24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „

И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „

В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „

Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „

Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „

Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „
И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „
В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „
Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „
Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „
Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

24 февраля суд в Санкт-Петербурге рассмотрит иск Минюста о признании правозащитной организации «Российская ЛГБТ-сеть» «экстремистской». Аналогичный иск уже подан против группы «Выход». Нет сомнений в том, что суд займет сторону прокуроров: таким образом, деятельность по защите прав и достоинства квир-людей будет наказываться тюремными сроками до 6 лет (за участие в организации) и до 12 лет (за «организацию деятельности»). Редакция «Новой-Европа» попросила правозащитницу Эви Чайку вспомнить длинный путь, который государство прошло за последние десятилетия: от ограниченного сотрудничества с ЛГБТ-организациями до политического террора в их отношении.
правозащитница, ЛГБТИК-активистка, основательница правозащитной организации EQUAL PostOst
„
История инструментализации ненависти
В феврале 2006 года мэр Москвы Лужков запрещает гей-парад, бормочет что-то про «содомию». Мы думаем, что это случайность. Но это был тестовый запуск, проверка реакции. В марте того же года Рязанская область принимает первый региональный закон о запрете «пропаганды гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних». Позже еще несколько областей присоединяются, а 30 июня 2013-го года принимается уже федеральный закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Закон вступает в силу немедленно.
Формально в законе не упоминается педофилия, но депутаты и пропагандисты начинают связывать темы ЛГБТИК-людей (ЛГБТИК — одна из аббревиатур, принятая для более инклюзивного описания сообщества, в которой также упомянуты интерсекс- и квир-люди. — Прим. ред.) и педофилию в публичных дискуссиях, уравнивая их в сознании общества. Этот закон легитимизирует бытовую дискриминацию, учащаются преступления на почве ненависти. Появляется отличный инструмент произвола, теперь «пропагандой» можно называть что угодно. В личную жизнь вводится государственная идеология, впервые с советских времен власть диктует обществу нормы сексуальности. Правозащитники и ЛГБТИК-активистки пытаются протестовать, но их мало, и всё проходит вполне тихо.
Реакция западных стран ограничивается принятием резолюций, выражающих глубокую озабоченность, а business тем временем продолжается as usual. Во время Олимпиады в Сочи 2014 года европейские лидеры критикуют гомофобный закон, но приезжают участвовать в празднике спорта. В XXI веке посреди Европы попытка признать группу людей по признаку идентичности недолюдьми увенчалась успехом.
Не все страны мира идут одинаково быстро к уравниванию прав, но криминализация целой категории граждан, не вызвавшей особой реакции, показывает: решают деньги, газ, связи. Режим получил сигнал, что можно двигаться дальше. И двинулся.
В апреле 2017 года мир узнал о похищениях, страшных пытках и убийствах геев в Чечне. Официальная реакция правительства республики: «в Чечне геев нет». Как будто если сказать это достаточно громко, люди действительно исчезнут. „
И многие исчезли: в братских могилах, в сгоревших домах, в рассказах тех, кто выжил и бежал, но так и не смог рассказать всего.
Мы тогда еще не понимали, что это не только чеченская специфика или архаизм. Это была репетиция, проверка пределов допустимого. В Москве — молчаливое согласие, а западные страны снова выразили глубокую озабоченность и дали небольшое количество виз для беженцев. После этого стало понятно: можно не просто запрещать, можно уничтожать.
От «традиционных ценностей» к войне
С 2008 года, когда российские власти придумали День семьи, любви и верности (как замену Дню святого Валентина), началась системная работа по внедрению «традиционных ценностей». Не сразу заметная, не сразу страшная. Просто звучали слова: «духовные скрепы», «особый путь», «традиционная семья». На фоне нефтяных денег это звучало безобидно, даже смешно.
Потом добавилась конкретика. Концепция государственной политики в области семьи, защита от «декадентского Запада». Постепенно, год за годом, выстраивался образ: мы русские, с нами Бог, умрем за традиционные ценности.
Общество реагировало по-разному. Консервативный электорат принял это как защиту от страшного либерального мира. Молодежь в городах игнорировала или смеялась. Многие промолчали, потому что происходящее пока не касалось их лично. Но главное, никто не верил, что всё это всерьез. Потому что все видели: те, кто кричит о семейных ценностях громче всех, сами живут иначе. Разводы, любовницы, вторые семьи в Лондоне, дети от разных жён. Плевать им на ценности. Но плевать и на то, что мы видим это несоответствие. Проект работал не потому, что был правдоподобен, а потому, что давал оправдание ненависти и чувство причастности к чему-то «великому».
24 февраля 2022 года всё изменилось. Милитаризация общества, нормализация ненависти были развернуты полномасштабно — вместе со вторжением в Украину. ЛГБТИК-сообщество стало идеальной мишенью для консолидации вокруг внутреннего врага и обоснования войны с Западом.
Милитаристская риторика требует фанатизма, самопожертвования, «настоящих мужчин», «защиты Отечества», «традиционных ценностей», «покорных женщин». Квир-люди, права человека, равноправие, феминизм, осмысленность и критичность — это всё, конечно, мешает в решении этой задачи. „
В условиях войны ненависть становится добродетелью, а нетерпимость — патриотизмом. Связка «ЛГБТ = педофилия = враги народа» усиливается.
Ультраправые группы активизируются под этими лозунгами, система их поддерживает.
В декабре 2022 года закон о запрете пропаганды распространили на все возрасты. Фактически запрещено любое публичное упоминание гомосексуальности. Зачем смотреть, куда путинский режим тащит страну и как война разрушает вашу жизнь, если можно всем вместе ненавидеть тех, кого система пытается расчеловечить?
Либеральный остров, который потопили
До лета 2023 года Россия, парадоксально, обладала одной из наиболее прогрессивных систем транс-здравоохранения в Европе. С 1997 года можно было сменить гендер в паспорте без обязательной стерилизации — того, что тогда требовалось во многих западных странах. Были доступны гормональная терапия, операции, работали специализированные комиссии. Не идеально, но работало. Тысячи людей жили нормальными жизнями с документами, соответствующими их идентичности.
Лето 2023-го всё сломало: для транс-людей запретили гормоны, операции, смену гендера в документах. Их браки аннулировали, им запретили усыновлять детей. Те, кто не успел сменить паспорт, оказались в юридическом лимбе: документы не совпадают с телом, а государство говорит, что ты никто.
Новая политика государства привела к катастрофическим последствиям. Те, кто проходил операции и не может жить без гормонов, остались без лекарств. Организм без гормонов после удаления гормонопроизводящих органов разрушается. Люди ищут гормоны на черном рынке, рискуют здоровьем. Врачи отказывают в помощи, боятся обвинений в «пропаганде». Транс-мужчины с мужскими паспортами получают повестки на фронт. Транс-женщины оказываются в мужских частях.
Страх пронизывает все. Боишься больницы — откажут или сдадут в полицию. Боишься полиции — могут избить, могут возбудить дело, могут сделать всё что захотят. Боишься выйти на улицу — документы не совпадают с внешностью. Невозможно работать, учиться. Родителей лишают прав за «неисполнение обязанностей» — за то, что не «вылечили» ребенка. Детей изымают из семей с транс-родителями. „
