгода назад мы решили: мы пока не знаем, чем закончится эта история, но уже можем ее рассказать. Попросили коллег из украинского музея военной истории одолжить нам какие-то экспонаты и вместе сделали короткую, самую базовую историю».
— Музей будет расширяться? — спрашиваю я.
— Конечно. У нас сейчас около 300 квадратных метров — не знаем, сколько еще залов нам понадобится в будущем. У нас не хватает некоторых тем: атак на инфраструктуру и этой тяжелейшей зимы, когда украинцы остаются без света и тепла. Это будут следующие главы. „
Думаю, когда Украина победит, мы создадим уже большой музей, на пару тысяч квадратных метров, но это не будет просто расширением сегодняшнего музея — придется делать новый с нуля,
потому что тогда у нас будет уже полная история, с началом и концом, определятся поворотные точки. А пока это первый шаг, чтобы показать украинцам: мы не забываем о вас, мы продолжаем помогать и призывать немцев не забывать и помогать.
— Что вам было важнее всего показать?
— Мы сказали себе: давайте проговорим базовые вещи. Есть полномасштабное вторжение России в Украину, Россия напала, но украинцы по-прежнему сильны, они борются и не сдаются. Ситуация во многом ужасна, невероятно, сколько сил Россия вкладывает в этот геноцид, но Украина продолжает существовать. Она борется, сражается, несет страшные потери, но и живет: там дети по-прежнему ходят в школы, молодежь учится в университетах, работают кафе и театры, рождаются дети. Работают и музеи, мы много разговаривали с украинскими музейщиками — и из Национального музея военной истории в Киеве, с которым вместе работали над нашей экспозицией, и из музеев разных украинских городов. Знаете, в Киеве есть Музей медуз. Это, конечно, не совсем музей, скорее развлекательный аттракцион для детей и туристов, то, что называется «музей для селфи», где можно поглазеть на всяких медуз. Но сам факт! В стране, которая четыре года воюет, где постоянно воздушные тревоги и столько горя, работает такой забавный Музей медуз и не собирается закрываться. И ничего не собирается закрываться, жизнь не прекращается.

24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „

И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „

В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „

Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „

Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „

Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „
И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „
В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „
Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „
Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „
Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „
И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „
В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „
Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „
Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „
Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