Волна суицидов. Точные цифры неизвестны — кто будет считать, когда само существование преступно? Люди вдруг оказались вне закона. Не за преступление. За то, кем они являются.
Идентичность как экстремизм
29 ноября 2023 года Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией. Никакого движения не существовало, это абстракция, собирательный образ. Но теперь любая защита прав ЛГБТИК-людей стала уголовным преступлением, который наказывается тюремным сроком до 12 лет. Правозащитники, которые 15 лет спасали жизни и защищали права людей, вдруг стали экстремистами. Психологическая помощь, юридическая консультация, даже простое сообщение «я с тобой» — за все это теперь можно преследовать людей.
Как это устроено сегодня: берут всё что угодно и называют экстремизмом. Бар с дрэг-шоу, книга с ЛГБТ-персонажем, пост в соцсетях, личный чат двух совершеннолетних людей, врач, выписывающий гормоны, турфирма, организующая поездки, — всё это в сегодняшней России экстремизм. В 2025 году существовало уже 23 уголовных дела за «ЛГБТ-экстремизм». Пропаганда публикует видео рейдов в клубах, где полиция применяет насилие. Силовики сливают в социальные сети видео, как глумятся над испуганными людьми и смеются. Директор турфирмы Андрей Котов умер в СИЗО, но его посмертно признали экстремистом в результате специального судебного процесса. Те, кто уехал, получают заочные дела. Саша Казанцева, активистка и антивоенная журналистка, получила 9 лет — связка ЛГБТ и антивоенной позиции. Сейчас её преследуют пророссийские фашисты в ЕС, но найти помощь квир-людям бывает сложно и в Европе.
Кажется, что 23 дела в масштабах страны — это не так много. Но этой уголовной статьей запуганы сотни тысяч человек. В России многие понимают, что значит для гея оказаться в российской тюрьме. Со времен ГУЛАГа в них существует кастовая система: опущенные, обиженные, неприкасаемые, как только в ней не называют геев. К ним нельзя прикасаться, нельзя делиться едой, нельзя помогать или защищать. Зато разрешены и поощряются сексуализированное насилие и издевательства. Обычные люди, не преступники, жили, учились, строили карьеры и семьи и не могли подумать, что их ждет. Статистика тебя не касается только до тех пор, пока ты не можешь в ней оказаться. Огромное количество людей смертельно напуганы, ведь суть репрессий — в их случайности и непредсказуемости.
Дворяне и простолюдины: социальное неравенство в структуре репрессий
В 2026 году я нахожусь в одной из безвизовых стран и встречаюсь с знакомым российским силовиком (из хороших, если такие в той системе бывают). Мы обсуждаем преследования ЛГБТИК-людей в России.
Он рассказывает про огромное гей-лобби во всех структурах. ФСБ, АП, СК, армия, Госдума, губернаторы, министерства и так далее. Собственные клубы, места встреч, эскортники. Умершие в объятиях любовников престарелые генералы, трупы которых тайком вывозят свои люди в ФСБ, всё под грифом секретности.
Я задаю наивный вопрос: почему эти люди участвуют в преследовании представителей собственного сообщества. Мой собеседник объясняет:
— В ЛГБТИК-коммьюнити в России существуют два класса людей. „
Это «дворяне»: депутаты, губернаторы, сотрудники АП и ФСБ, генералы, звезды эстрады, блогеры. У них власть, деньги, важные знакомства. Они «свои». Им можно, потому что полезны. Их ориентация — их личное дело, все всё понимают.
Но дворяне — это не только сами элиты. Это и их свита. Люди со связями, протекцией, кто «при деньгах» и «при власти». Они как бы под защитой, пока расположение не изменилось, пока обстоятельства не подвели, пока не понадобился козел отпущения. Ходят слухи, что если достаточно громко поддержать войну, тоже помогает. Но тех, кому не помогло, становится всё больше.
И есть «простолюдины» — все остальные, кто находится за пределами круга «своих». В их число могут быть включены «разжалованные дворяне». Последние прячутся, уезжают, зигуют и надеются, что их не коснутся репрессии.
Это система страха. «Свой» в любой момент может стать «чужим». Замечательный крючок — держать элиту в постоянном напряжении. Мы наблюдаем, как те, кто еще вчера преследовал нас, сегодня оказываются в эмиграции. Или в СИЗО. Или просто внезапно становятся «иностранными агентами». Перед правозащитниками стоит дилемма, помогать ли этим людям.
Но есть и другая правда. Многие «дворяне» — заложники системы. Они платят за привилегию ценой своей жизни, изображают преданность, но преданы на самом деле никогда не будут. Именно эти люди когда-нибудь станут одной из групп, которая приведет систему к краху.
Сопротивление и выживание
Гомофобия — инструмент политического контроля, а не моральная позиция. Когда экономика стагнирует, власть предлагает гражданам «духовные скрепы» вместо материального благополучия. Законы против ЛГБТ — это дешевый способ продемонстрировать «защиту национальных интересов».
ЛГБТИК-люди безопасны как мишень: не могут мобилизовать широкие массы, не связаны с экономическими интересами элит. Но главное — этот процесс разрушает логику защиты прав человека. Когда сексуальная ориентация и гендерная идентичность становятся основанием для экстремистского статуса, речь идет не о регулировании поведения. Это часть общей стратегии разрушения гражданского общества. ЛГБТИК-организации — лишь одна из целей. После них придут за другими. Уже пришли.
Может ли квир-сообщество защищаться? Думаю, да.
И не только может, оно уже защищается. Мы большая сила. Путинский режим это знает. Иначе зачем столько усилий, столько законов, столько потраченных ресурсов?
Многие из нас первыми ощутили на себе, что на самом деле представляет собой сегодняшняя российская власть. Привыкли бороться за себя с детства. Нас сложнее заставить ходить строем, мы привыкли отличаться от большинства. Это делает нас свободными внутри и делает нас угрозой для любого фашистского режима.
Даже среди «дворян» появляется всё больше не согласных с войной в Украине, с репрессиями внутри страны. Даже им становится опаснее, хотя они стараются играть по правилам.
Нам всем, а особенно тем, кто уехал, у кого есть аудитории и голоса, важно перестать быть невидимыми. Поднять головы. Перестать бояться разозлить тех, кто и так уничтожает нас по одному. Потому что когда тебя не видят — тебя не существует. А мы существуем. И чем больше режим пытается нас уничтожить, тем сильнее мы становимся.
Остальному обществу, в том числе российской оппозиции и гражданскому сообществу, стоит поддержать ЛГБТИК-людей. Если не из гуманных побуждений, то из прагматизма. Исследование Williams Institute показывает: инклюзия статистически связана с экономическим развитием. Страны с высоким уровнем принятия демонстрируют более высокий ВВП на душу населения. Инклюзия укрепляет социальный капитал, снижает затраты на психическое здоровье, привлекает таланты и инвестиции. Квир-сообщество — важная часть будущей демократической России. Нас не нужно бояться. Нас нужно рассматривать как равноправных и ценных партнеров.
Итог
Машина репрессий не остановится сама. Будет расширяться, поглощать новые группы, углублять контроль. Но она не всемогуща. Жизнь в России продолжается. Да, все напуганы, но желание быть собой никуда не делось. Люди ходят на свидания, находят единомышленников, дружат, познают себя, поддерживают друг друга, становятся частью большого гражданского общества. Просто всё это ушло в тень. „
Подполье — не смерть, это другая форма жизни. Сообщество не разрушено, оно адаптировалось.
Те, кто уехал, тоже не растворились. Они строят новые диаспоры. Сохраняют связи, помогают тем, кто остался, создают культуру, которую вытеснили из России. Жизнь продолжается и внутри страны, и за ее пределами. Иначе и быть не может.
Квир-сообщество может и будет частью альтернативы после падения авторитаризма. Не как отдельная «группа интересов», а как граждане, которые знают цену свободе. Которые научились выживать в невыносимых условиях. Которые понимают: права либо есть у всех, либо их нет ни у кого.