«Он пока плохо говорит, но скоро восстановится, не сомневаюсь! — говорит “Новой газете Европа” по телефону Марина Адамович, жена Николая Статкевича. — Он уже сейчас это делает лучше, чем даже час назад!»
Статкевич — один из лидеров белорусской оппозиции, бывший соперник Александра Лукашенко на выборах и самый «долгосидящий» политзаключенный в стране — вышел на свободу 19 февраля. С инсультом. Вчера его жена Марина сообщила: «Дорогие друзья! Николай дома. У него был инсульт. Сейчас он восстанавливается. Пока проблемы с речью. В остальном всё нормально. Всё будет хорошо».
Он всё-таки добился своего — вернулся из тюрьмы домой, а не оказался выдворенным из Беларуси. Победил ценой собственного здоровья, 11 сентября 2025 года совершив отчаянный и не понятый многими поступок на белорусско-литовской границе.
В тот день после пяти лет и трех месяцев за решеткой, после двух лет и семи месяцев без связи с внешним миром Статкевича вместе с полусотней других политзаключенных вывезли на белорусско-литовскую границу и вышвырнули в Литву. Предыдущую партию выдворяли в июне, следующую — в декабре. Единственный, с кем этот финт белорусского режима не прошел, — Николай Статкевич.
Прямо на границе, на нейтральной полосе, он выпрыгнул из автобуса и пошел в сторону Беларуси. Его пытались остановить, но безуспешно. Камеры зафиксировали Статкевича, а потом он исчез.
Вместе с Николаем из того автобуса выпрыгнул политзаключенный Максим Винярский. Вот что он рассказывал о событиях на границе «Новой-Европа»:
-— Навстречу нам вышла молодая пограничница. Она говорила: «Вам сюда нельзя! Идите в Литву!» Статкевич отвечал, что он гражданин Беларуси, и никто не может не впустить его в страну. Пограничница ответил: «А как вы можете доказать, что вы гражданин Беларуси? У вас нет документов, а без документов вас никто не пустит в Беларусь». Потом, — продолжает Максим Винярский, — со стороны Беларуси пришел какой-то мордоворот в штатском. Он велел пограничнице возвращаться на пост, а нас начал убеждать в том, что у нас нет иного выхода, и мы обязаны идти в Литву, поскольку в Беларусь нас всё равно не пустят. А в Литве нас уже ждут, там свобода и друзья. „
В Беларуси же, если будем упорствовать, ничего хорошего не будет. Статкевич его и слушать не хотел.
Мы стояли возле той бетонной дуги, которая попала во все мировые медиа. Николай хотел сесть. Спросил мордатого: «Я могу здесь присесть?» Тот ответил: «Нет, нельзя, это уже белорусская территория». И тогда Николай схватился за сердце и сказал: «Ой, плохо мне, не могу стоять…» И сел.
Максим в итоге ушел в Литву. А Николай остался. Потом исчез. И следующие пять месяцев никто не знал, где он. Жена Николая Марина Адамович билась во все двери, добиваясь ответа на вопрос, где ее муж. Подавала заявление об исчезновении человека в отделение милиции по месту прописки, писала в департамент исполнения наказаний, в колонию №13 в Глубоком, откуда вывозили Николая, в МВД, в пограничную службу — он ведь исчез на границе, — обращалась в суд с иском. Единственная официальная бумага, которую она получила в ответ на свои многочисленные обращения, — это письмо из МВД от 21 ноября 2025-го за подписью заместителя министра Геннадия Казакевича. Он писал: «Сообщаю, что Статкевич Н. В. отбывает наказание согласно приговору Гомельского областного суда от 14.12.2021». Где именно Статкевич «отбывает» наказание, Марине, естественно, не сообщали.
— Оказывается, всё это время он находился в той же колонии в Глубоком, из которой его вывезли в сентябре, — рассказала «Новой-Европа» Марина Адамович. — Николай сказал, что его как из колонии везли с мешком на голове, так и обратным путем, с границы в колонию, с тем же мешком на голове и стяжками на руках. Я писала туда, в колонию. Я за эти месяцы ездила туда трижды. И мне никто ничего не сказал, не дал ни одного ответа на мои обращения. Но он всё это время был там. А инсульт у Николая случился еще 21 января, и его в тот же вечер увезли в Минск. (На заднем плане в этом время звучит голос Николая. Неразборчиво, но Марина понимает. — Прим. авт.) Николай говорит, что врачи действительно делали всё возможное, чтобы спасти его жизнь: три недели реанимации, кормление через трубку.
Тот самый приговор гомельского суда, на который цинично ссылался замминистра Казакевич, — 14 лет особого режима. Режим — особый, колония — тоже особая. Потому что Николай Статкевич — личный враг Лукашенко с давних времен.
Свой первый срок он получил еще в 2004 году за организацию акции протеста: тогда Лукашенко решил убрать из Конституции ограничение в виде двух президентских сроков, открыв себе путь к бесконечному и непрерывному сидению в одном и том же кресле. В то время статью 342 УК Беларуси — «организация действий, грубо нарушающих общественный порядок» — еще не называлась народной, до рекордно массовых протестов 2020 года было далеко, но белорусы протестовали и в те времена. А Николай Статкевич был одним из первых организаторов уличных акций против лукашенковского режима. Совесть не позволяла ему, офицеру и создателю Белорусского объединения военных, молчать по принципу «если не лезть в политику, то ничего не угрожает».
Второй раз — тоже за протесты — Статкевич был приговорен к тюремному сроку в 2011 году, уже в качестве кандидата в президенты. „
Его, как и других кандидатов, арестовали в день выборов 19 декабря 2010 года, а в мае следующего — приговорили к шести годам лишения свободы. Статья была уже из разряда особо тяжких — 293-я, «организация массовых беспорядков».
А последний срок по той же статье Николай Статкевич получил, даже не успев поучаствовать в протестах: его задержали на разрешенном пикете по сбору подписей 31 мая 2020 года. Выдвигаться в президенты он не мог: после освобождения судимость действовала восемь лет, и по белорусскому законодательству судимый не может баллотироваться на президентских выборах. Но Николай думал не о бумагах в ЦИК, а об улице. И был прав.
Если бы Статкевич остался на свободе, акции протеста закончились бы совсем по-другому — в этом не сомневался и Лукашенко. Приговор в 14 лет понадобился, чтобы гарантировать еще пару-тройку спокойных сроков у власти. И колония для Статкевича — самая закрытая, в Глубоком. И запрет на связь с 9 февраля 2023 года. И отсутствие звонков даже до режима «инкоммуникадо». И лишь одно краткосрочное свидание с женой — в июне 2022 года.
В общей сложности за три срока Николай отсидел 12 лет.
11 сентября прошлого года, когда Статкевич рвался в Беларусь, а его пытались отправить в Литву, сотрудник американского посольства подошел и дал ему телефон, чтобы тот позвонил жене. Все надеялись, что Марина сможет уговорить его покинуть страну. Но она даже не пыталась. Потом Марина рассказывала «Новой газете Европа», что Николай сказал: «Нас пытаются вывезти, но я им этого не позволю. Я возвращаюсь в Беларусь». И вернулся.
Марина мечтала только обнять его. Она была готова остаться с ним на той нейтральной полосе до конца времен. И теперь он наконец дома. „
Марина может его обнимать. Она понимает его речь. Ей не нужно разбирать слова — тот случай, когда один партнер еще только подумал, а второй уже произносит это вслух.
Дома, кроме Марины, Николая ждала несколько увеличившаяся хулиганистая стая собак и кошек. «Наши старые котики даже через пять лет признали своего хозяина», — сказала Марина.
Конечно, Статкевич выскажется.
Можно только представить себе, какой тяжести был инсульт, если даже тюремщики, чье кредо «ничего не делать, не совершать лишних движений», немедленно отправили его в Минск, где три недели за жизнь Статкевича боролись врачи в реанимации. И точно так же можно представить себе, какой силой воли обладает этот человек, если он, не имея ничего, кроме этой самой силы воли, смог противостоять всей государственной машине и остаться в Беларуси, а теперь еще и вернуться домой. А речь восстановится: Статкевичу еще слишком много нужно сказать.

«Он пока плохо говорит, но скоро восстановится, не сомневаюсь! — говорит “Новой газете Европа” по телефону Марина Адамович, жена Николая Статкевича. — Он уже сейчас это делает лучше, чем даже час назад!»
Статкевич — один из лидеров белорусской оппозиции, бывший соперник Александра Лукашенко на выборах и самый «долгосидящий» политзаключенный в стране — вышел на свободу 19 февраля. С инсультом. Вчера его жена Марина сообщила: «Дорогие друзья! Николай дома. У него был инсульт. Сейчас он восстанавливается. Пока проблемы с речью. В остальном всё нормально. Всё будет хорошо».
Он всё-таки добился своего — вернулся из тюрьмы домой, а не оказался выдворенным из Беларуси. Победил ценой собственного здоровья, 11 сентября 2025 года совершив отчаянный и не понятый многими поступок на белорусско-литовской границе.
В тот день после пяти лет и трех месяцев за решеткой, после двух лет и семи месяцев без связи с внешним миром Статкевича вместе с полусотней других политзаключенных вывезли на белорусско-литовскую границу и вышвырнули в Литву. Предыдущую партию выдворяли в июне, следующую — в декабре. Единственный, с кем этот финт белорусского режима не прошел, — Николай Статкевич.
Прямо на границе, на нейтральной полосе, он выпрыгнул из автобуса и пошел в сторону Беларуси. Его пытались остановить, но безуспешно. Камеры зафиксировали Статкевича, а потом он исчез.
Вместе с Николаем из того автобуса выпрыгнул политзаключенный Максим Винярский. Вот что он рассказывал о событиях на границе «Новой-Европа»:
-— Навстречу нам вышла молодая пограничница. Она говорила: «Вам сюда нельзя! Идите в Литву!» Статкевич отвечал, что он гражданин Беларуси, и никто не может не впустить его в страну. Пограничница ответил: «А как вы можете доказать, что вы гражданин Беларуси? У вас нет документов, а без документов вас никто не пустит в Беларусь». Потом, — продолжает Максим Винярский, — со стороны Беларуси пришел какой-то мордоворот в штатском. Он велел пограничнице возвращаться на пост, а нас начал убеждать в том, что у нас нет иного выхода, и мы обязаны идти в Литву, поскольку в Беларусь нас всё равно не пустят. А в Литве нас уже ждут, там свобода и друзья. „
В Беларуси же, если будем упорствовать, ничего хорошего не будет. Статкевич его и слушать не хотел.
Мы стояли возле той бетонной дуги, которая попала во все мировые медиа. Николай хотел сесть. Спросил мордатого: «Я могу здесь присесть?» Тот ответил: «Нет, нельзя, это уже белорусская территория». И тогда Николай схватился за сердце и сказал: «Ой, плохо мне, не могу стоять…» И сел.
Максим в итоге ушел в Литву. А Николай остался. Потом исчез. И следующие пять месяцев никто не знал, где он. Жена Николая Марина Адамович билась во все двери, добиваясь ответа на вопрос, где ее муж. Подавала заявление об исчезновении человека в отделение милиции по месту прописки, писала в департамент исполнения наказаний, в колонию №13 в Глубоком, откуда вывозили Николая, в МВД, в пограничную службу — он ведь исчез на границе, — обращалась в суд с иском. Единственная официальная бумага, которую она получила в ответ на свои многочисленные обращения, — это письмо из МВД от 21 ноября 2025-го за подписью заместителя министра Геннадия Казакевича. Он писал: «Сообщаю, что Статкевич Н. В. отбывает наказание согласно приговору Гомельского областного суда от 14.12.2021». Где именно Статкевич «отбывает» наказание, Марине, естественно, не сообщали.
— Оказывается, всё это время он находился в той же колонии в Глубоком, из которой его вывезли в сентябре, — рассказала «Новой-Европа» Марина Адамович. — Николай сказал, что его как из колонии везли с мешком на голове, так и обратным путем, с границы в колонию, с тем же мешком на голове и стяжками на руках. Я писала туда, в колонию. Я за эти месяцы ездила туда трижды. И мне никто ничего не сказал, не дал ни одного ответа на мои обращения. Но он всё это время был там. А инфаркт у Николая случился еще 21 января, и его в тот же вечер увезли в Минск. (На заднем плане в этом время звучит голос Николая. Неразборчиво, но Марина понимает. — Прим. авт.) Николай говорит, что врачи действительно делали всё возможное, чтобы спасти его жизнь: три недели реанимации, кормление через трубку.