«Он пока плохо говорит, но скоро восстановится, не сомневаюсь! — говорит “Новой газете Европа” по телефону Марина Адамович, жена Николая Статкевича. — Он уже сейчас это делает лучше, чем даже час назад!»
Статкевич — один из лидеров белорусской оппозиции, бывший соперник Александра Лукашенко на выборах и самый «долгосидящий» политзаключенный в стране — вышел на свободу 19 февраля. С инсультом. Вчера его жена Марина сообщила: «Дорогие друзья! Николай дома. У него был инсульт. Сейчас он восстанавливается. Пока проблемы с речью. В остальном всё нормально. Всё будет хорошо».
Он всё-таки добился своего — вернулся из тюрьмы домой, а не оказался выдворенным из Беларуси. Победил ценой собственного здоровья, 11 сентября 2025 года совершив отчаянный и не понятый многими поступок на белорусско-литовской границе.
В тот день после пяти лет и трех месяцев за решеткой, после двух лет и семи месяцев без связи с внешним миром Статкевича вместе с полусотней других политзаключенных вывезли на белорусско-литовскую границу и вышвырнули в Литву. Предыдущую партию выдворяли в июне, следующую — в декабре. Единственный, с кем этот финт белорусского режима не прошел, — Николай Статкевич.
Прямо на границе, на нейтральной полосе, он выпрыгнул из автобуса и пошел в сторону Беларуси. Его пытались остановить, но безуспешно. Камеры зафиксировали Статкевича, а потом он исчез.
Вместе с Николаем из того автобуса выпрыгнул политзаключенный Максим Винярский. Вот что он рассказывал о событиях на границе «Новой-Европа»:
-— Навстречу нам вышла молодая пограничница. Она говорила: «Вам сюда нельзя! Идите в Литву!» Статкевич отвечал, что он гражданин Беларуси, и никто не может не впустить его в страну. Пограничница ответил: «А как вы можете доказать, что вы гражданин Беларуси? У вас нет документов, а без документов вас никто не пустит в Беларусь». Потом, — продолжает Максим Винярский, — со стороны Беларуси пришел какой-то мордоворот в штатском. Он велел пограничнице возвращаться на пост, а нас начал убеждать в том, что у нас нет иного выхода, и мы обязаны идти в Литву, поскольку в Беларусь нас всё равно не пустят. А в Литве нас уже ждут, там свобода и друзья. „
В Беларуси же, если будем упорствовать, ничего хорошего не будет. Статкевич его и слушать не хотел.
Мы стояли возле той бетонной дуги, которая попала во все мировые медиа. Николай хотел сесть. Спросил мордатого: «Я могу здесь присесть?» Тот ответил: «Нет, нельзя, это уже белорусская территория». И тогда Николай схватился за сердце и сказал: «Ой, плохо мне, не могу стоять…» И сел.
Максим в итоге ушел в Литву. А Николай остался. Потом исчез. И следующие пять месяцев никто не знал, где он. Жена Николая Марина Адамович билась во все двери, добиваясь ответа на вопрос, где ее муж. Подавала заявление об исчезновении человека в отделение милиции по месту прописки, писала в департамент исполнения наказаний, в колонию №13 в Глубоком, откуда вывозили Николая, в МВД, в пограничную службу — он ведь исчез на границе, — обращалась в суд с иском. Единственная официальная бумага, которую она получила в ответ на свои многочисленные обращения, — это письмо из МВД от 21 ноября 2025-го за подписью заместителя министра Геннадия Казакевича. Он писал: «Сообщаю, что Статкевич Н. В. отбывает наказание согласно приговору Гомельского областного суда от 14.12.2021». Где именно Статкевич «отбывает» наказание, Марине, естественно, не сообщали.
— Оказывается, всё это время он находился в той же колонии в Глубоком, из которой его вывезли в сентябре, — рассказала «Новой-Европа» Марина Адамович. — Николай сказал, что его как из колонии везли с мешком на голове, так и обратным путем, с границы в колонию, с тем же мешком на голове и стяжками на руках. Я писала туда, в колонию. Я за эти месяцы ездила туда трижды. И мне никто ничего не сказал, не дал ни одного ответа на мои обращения. Но он всё это время был там. А инсульт у Николая случился еще 21 января, и его в тот же вечер увезли в Минск. (На заднем плане в этом время звучит голос Николая. Неразборчиво, но Марина понимает. — Прим. авт.) Николай говорит, что врачи действительно делали всё возможное, чтобы спасти его жизнь: три недели реанимации, кормление через трубку.
Тот самый приговор гомельского суда, на который цинично ссылался замминистра Казакевич, — 14 лет особого режима. Режим — особый, колония — тоже особая. Потому что Николай Статкевич — личный враг Лукашенко с давних времен.
Свой первый срок он получил еще в 2004 году за организацию акции протеста: тогда Лукашенко решил убрать из Конституции ограничение в виде двух президентских сроков, открыв себе путь к бесконечному и непрерывному сидению в одном и том же кресле. В то время статью 342 УК Беларуси — «организация действий, грубо нарушающих общественный порядок» — еще не называлась народной, до рекордно массовых протестов 2020 года было далеко, но белорусы протестовали и в те времена. А Николай Статкевич был одним из первых организаторов уличных акций против лукашенковского режима. Совесть не позволяла ему, офицеру и создателю Белорусского объединения военных, молчать по принципу «если не лезть в политику, то ничего не угрожает».
Второй раз — тоже за протесты — Статкевич был приговорен к тюремному сроку в 2011 году, уже в качестве кандидата в президенты. „
Его, как и других кандидатов, арестовали в день выборов 19 декабря 2010 года, а в мае следующего — приговорили к шести годам лишения свободы. Статья была уже из разряда особо тяжких — 293-я, «организация массовых беспорядков».
А последний срок по той же статье Николай Статкевич получил, даже не успев поучаствовать в протестах: его задержали на разрешенном пикете по сбору подписей 31 мая 2020 года. Выдвигаться в президенты он не мог: после освобождения судимость действовала восемь лет, и по белорусскому законодательству судимый не может баллотироваться на президентских выборах. Но Николай думал не о бумагах в ЦИК, а об улице. И был прав.
Если бы Статкевич остался на свободе, акции протеста закончились бы совсем по-другому — в этом не сомневался и Лукашенко. Приговор в 14 лет понадобился, чтобы гарантировать еще пару-тройку спокойных сроков у власти. И колония для Статкевича — самая закрытая, в Глубоком. И запрет на связь с 9 февраля 2023 года. И отсутствие звонков даже до режима «инкоммуникадо». И лишь одно краткосрочное свидание с женой — в июне 2022 года.
В общей сложности за три срока Николай отсидел 12 лет.
11 сентября прошлого года, когда Статкевич рвался в Беларусь, а его пытались отправить в Литву, сотрудник американского посольства подошел и дал ему телефон, чтобы тот позвонил жене. Все надеялись, что Марина сможет уговорить его покинуть страну. Но она даже не пыталась. Потом Марина рассказывала «Новой газете Европа», что Николай сказал: «Нас пытаются вывезти, но я им этого не позволю. Я возвращаюсь в Беларусь». И вернулся.
Марина мечтала только обнять его. Она была готова остаться с ним на той нейтральной полосе до конца времен. И теперь он наконец дома. „
Марина может его обнимать. Она понимает его речь. Ей не нужно разбирать слова — тот случай, когда один партнер еще только подумал, а второй уже произносит это вслух.
Дома, кроме Марины, Николая ждала несколько увеличившаяся хулиганистая стая собак и кошек. «Наши старые котики даже через пять лет признали своего хозяина», — сказала Марина.
Конечно, Статкевич выскажется.
Можно только представить себе, какой тяжести был инсульт, если даже тюремщики, чье кредо «ничего не делать, не совершать лишних движений», немедленно отправили его в Минск, где три недели за жизнь Статкевича боролись врачи в реанимации. И точно так же можно представить себе, какой силой воли обладает этот человек, если он, не имея ничего, кроме этой самой силы воли, смог противостоять всей государственной машине и остаться в Беларуси, а теперь еще и вернуться домой. А речь восстановится: Статкевичу еще слишком много нужно сказать.