Тот самый приговор гомельского суда, на который цинично ссылался замминистра Казакевич, — 14 лет особого режима. Режим — особый, колония — тоже особая. Потому что Николай Статкевич — личный враг Лукашенко с давних времен.
Свой первый срок он получил еще в 2004 году за организацию акции протеста: тогда Лукашенко решил убрать из Конституции ограничение в виде двух президентских сроков, открыв себе путь к бесконечному и непрерывному сидению в одном и том же кресле. В то время статью 342 УК Беларуси — «организация действий, грубо нарушающих общественный порядок» — еще не называлась народной, до рекордно массовых протестов 2020 года было далеко, но белорусы протестовали и в те времена. А Николай Статкевич был одним из первых организаторов уличных акций против лукашенковского режима. Совесть не позволяла ему, офицеру и создателю Белорусского объединения военных, молчать по принципу «если не лезть в политику, то ничего не угрожает».
Второй раз — тоже за протесты — Статкевич был приговорен к тюремному сроку в 2011 году, уже в качестве кандидата в президенты. „
Его, как и других кандидатов, арестовали в день выборов 19 декабря 2010 года, а в мае следующего — приговорили к шести годам лишения свободы. Статья была уже из разряда особо тяжких — 293-я, «организация массовых беспорядков».
А последний срок по той же статье Николай Статкевич получил, даже не успев поучаствовать в протестах: его задержали на разрешенном пикете по сбору подписей 31 мая 2020 года. Выдвигаться в президенты он не мог: после освобождения судимость действовала восемь лет, и по белорусскому законодательству судимый не может баллотироваться на президентских выборах. Но Николай думал не о бумагах в ЦИК, а об улице. И был прав.
Если бы Статкевич остался на свободе, акции протеста закончились бы совсем по-другому — в этом не сомневался и Лукашенко. Приговор в 14 лет понадобился, чтобы гарантировать еще пару-тройку спокойных сроков у власти. И колония для Статкевича — самая закрытая, в Глубоком. И запрет на связь с 9 февраля 2023 года. И отсутствие звонков даже до режима «инкоммуникадо». И лишь одно краткосрочное свидание с женой — в июне 2022 года.
В общей сложности за три срока Николай отсидел 12 лет.
11 сентября прошлого года, когда Статкевич рвался в Беларусь, а его пытались отправить в Литву, сотрудник американского посольства подошел и дал ему телефон, чтобы тот позвонил жене. Все надеялись, что Марина сможет уговорить его покинуть страну. Но она даже не пыталась. Потом Марина рассказывала «Новой газете Европа», что Николай сказал: «Нас пытаются вывезти, но я им этого не позволю. Я возвращаюсь в Беларусь». И вернулся.
Марина мечтала только обнять его. Она была готова остаться с ним на той нейтральной полосе до конца времен. И теперь он наконец дома. „
Марина может его обнимать. Она понимает его речь. Ей не нужно разбирать слова — тот случай, когда один партнер еще только подумал, а второй уже произносит это вслух.
Дома, кроме Марины, Николая ждала несколько увеличившаяся хулиганистая стая собак и кошек. «Наши старые котики даже через пять лет признали своего хозяина», — сказала Марина.
Конечно, Статкевич выскажется.
Можно только представить себе, какой тяжести был инсульт, если даже тюремщики, чье кредо «ничего не делать, не совершать лишних движений», немедленно отправили его в Минск, где три недели за жизнь Статкевича боролись врачи в реанимации. И точно так же можно представить себе, какой силой воли обладает этот человек, если он, не имея ничего, кроме этой самой силы воли, смог противостоять всей государственной машине и остаться в Беларуси, а теперь еще и вернуться домой. А речь восстановится: Статкевичу еще слишком много нужно сказать.

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила знакомую, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила родственницу, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.