«Он пока плохо говорит, но скоро восстановится, не сомневаюсь! — говорит “Новой газете Европа” по телефону Марина Адамович, жена Николая Статкевича. — Он уже сейчас это делает лучше, чем даже час назад!»
Статкевич — один из лидеров белорусской оппозиции, бывший соперник Александра Лукашенко на выборах и самый «долгосидящий» политзаключенный в стране — вышел на свободу 19 февраля. С инсультом. Вчера его жена Марина сообщила: «Дорогие друзья! Николай дома. У него был инсульт. Сейчас он восстанавливается. Пока проблемы с речью. В остальном всё нормально. Всё будет хорошо».
Он всё-таки добился своего — вернулся из тюрьмы домой, а не оказался выдворенным из Беларуси. Победил ценой собственного здоровья, 11 сентября 2025 года совершив отчаянный и не понятый многими поступок на белорусско-литовской границе.
В тот день после пяти лет и трех месяцев за решеткой, после двух лет и семи месяцев без связи с внешним миром Статкевича вместе с полусотней других политзаключенных вывезли на белорусско-литовскую границу и вышвырнули в Литву. Предыдущую партию выдворяли в июне, следующую — в декабре. Единственный, с кем этот финт белорусского режима не прошел, — Николай Статкевич.
Прямо на границе, на нейтральной полосе, он выпрыгнул из автобуса и пошел в сторону Беларуси. Его пытались остановить, но безуспешно. Камеры зафиксировали Статкевича, а потом он исчез.
Вместе с Николаем из того автобуса выпрыгнул политзаключенный Максим Винярский. Вот что он рассказывал о событиях на границе «Новой-Европа»:
-— Навстречу нам вышла молодая пограничница. Она говорила: «Вам сюда нельзя! Идите в Литву!» Статкевич отвечал, что он гражданин Беларуси, и никто не может не впустить его в страну. Пограничница ответил: «А как вы можете доказать, что вы гражданин Беларуси? У вас нет документов, а без документов вас никто не пустит в Беларусь». Потом, — продолжает Максим Винярский, — со стороны Беларуси пришел какой-то мордоворот в штатском. Он велел пограничнице возвращаться на пост, а нас начал убеждать в том, что у нас нет иного выхода, и мы обязаны идти в Литву, поскольку в Беларусь нас всё равно не пустят. А в Литве нас уже ждут, там свобода и друзья. „
В Беларуси же, если будем упорствовать, ничего хорошего не будет. Статкевич его и слушать не хотел.
Мы стояли возле той бетонной дуги, которая попала во все мировые медиа. Николай хотел сесть. Спросил мордатого: «Я могу здесь присесть?» Тот ответил: «Нет, нельзя, это уже белорусская территория». И тогда Николай схватился за сердце и сказал: «Ой, плохо мне, не могу стоять…» И сел.
Максим в итоге ушел в Литву. А Николай остался. Потом исчез. И следующие пять месяцев никто не знал, где он. Жена Николая Марина Адамович билась во все двери, добиваясь ответа на вопрос, где ее муж. Подавала заявление об исчезновении человека в отделение милиции по месту прописки, писала в департамент исполнения наказаний, в колонию №13 в Глубоком, откуда вывозили Николая, в МВД, в пограничную службу — он ведь исчез на границе, — обращалась в суд с иском. Единственная официальная бумага, которую она получила в ответ на свои многочисленные обращения, — это письмо из МВД от 21 ноября 2025-го за подписью заместителя министра Геннадия Казакевича. Он писал: «Сообщаю, что Статкевич Н. В. отбывает наказание согласно приговору Гомельского областного суда от 14.12.2021». Где именно Статкевич «отбывает» наказание, Марине, естественно, не сообщали.
— Оказывается, всё это время он находился в той же колонии в Глубоком, из которой его вывезли в сентябре, — рассказала «Новой-Европа» Марина Адамович. — Николай сказал, что его как из колонии везли с мешком на голове, так и обратным путем, с границы в колонию, с тем же мешком на голове и стяжками на руках. Я писала туда, в колонию. Я за эти месяцы ездила туда трижды. И мне никто ничего не сказал, не дал ни одного ответа на мои обращения. Но он всё это время был там. А инфаркт у Николая случился еще 21 января, и его в тот же вечер увезли в Минск. (На заднем плане в этом время звучит голос Николая. Неразборчиво, но Марина понимает. — Прим. авт.) Николай говорит, что врачи действительно делали всё возможное, чтобы спасти его жизнь: три недели реанимации, кормление через трубку.
Тот самый приговор гомельского суда, на который цинично ссылался замминистра Казакевич, — 14 лет особого режима. Режим — особый, колония — тоже особая. Потому что Николай Статкевич — личный враг Лукашенко с давних времен.
Свой первый срок он получил еще в 2004 году за организацию акции протеста: тогда Лукашенко решил убрать из Конституции ограничение в виде двух президентских сроков, открыв себе путь к бесконечному и непрерывному сидению в одном и том же кресле. В то время статью 342 УК Беларуси — «организация действий, грубо нарушающих общественный порядок» — еще не называлась народной, до рекордно массовых протестов 2020 года было далеко, но белорусы протестовали и в те времена. А Николай Статкевич был одним из первых организаторов уличных акций против лукашенковского режима. Совесть не позволяла ему, офицеру и создателю Белорусского объединения военных, молчать по принципу «если не лезть в политику, то ничего не угрожает».
Второй раз — тоже за протесты — Статкевич был приговорен к тюремному сроку в 2011 году, уже в качестве кандидата в президенты. „
Его, как и других кандидатов, арестовали в день выборов 19 декабря 2010 года, а в мае следующего — приговорили к шести годам лишения свободы. Статья была уже из разряда особо тяжких — 293-я, «организация массовых беспорядков».
А последний срок по той же статье Николай Статкевич получил, даже не успев поучаствовать в протестах: его задержали на разрешенном пикете по сбору подписей 31 мая 2020 года. Выдвигаться в президенты он не мог: после освобождения судимость действовала восемь лет, и по белорусскому законодательству судимый не может баллотироваться на президентских выборах. Но Николай думал не о бумагах в ЦИК, а об улице. И был прав.
Если бы Статкевич остался на свободе, акции протеста закончились бы совсем по-другому — в этом не сомневался и Лукашенко. Приговор в 14 лет понадобился, чтобы гарантировать еще пару-тройку спокойных сроков у власти. И колония для Статкевича — самая закрытая, в Глубоком. И запрет на связь с 9 февраля 2023 года. И отсутствие звонков даже до режима «инкоммуникадо». И лишь одно краткосрочное свидание с женой — в июне 2022 года.
В общей сложности за три срока Николай отсидел 12 лет.
11 сентября прошлого года, когда Статкевич рвался в Беларусь, а его пытались отправить в Литву, сотрудник американского посольства подошел и дал ему телефон, чтобы тот позвонил жене. Все надеялись, что Марина сможет уговорить его покинуть страну. Но она даже не пыталась. Потом Марина рассказывала «Новой газете Европа», что Николай сказал: «Нас пытаются вывезти, но я им этого не позволю. Я возвращаюсь в Беларусь». И вернулся.
Марина мечтала только обнять его. Она была готова остаться с ним на той нейтральной полосе до конца времен. И теперь он наконец дома. „
Марина может его обнимать. Она понимает его речь. Ей не нужно разбирать слова — тот случай, когда один партнер еще только подумал, а второй уже произносит это вслух.
Дома, кроме Марины, Николая ждала несколько увеличившаяся хулиганистая стая собак и кошек. «Наши старые котики даже через пять лет признали своего хозяина», — сказала Марина.
Конечно, Статкевич выскажется.
Можно только представить себе, какой тяжести был инсульт, если даже тюремщики, чье кредо «ничего не делать, не совершать лишних движений», немедленно отправили его в Минск, где три недели за жизнь Статкевича боролись врачи в реанимации. И точно так же можно представить себе, какой силой воли обладает этот человек, если он, не имея ничего, кроме этой самой силы воли, смог противостоять всей государственной машине и остаться в Беларуси, а теперь еще и вернуться домой. А речь восстановится: Статкевичу еще слишком много нужно сказать.

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила знакомую, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила родственницу, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

Сергей Плохий — известный украинский историк, который с начала нулевых преподает в Гарварде. В своей работе «Российско-украинская война. Возвращение истории» он рассматривает не только военное время, но и российско-украинские отношения до войны — даже в советский и имперский периоды. Изначально книгу выпустили в США на английском языке, но теперь она вышла и на русском — в издательстве «Бабель». В книге хватает малоизвестных сведений, а трактовки отличаются от привычных для наших читателей. Но есть и сомнительные тезисы, и странные умолчания — литературный обозреватель «Новой газеты Европа» Сорин Брут считает, что не поспорить с Плохием сложно.
Структурно книга делится на две равные части, написанные в разных жанрах. Первая половина — историческая, о развитии и взаимодействии России и Украины. Дойдя до 24.02.2022, историк превращается в летописца и анализирует контекст войны. Плохий рассказывает, что современная Украина во многом опирается на память о козаках (в книге используется написание «козаки», чтобы подчеркнуть отличие от «казаков» — привилегированного военно-служилого сословия более позднего периода. — Прим. авт.) Дикого поля (нейтральная зона между Польшей и Крымским ханством), заявивших о себе в конце XVI века.
В середине XVII-го козаки под управлением Богдана Хмельницкого восстали против Польши, образовали государство Гетманщина и, нуждаясь в союзниках, заключили договор с Москвой. Козакам помогли выстоять — тогда была важна идея помощи православным братьям; вспомнилась и концепция преемственности Москвы от Киевской Руси, которую для оправдания захвата Новгорода использовал еще Иван III.
Но Москва и сама посягала на «права и вольности» козаков — «элементы их демократического уклада». Те сопротивлялись, но постепенно сдавали позиции. «Последние следы козацкой демократии были ликвидированы» в конце XVIII столетия. В XIX веке, на фоне подъема национального самосознания в Европе и попыток империй его сдержать, идеолог Николая I Сергей Уваров конструировал идентичность большой русской нации, куда входили украинцы и беларусы (отсюда идея триединого русского народа).
Эта концепция лепила из народов управляемую общность, но обесценивала их различия. Теперь к ней во многом отсылает Путин. В 1840-е группа киевских интеллигентов (историк Николай Костомаров, поэт Тарас Шевченко и др.) создали тайное общество, изучавшее украинский язык и народную культуру. Костомаров рассчитывал, что на смену Российской и Австрийской империям со временем придет федерация славянских республик. Именно эти люди, опираясь на опыт козаков, формировали украинский национальный проект.
УНР, провозглашенная осенью 1917-го, выросла отсюда. До Октябрьской революции украинцы отсоединяться не спешили и верили в автономию в рамках будущей Российской республики. По итогам гражданской войны УНР вошла в СССР. Ленин не «создавал Украину», но шел на уступки, которые пересмотрели в сталинское время: украинская интеллигенция подверглась репрессиям. К распаду СССР у Украины был исторический идейный фундамент для построения национального государства.
Тогда на референдуме Донбасс проголосовал за независимость (84%), небольшой перевес был даже в Крыму (54%) и Севастополе (57%). Часть российского руководства, по мнению Плохия, не считала распад СССР окончательным. Они видели его тактическим отступлением России, которая выйдет из кризиса, сохранив нефтяные и газовые доходы, а когда «встанет на ноги, все опять к ней потянутся, и тогда вопрос [о Союзе] можно будет решать заново». Не гибель империи — перезагрузка.
А вот следующий тезис выглядит сомнительно: «Российское общество и значительная часть элиты считали падение имперской сверхдержавы проигрышем для России». Плохий озвучивает эту позицию как самоочевидную, никак не аргументируя. Хотя в этой логике выходит, что прогрессисты не опирались ни на какую часть монолитного имперского общества.
Процент сожалеющих о распаде СССР по данным Левада-центра и ФОМ, действительно, был высок уже с 1992 года. Пика ностальгия по СССР достигла на рубеже 1990–2000-х, а в нулевые поползла вниз: главная причина тоски была экономической, а рост великодержавных настроений произошел уже в путинские годы — под воздействием пропаганды. При том противоположной точки зрения всегда придерживалось значимое меньшинство (минимум — 16%, максимум — 37%). Один из явных недостатков книги — почти полное игнорирование этого социального раскола, который во многом определял облик страны в последние десятилетия.
Отсюда растет и пренебрежение российской оппозицией — протесты 2010-х и Навальный упоминаются вскользь, а речь об аресте Кара-Мурзы заходит там же, где и об аресте Гиркина. Может сложиться впечатление, что антивоенного протеста до мобилизации и поражений не было вовсе.
У предисловия автора к русскоязычному изданию другая тональность. Там говорится о «старомодной имперской войне, которую ведет российская верхушка», об «остатках демократических и проевропейских надежд российских граждан», наконец, о том, что «для выживания российского общества необходимо нанести поражение российскому государству». Проявление ли это вежливости по отношению к читателю или уточнение позиции — не вполне ясно. „
Историк рассказывает, что российская власть воспринимала постсоветские страны как независимые лишь отчасти, и уже в 1990-е намекала, что станет вмешиваться в их дела, если они не будут союзниками.
Вопрос Крыма тоже поднимался и был рычагом давления на Украину. При этом Ельцин не стремился забрать его, когда в начале 1990-х была такая возможность, чтобы не стимулировать идею отсоединения у российских автономий и не портить отношения с США.
В ельцинские годы мечты о демократии быстро отступили перед авторитарным рефлексом с ручным управлением, пренебрежением законами, силовой борьбой с оппонентами, использованием госресурса для выборов, наконец, назначением преемника. В Украине же, по мысли Плохия, защитой от автократии стал сильный регионализм.
Русифицированные восток и юг сталкивались с западом, долго входившим в империи Центральной Европы, имевшим националистическую антисоветскую традицию. Украиноязычный, преимущественно сельский центр колебался между полюсами. «Ни одна политическая партия или региональная элита не были достаточно сильными, чтобы взять под контроль парламент и навязать свою волю или политическое видение всей стране. Компромисс оказался единственным возможным способом, с помощью которого элиты могли разрешить свои разногласия и учесть взаимные интересы»
В российском обществе с культурой компромисса всегда было сложно. Проблемы были и с ощущением общности, какое может дать регион. Раскол же определялся не политическими пристрастиями, а пониманием роли власти — «слуга народа» или всесильный архитектор человеческих судеб.
Плохий показывает, что президенты предпринимали попытки (Кравчук, второй срок Кучмы, Янукович), но добиться устойчивого авторитаризма не могли: активная часть общества протестовала и, очевидно, находила поддержку у части элиты. Консолидации финансовых и политических элит, силовых структур, церкви вокруг вождя не происходило, и этим контекст радикально отличался от российского.
Если стоит задача сравнить два общества и их политическую жизнь, логичным кажется вопрос о специфике протестного опыта: у российского общества опыт успешных протестов был, но давно, несмотря на многочисленные и порой массовые попытки его воскресить. Протестующие в Украине, напротив, не раз достигали результатов. Историк обходит этот вопрос стороной, а между тем он выглядит принципиальным.
Из книги Плохия легко может возникнуть впечатление, что россияне за Путина горой и активно заинтересованы в присоединении чужих земель. Но одна из главных характеристик нашего общества — пассивность. В плане проявления несогласия это легко объяснить атомизацией, репрессиями (и их психологическим эффектом), невозможностью повлиять на власть мирным путем. Однако и „
имперство, о котором говорит историк, тоже ведь редко выходит за границы бытового шовинизма и похвальбы родной мощью. Милитаризм и путинизм обычно остаются на уровне наклейки на машине.
Всё это мало кого завлекает на фронт — в отличие от денег. Госпатриотизм в нынешнем изводе выглядит как попытка прижаться к власти, но лишь чтобы спрятаться от нее в ее же тени. Пространством приложения усилий для большинства остается частная жизнь. Идейно мобилизовать общество на войну не получилось, и даже участие в ней пришлось превратить в решение личных вопросов: заработка, карьерного роста или снятия судимости (подробнее об этом можно прочитать в нашем разговоре с Олесей Герасименко. — Прим. авт.). Другой вопрос, что вовлечение в войну способствует идеологизации. Мобилизовавшееся украинское общество тут кардинально отличается.
По мысли Плохия, трансформация Украины произошла вследствие аннексии Крыма и войны на Донбассе. Путин исключил из политпроцесса самые пророссийские регионы, ослабив опирающиеся на них партии. Произошло сплочение общества. Была проведена декоммунизация. Заметно возрос интерес к украинской истории и культуре.
Один из явных мотивов книги: Путин разрушает то, что ему (на уровне деклараций) дорого и помогает коллективным страхам многих россиян сбываться. Он физически и культурно уничтожает «русский мир» (наибольший ущерб от войны понесла русскоязычная часть Украины), убивает идею братских народов, создает действительно враждебную Украину (один из мотивов книги — общество и политическая верхушка страны не верили в возможность такой войны, пока она не началась) и подталкивает ее к Западу. Наконец, «защитник суверенитета» превращает Россию в младшего партнера Китая.
Досадно, что в книге мало говорится о Донбассе, с которого всё и началось. Плохий бегло рассказывает о развитии региона до 2014-го. Дальше же по сути исключает его из повествования, хотя отношение к его жителям в стране и взгляд на реинтеграцию, которой пыталась заниматься в том числе и команда Зеленского, были важными политическими вопросами.
Историк акцентирует внимание на том, что быстрая «спецоперация» для «защиты» русских Донбасса и «денацификации» вскоре превратилась в большую войну с намерением оккупации.
Плохий обоснованно не воспринимает «защиту русских» как реальную причину, а трактует российско-украинскую войну как старомодную колониальную. Звучит это убедительно, но, думается, что имперство власти специфично. Изначальный план Путина был рассчитан на быструю победу, опирался на ложные представления об украинском обществе и провалился. Не является ли всё дальнейшее реакцией в расчете извлечь из него максимальную выгоду? Ведь дальше мы получили войну-хамелеон: «священную войну с Западом» — не то оборонительную, не то за установление «многополярного мира», не то за «традиционные ценности». То ли с НАТО, то ли с США, то ли с Европой, то ли с глобальным либерализмом.
Ситуативная потребность напугать весь мир в силу обстоятельств стала «возрождением империи», под которое судорожно подбирались идейные основания. В результате из имперства получилась такая же фальшивка, как дворец в Геленджике и игры российских элит в дворянство.
«Российско-украинская война» — яркая и спорная, иногда слишком размашистая книга. Впрочем, исторические труды и спокойных времен только притворяются аккуратными и объективными: отбор и трактовка фактов определяются личными или корпоративными ценностями. У истории, складывающейся из совокупности оптик, больше шансов приблизиться к истине, и взгляд Плохия читателю пригодится.
Перевод книги на русский и ее выход в эмигрантском издательстве — хороший знак. Это напоминание, что язык не принадлежит ни стране, ни, тем более, власти.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города Н., где жила, в Архангельск, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре в Архангельске открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге в Архангельске, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в Архангельский штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
1 октября 2017 года к нам приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году от нашего Архангельского штаба ФБК, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая по штабу звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Оля, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья из Штаба и увезли в Архангельск. Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия»: поэтому мы развешивали на деревьях и столбах картонные плакаты с надписями «Путин убил Навального». „
19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Оля, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила дочку, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей по Штабу, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего Новодвинска, где жила, в Архангельск, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре в Архангельске открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге в Архангельске, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в Архангельский штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
1 октября 2017 года к нам приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году от нашего Архангельского штаба ФБК, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая по штабу звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Оля, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья из Штаба и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». Поэтому мы надели маски, спортивную одежду и в ночь с 16 на 17 февраля вышли партизанить:
развешивали на деревьях и столбах картонные плакаты с надписями «Путин убил Навального». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу». После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Оля, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила дочку, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей по Штабу, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего Новодвинска, где жила, в Архангельск, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре в Архангельске открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге в Архангельске, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в Архангельский штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
1 октября 2017 года к нам приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году от нашего Архангельского штаба ФБК, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая по штабу звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Оля, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья из Штаба и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». Поэтому мы надели маски, спортивную одежду и в ночь с 16 на 17 февраля вышли партизанить:
развешивали на деревьях и столбах картонные плакаты с надписями «Путин убил Навального». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу». После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Оля, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила дочку, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей по Штабу, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего Новодвинска, где жила, в Архангельск, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре в Архангельске открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге в Архангельске, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в Архангельский штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
1 октября 2017 года к нам приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году от нашего Архангельского штаба ФБК, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая по штабу звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Оля, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья из Штаба и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». Поэтому мы надели маски, спортивную одежду и в ночь с 16 на 17 февраля вышли партизанить:
развешивали на деревьях и столбах картонные плакаты с надписями «Путин убил Навального». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу». После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Оля, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила дочку, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей по Штабу, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

За более чем 70-летнюю практику он подарил российской адвокатуре огромное количество учеников. Про Падву говорят: это почерк, марка, аристократизм, умение себя держать и владеть процессом. Он покорял обвинение и суд особым подходом, особым уровнем культуры, перед которым немели (или, во всяком случае, не позволяли себе хамства) самые непримиримые оппоненты. А главное, Генрих Падва — это совершенное, доскональное знание предмета — права. Он не имел специализации. Бывают адвокаты-правозащитники, адвокаты по политическим делам, адвокаты по экономическим и так далее. Клиенты Падвы были настолько разные, что, кажется, никто из коллег так и не обошел его в этом, хотя сменилось уже несколько поколений защитников. Он защищал всех: от музы Пастернака до криминального авторитета «Япончика», от Владимира Высоцкого до коммуниста Анатолия Лукьянова, от Михаила Ходорковского до Алишера Усманова, от наследников академика Сахарова до экс-министра Сердюкова. Коллеги говорят, что «работать под его началом было честью, а хвалил он — как медаль на грудь вешал». «Новая газета Европа» вспоминает профессиональный и жизненный путь Генриха Падвы.
Генрих Падва родился в Москве 20 февраля 1931 года в семье Павла Юрьевича Падвы и Евы Иосифовны Раппопорт. Отец был плановиком-экономистом, в войну служил в ополчении, мать преподавала танцы и увлекалась музыкой. По воспоминаниям Генриха Павловича, отец «во время революции был в рядах большевиков, но затем тихонечко от них отвалился. Потом всю жизнь боялся, что его рано или поздно ликвидируют. Но каким-то счастливым образом эта страшная участь его миновала, Бог миловал от репрессий».
Детство его прошло в районе Патриарших прудов в Козихинском переулке. На юрфак МГУ он поступил лишь со второй попытки: не дотянул по баллам. Год выпуска совпал по времени со смертью Сталина. 22-летний Падва в те дни как-то смог пробраться в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом вождя для прощания.

«В этом совершенно точно было больше мальчишеского любопытства, чем поклонения вождю, — вспоминал он впоследствии. — Сталин в гробу меня поразил. Ведь я его представлял в основном по картинам “Утро нашей родины” и “Сталин и Ворошилов в Кремле” — мне он казался огромным, величественным красавцем. И вдруг я увидел ужасное лицо, всё в оспинах, толстые пальцы, о которых так точно сказал Мандельштам — как «черви, жирны». Ничего прекрасного, ничего героического… Окончательно я прозрел в институтские годы и в начале работы».
Тогда же, в 1953-м, Генрих Падва начал адвокатскую практику — коренной москвич с Патриарших прудов отправился работать в Калининскую область (ныне Тверскую). Выбор был связан с личной драмой. После неудачной операции умерла мать. Отец достаточно быстро женился на другой женщине, с которой у него были отношения еще при жизни супруги. Простить это близкому человеку (с обоими родителями, по словам Падвы, у него была особенная связь) сын не смог. И на 18 лет уехал из Москвы. Работал в Калининской областной коллегии адвокатов. Какое-то время был адвокатом во Ржеве, затем единственным представителем этой профессии в местечке Погорелое Городище, потом были Торжок и Калинин.
Сам Падва рассказывал про тот период:

« Я видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Видел этих же людей в нищенских хозяйствах, носивших имя “вождя”. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к “падшим”.
Людей судили. Сотнями, тысячами. За всё. За скандал на собрании, когда один из них, хлебнувши для храбрости самогонки, такую “демагогию” (как потом писалось в обвинительном заключении) развел, так лихо по столу кулаком стучал, что чернильница упала, а секретарь райкома — был там один такой “смельчак” — под стол сиганул. Секретаря этого немного позже сняли, но парню это не помогло. Ему успели, выслуживаясь перед не снятым пока секретарем, дать “под завязку” — пять лет за хулиганство. А я его защищал…
…И за дебош в доме, когда ветеран войны (а было-то ветерану лет под тридцать, но уже без ноги и одного глаза), матерясь на чем свет стоит, вышибал дух из бухгалтера колхоза, тоже ветерана, но без руки, за какие-то там расчеты по трудодням. Судили хромого ветерана. И хотя защищал его не только я, но и потерпевший бухгалтер, и говорили мы оба простые и ясные человеческие слова, что можно и нужно понять и простить, и хотя рыдали в зале суда мать и вновь неожиданно вдовеющая жена, посадили всё ж таки мужика.
И за опоздание на работу судили. Девчонку еще, заводскую. Помню, как по-детски плакала она, размазывая по щекам слезы и шмыгая носом, и сказать толком ничего не умела. И вновь я защищал, тогда еще тоже такой же молоденький мальчишка, готовый тоже чуть ли не расплакаться от жалости и сострадания, взывая судей к тому же. Мне казалось — убедительно защищал, проникновенно, искренне. И не о многом просил — о милости небольшой: не сажать в тюрьму девчонку, не лишать свободы, наказать, но по-другому как-нибудь. Не защитил. Посадили и ее. “И поведай, как в бараке привыкала ты к баланде”».
В Калинине Падва обрел имя, можно сказать, что стал популярен среди жителей — к нему постоянно обращались люди с просьбами о защите.
В 1971 году 40-летний Генрих Павлович решил вернуться в Москву, где в то время о нем еще не знали. Жителя Калинина судили в Москве за участие в групповом преступлении, и он пригласил в качестве защитника Падву. Это был тот самый счастливый случай. Московские коллеги, участвовавшие в деле, высоко оценили его работу и рассказали о Падве в президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Так его пригласили присоединиться к столичным коллегам. Накопленный опыт в провинции дал о себе знать: Падва берется практически за любые дела.
В 1979-м он защищает самого Владимира Высоцкого. Об уголовном деле, по которому суперизвестный артист проходил свидетелем с большим риском стать обвиняемым, Падва рассказывал:

«[В 1979 году] стало известно, что администраторы концертов [в ряде республик СССР] были арестованы и обвинялись в присвоении денег за часть проданных билетов. Один из арестованных был чрезвычайно известный и чтимый в артистическом мире человек — Василий Васильевич Кондаков, фронтовик, театральный администратор и по совместительству, возможно, — самый крупный теневой импресарио СССР, которому большинство артистов хотело чем-нибудь помочь.
Именно поэтому Высоцкий и Янклович (личный концертный администратор Высоцкого. — Прим. ред.) вспомнили меня и собирались найти, чтобы либо просто посоветоваться, либо убедить меня принять на себя защиту Кондакова. Из рассказов Володи и Валеры об их допросах я понял, что следствие заинтересовано не только в привлечении к ответственности администраторов, но и в том, чтобы опорочить самого Высоцкого. К его чести, он озабочен был только судьбой Василия Васильевича, лишь о нем говорил и за него просил .
Об уголовном деле, возбужденном в 1979 году в Ижевске, говорил потом весь Советский Союз. Порой этот процесс называли даже «делом Высоцкого», хотя популярный артист фигурировал в нем лишь в качестве свидетеля.
Последний год был для Высоцкого очень сложным. В новогоднюю ночь он, управляя автомобилем, совершил аварию, в связи с чем решался вопрос о возбуждении против него уголовного дела. В Ижевске следователь, враждебно настроенный против столичных артистов вообще, а в отношении Высоцкого — еще и в связи с его гражданской позицией, жаждал как-то опорочить его имя и доказать, что именно на его концертах совершались хищения: мол, если уж он прямо и не был в этом замешан, то его друг и администратор Валерий Янклович имел к аферам самое непосредственное отношение!
Это было, конечно, вранье, и мне удалось отстоять добрые имена и того, и другого. Суд исключил из обвинения Кондакова эпизоды, связанные с хищениями на концертах Высоцкого, признав полную непричастность как Владимира Семеновича, так и его импресарио к каким-либо махинациям.
За время суда над Кондаковым, который длился в Ижевске несколько месяцев, я несколько раз прилетал домой в Москву. В это время мы встречались с Володей. Однажды он приехал ко мне домой, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Он был в скверном состоянии, очень неспокоен, весь дергался. Злился на следователей, которые так необъективно провели расследование всего дела.
Я хорошо помню, что суд закончился в самом начале июля 1980 года. Пятого числа я вернулся в Москву и прямо из аэропорта заехал на Таганку, сообщить Володе, что всё в отношении него и Валеры закончилось благополучно. Я видел его буквально несколько минут, но успел рассказать ему в двух словах результат по делу. Он очень обрадовался, и мы договорились встретиться, чтобы подробно обо всём поговорить Больше я его не видел: через несколько дней рано утром мне позвонили и сказали, что Володя умер».
В середине 80-х Падва — уже известная фигура в Москве. С началом перестройки он занимает пост директора НИИ адвокатуры при Московских коллегиях адвокатов. В 1989 году становится вице-президентом основанного им же Союза адвокатов СССР (затем — Международного союза (содружества) адвокатов) — общественной организации, призванной отстаивать интересы профессии.
В 90-е годы к Падве за юридической помощью обращаются родные и близкие академика Андрея Сахарова, певца Федора Шаляпина (дело об архивах и наследстве), музыкант Мстислав Ростропович (дело о клевете в одной из ТВ-передач).
Он представлял интересы любимой женщины Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников в длительном судебном процессе по поводу судьбы архивов. Выиграть не получилось. Позднее с большим сожалением он вспоминал неудачу в этом гражданском деле: «Доходило до абсурда и издевательства над памятью гения: чиновники требовали документы о дарении О. Ивинской рукописи стихотворения, посвященного ей же самой!»
Еще в 90-е Падва активно работает в самых громких уголовных процессах. В частности, на его счету защита:
криминального авторитета Вячеслава Иванькова, более известного как «Япончик»; с Иванькова были сняты обвинения в незаконном хранении огнестрельного оружия, он был приговорен к 14 годам лишения свободы;
бывшего председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова (1991–1994; «дело ГКЧП», завершившееся амнистией);
заместителя директора Федерального управления по делам о несостоятельности Петра Карпова (1996–1997; обвинялся в получении взятки, в итоге дело было прекращено по амнистии);
бывшего председателя Роскомдрагмета Евгения Бычкова (часть обвинений с него была снята);
В 2000-х Падва учредил собственное адвокатское бюро «Падва и партнеры».
К тому моменту его имя уже было знаком качества. Падва — это уже высшая лига, один из самых успешных и высокооплачиваемых адвокатов в стране. Впрочем, он иногда брался за интересные кейсы pro bono — когда ему было принципиально важно добиться истины даже без оплаты. Например, так было в случае с кейсом Пастернака — Ивинской.
В 1999 году в его профессиональной биографии произошло то, что теперь во всех учебниках описано как важный исторический факт. Именно по жалобе Генриха Падвы Конституционный суд ввел мораторий на смертную казнь. Падва жаловался на несправедливость в отношении одного из своих подзащитных, которому грозила смертная казнь, а возможность рассмотрения его дела судом присяжных предоставлена не была. Суд с доводами Падвы согласился. В 2010 году КС продлил мораторий на смертную казнь и после введения судов присяжных на всей территории России.
Одним из первых в стране Генрих Падва стал вести дела по защите чести и достоинства. В целом сама практика по таким делам возникла при его активном участии. Так, он представлял в гражданских спорах такие СМИ, как «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия», а также многочисленные российские и иностранные компании и банки.
В 2000-е к услугам Падвы обращались:
бывший управляющий делами президента Ельцина Павел Бородин (был арестован в рамках расследования коррупционного дела, связанного со швейцарской компанией Mabetex, дело было прекращено);
бывший председатель совета директоров Красноярского алюминиевого завода Анатолий Быков (был признан виновным по экономическим эпизодам, но тогда благодаря защите ему назначили условное наказание);
предприниматель Фрэнк Элкапони (Мамедов) (обвинение в хранении и перевозке наркотиков было снято, подсудимый освобожден в зале суда);
бывший глава нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский (по первому, налоговому, делу, в котором участвовал Падва, подсудимый был приговорен к девяти годам лишения свободы, затем срок снижен до восьми лет);
актер Владислав Галкин (обвинялся в хулиганстве и сопротивлении сотрудникам милиции, был осужден на один год и два месяца условно);
бывший министр обороны России Анатолий Сердюков (дело о хищениях в Минобороне, попал под амнистию по случаю 20-летия Российской Конституции);
бизнесмен Алишер Усманов (2017 год: иск против политика Алексея Навального. Суд постановил удалить из YouTube фильм «Он вам не Димон»).
Взаимоотношения с VIP-клиентами у Падвы всегда строились на принципах соблюдения четкой субординации. Метод Падвы: нельзя позволять клиенту брать на себя функции адвоката и советовать, как работать.
Этот метод хорошо иллюстрирует эпизод из 2004–2005 годов, когда Генрих Падва защищал главу ЮКОСа Михаила Ходорковского:

«В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.
И вот, дослушав его "наставления", я с улыбкой спросил своего подзащитного:
— Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает — вы мой или я ваш?
Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены».
В середине 2000-х за вклад в развитие российской адвокатуры Генрих Падва был награжден золотой медалью имени Плевако. Еще раньше ему присвоили почетное звание «Заслуженный юрист Российской Федерации».

«Честно говоря, я думаю, что мне удалось чего-то в жизни добиться именно потому, что линия моей судьбы дала в свое время столь неожиданный зигзаг, уведя меня, столичного мальчика, в глушь провинциальной жизни. Сложись всё иначе — быть может, и не было бы у меня той страсти, той энергии, с какой я отдавался своей работе, — рассуждал он в своей книге “От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката”. — Иногда я явственно слышу шепоток: “Да как же это он (в смысле — я) может согласиться защищать такого отъявленного преступника? Совести у них, у адвокатов, нет! За деньги они кого хочешь будут выгораживать!” Такие речи (порой заглазно, а порой и прямо в лицо) я слышал на всём протяжении моей адвокатской деятельности…»
Падва объяснял: он может быть не согласен с политическими и идеологическими взглядами своих клиентов (и часто это именно так и было), но его неготовность разделять убеждения подзащитных никак и никогда не мешала ему защищать этих людей в суде.
«Любой гражданин, именно любой, а не избранный воинствующими блюстителями нравов или либеральными пикейными жилетами, вправе защищаться от предъявленного ему обвинения и иметь профессионального защитника, долг которого состоит в том, чтобы оказывать любому (!) обратившемуся юридическую помощь в защите его интересов», — подчеркивал адвокат.
Последние годы в силу возраста и проблем со здоровьем Генрих Падва редко уже работал в судах, почти не давал интервью. Реже ездил по миру, успел написать книгу «От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката», много общался со своими учениками… За полтора месяца до смерти 94-летний Падва завел телеграм-канал, где делился историями из своей более чем 70-летней практики. Канал назвал: «Падва. Адвокат».
Он не дожил двух недель до 95-летия.
Жизненный путь Падвы закончился, когда его профессиональную корпорацию — адвокатуру — почти лишили голоса и прежней независимости. Словно пророчески звучат теперь его слова:

«Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска? Ведь мнилось все эти годы, что людей защищать, помогать им в спорах ли гражданских, в защите ли их прав в уголовных делах, что отстаивать их интересы, противостоять грозной обвинительной власти, вслед за гением российским «милость к падшим призывать» — завидная судьба.
Так почему же сейчас, когда о милосердии, о гуманности, о чести и достоинстве личности слышатся голоса не только адвокатов, почему же именно теперь так смутно на душе и горько вспоминать? Надо бы радостным быть, но “услужливая” память всё чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и… безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!
…А людей судили. Сотнями, тысячами…»
Падву вспоминают

Генри Резник, коллега и друг, публикация в Facebook:

«Умер Генрих Падва, через две недели, 20 февраля, собирались чествовать его с 95-летним юбилеем. Прожита долгая, достойная, насыщенная жизнь. Но впечатляет другая цифра — 72 года в профессии. Как шагнул в адвокатуру со студенческой скамьи, так и сохранился в ней, на пенсию не уходил, практиковал, можно сказать, до последнего вздоха, (последний раз пересекался с ним, уже неважно себя чувствовавшим, в Мосгорсуде года три назад). Это безусловный рекорд.
О профессиональных достижениях Падвы, его защитах в громких, резонансных делах широко известно, имя его вполне закономерно стало едва ли не нарицательным как синоним класса адвоката. При этом Генриху удавалось сохранять (нести в массы) достоинство и благородство адвокатской профессии. Весь его облик — эрудиция, поведение, культура речи, да и сама внешность — будили воспоминания о дореволюционной присяжной адвокатуре, говорили о высоком предназначении адвоката как интеллигента-правозаступника. Не случайно к нему тянулась молодежь: за спиной не только сотни проведенных и много выигранных дел, но и десятки учеников-стажеров.
Связь времен не распалась, вековые традиции уголовной защиты выдержали атаки идеологической демагогии, унижающей адвокатуру в ее собственных глазах…
Генрих был последний практикующий адвокат из своего поколения. С его смертью ушел большой пласт отечественной адвокатуры. Огромная, невосполнимая утрата».

Элеонора Сергеева, ученица, заместитель Управляющего партнера бюро «Падва и партнеры», пост в тг-канале:

«Имя Генриха Павловича Падвы всегда символизировало лучшие традиции адвокатуры.
Мы всегда гордились тем, что для нас Генрих Павлович был учителем, другом, коллегой.
Каждый из нас мог прийти к нему домой, он знал наши семьи, наших детей. Он знал наши достоинства и недостатки. Он умел и хвалить, и ругать. Он умел слушать и слышать. Он нас любил.
Еще вчера мы обсуждали с ним наши дела, спорили, смеялись, вместе пили чай. Увы, этого больше не будет. Но наша память с нами.
Правила жизни и правила профессии тоже».

Филипп Бахтин, российский журналист, главный редактор российской версии журнала Esquire (2005–2011):

«Генрих Павлович был очень молодым человеком. Легкий, любимый, лучший московский рассказчик, счастливейшее мое знакомство. Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала».

Максим Пашков, адвокат, пост в тг-канале:

«Выдающийся адвокат.
Профессионал высочайшего класса.
Добрый — не добренький — человек.
Могший наказать. Могший научить.
Но если уж хвалил — как будто медаль на грудь вешал.
Спасибо, что судьба дала мне поработать с ним и посмотреть, как это всё бывает…
То, что в нашей стране нет смертной казни, — заслуга Генриха Павловича.
Это история.
Спасибо, Генрих Павлович, за всё».

За более чем 70-летнюю практику он подарил российской адвокатуре огромное количество учеников. Про Падву говорят: это почерк, марка, аристократизм, умение себя держать и владеть процессом. Он покорял обвинение и суд особым подходом, особым уровнем культуры, перед которым немели (или, во всяком случае, не позволяли себе хамства) самые непримиримые оппоненты. А главное, Генрих Падва — это совершенное, доскональное знание предмета — права. Он не имел специализации. Бывают адвокаты-правозащитники, адвокаты по политическим делам, адвокаты по экономическим и так далее. Клиенты Падвы были настолько разные, что, кажется, никто из коллег так и не обошел его в этом, хотя сменилось уже несколько поколений защитников. Он защищал всех: от музы Пастернака до криминального авторитета «Япончика», от Владимира Высоцкого до коммуниста Анатолия Лукьянова, от Михаила Ходорковского до Алишера Усманова, от наследников академика Сахарова до экс-министра Сердюкова. Коллеги говорят, что «работать под его началом было честью, а хвалил он — как медаль на грудь вешал». «Новая газета Европа» вспоминает профессиональный и жизненный путь Генриха Падвы.
Генрих Падва родился в Москве 20 февраля 1931 года в семье Павла Юрьевича Падвы и Евы Иосифовны Раппопорт. Отец был плановиком-экономистом, в войну служил в ополчении, мать преподавала танцы и увлекалась музыкой. По воспоминаниям Генриха Павловича, отец «во время революции был в рядах большевиков, но затем тихонечко от них отвалился. Потом всю жизнь боялся, что его рано или поздно ликвидируют. Но каким-то счастливым образом эта страшная участь его миновала, Бог миловал от репрессий».
Детство его прошло в районе Патриарших прудов в Козихинском переулке. На юрфак МГУ он поступил лишь со второй попытки: не дотянул по баллам. Год выпуска совпал по времени со смертью Сталина. 22-летний Падва в те дни как-то смог пробраться в Колонный зал Дома союзов, где стоял гроб с телом вождя для прощания.

«В этом совершенно точно было больше мальчишеского любопытства, чем поклонения вождю, — вспоминал он впоследствии. — Сталин в гробу меня поразил. Ведь я его представлял в основном по картинам “Утро нашей родины” и “Сталин и Ворошилов в Кремле” — мне он казался огромным, величественным красавцем. И вдруг я увидел ужасное лицо, всё в оспинах, толстые пальцы, о которых так точно сказал Мандельштам — как «черви, жирны». Ничего прекрасного, ничего героического… Окончательно я прозрел в институтские годы и в начале работы».
Тогда же, в 1953-м, Генрих Падва начал адвокатскую практику — коренной москвич с Патриарших прудов отправился работать в Калининскую область (ныне Тверскую). Выбор был связан с личной драмой. После неудачной операции умерла мать. Отец достаточно быстро женился на другой женщине, с которой у него были отношения еще при жизни супруги. Простить это близкому человеку (с обоими родителями, по словам Падвы, у него была особенная связь) сын не смог. И на 18 лет уехал из Москвы. Работал в Калининской областной коллегии адвокатов. Какое-то время был адвокатом во Ржеве, затем единственным представителем этой профессии в местечке Погорелое Городище, потом были Торжок и Калинин.
Сам Падва рассказывал про тот период:

« Я видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Видел этих же людей в нищенских хозяйствах, носивших имя “вождя”. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к “падшим”.
Людей судили. Сотнями, тысячами. За всё. За скандал на собрании, когда один из них, хлебнувши для храбрости самогонки, такую “демагогию” (как потом писалось в обвинительном заключении) развел, так лихо по столу кулаком стучал, что чернильница упала, а секретарь райкома — был там один такой “смельчак” — под стол сиганул. Секретаря этого немного позже сняли, но парню это не помогло. Ему успели, выслуживаясь перед не снятым пока секретарем, дать “под завязку” — пять лет за хулиганство. А я его защищал…
…И за дебош в доме, когда ветеран войны (а было-то ветерану лет под тридцать, но уже без ноги и одного глаза), матерясь на чем свет стоит, вышибал дух из бухгалтера колхоза, тоже ветерана, но без руки, за какие-то там расчеты по трудодням. Судили хромого ветерана. И хотя защищал его не только я, но и потерпевший бухгалтер, и говорили мы оба простые и ясные человеческие слова, что можно и нужно понять и простить, и хотя рыдали в зале суда мать и вновь неожиданно вдовеющая жена, посадили всё ж таки мужика.
И за опоздание на работу судили. Девчонку еще, заводскую. Помню, как по-детски плакала она, размазывая по щекам слезы и шмыгая носом, и сказать толком ничего не умела. И вновь я защищал, тогда еще тоже такой же молоденький мальчишка, готовый тоже чуть ли не расплакаться от жалости и сострадания, взывая судей к тому же. Мне казалось — убедительно защищал, проникновенно, искренне. И не о многом просил — о милости небольшой: не сажать в тюрьму девчонку, не лишать свободы, наказать, но по-другому как-нибудь. Не защитил. Посадили и ее. “И поведай, как в бараке привыкала ты к баланде”».
В Калинине Падва обрел имя, можно сказать, что стал популярен среди жителей — к нему постоянно обращались люди с просьбами о защите.
В 1971 году 40-летний Генрих Павлович решил вернуться в Москву, где в то время о нем еще не знали. Жителя Калинина судили в Москве за участие в групповом преступлении, и он пригласил в качестве защитника Падву. Это был тот самый счастливый случай. Московские коллеги, участвовавшие в деле, высоко оценили его работу и рассказали о Падве в президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Так его пригласили присоединиться к столичным коллегам. Накопленный опыт в провинции дал о себе знать: Падва берется практически за любые дела.
В 1979-м он защищает самого Владимира Высоцкого. Об уголовном деле, по которому суперизвестный артист проходил свидетелем с большим риском стать обвиняемым, Падва рассказывал:

«[В 1979 году] стало известно, что администраторы концертов [в ряде республик СССР] были арестованы и обвинялись в присвоении денег за часть проданных билетов. Один из арестованных был чрезвычайно известный и чтимый в артистическом мире человек — Василий Васильевич Кондаков, фронтовик, театральный администратор и по совместительству, возможно, — самый крупный теневой импресарио СССР, которому большинство артистов хотело чем-нибудь помочь.
Именно поэтому Высоцкий и Янклович (личный концертный администратор Высоцкого. — Прим. ред.) вспомнили меня и собирались найти, чтобы либо просто посоветоваться, либо убедить меня принять на себя защиту Кондакова. Из рассказов Володи и Валеры об их допросах я понял, что следствие заинтересовано не только в привлечении к ответственности администраторов, но и в том, чтобы опорочить самого Высоцкого. К его чести, он озабочен был только судьбой Василия Васильевича, лишь о нем говорил и за него просил .
Об уголовном деле, возбужденном в 1979 году в Ижевске, говорил потом весь Советский Союз. Порой этот процесс называли даже «делом Высоцкого», хотя популярный артист фигурировал в нем лишь в качестве свидетеля.
Последний год был для Высоцкого очень сложным. В новогоднюю ночь он, управляя автомобилем, совершил аварию, в связи с чем решался вопрос о возбуждении против него уголовного дела. В Ижевске следователь, враждебно настроенный против столичных артистов вообще, а в отношении Высоцкого — еще и в связи с его гражданской позицией, жаждал как-то опорочить его имя и доказать, что именно на его концертах совершались хищения: мол, если уж он прямо и не был в этом замешан, то его друг и администратор Валерий Янклович имел к аферам самое непосредственное отношение!
Это было, конечно, вранье, и мне удалось отстоять добрые имена и того, и другого. Суд исключил из обвинения Кондакова эпизоды, связанные с хищениями на концертах Высоцкого, признав полную непричастность как Владимира Семеновича, так и его импресарио к каким-либо махинациям.
За время суда над Кондаковым, который длился в Ижевске несколько месяцев, я несколько раз прилетал домой в Москву. В это время мы встречались с Володей. Однажды он приехал ко мне домой, чтобы в очередной раз обсудить ситуацию. Он был в скверном состоянии, очень неспокоен, весь дергался. Злился на следователей, которые так необъективно провели расследование всего дела.
Я хорошо помню, что суд закончился в самом начале июля 1980 года. Пятого числа я вернулся в Москву и прямо из аэропорта заехал на Таганку, сообщить Володе, что всё в отношении него и Валеры закончилось благополучно. Я видел его буквально несколько минут, но успел рассказать ему в двух словах результат по делу. Он очень обрадовался, и мы договорились встретиться, чтобы подробно обо всём поговорить Больше я его не видел: через несколько дней рано утром мне позвонили и сказали, что Володя умер».
В середине 80-х Падва — уже известная фигура в Москве. С началом перестройки он занимает пост директора НИИ адвокатуры при Московских коллегиях адвокатов. В 1989 году становится вице-президентом основанного им же Союза адвокатов СССР (затем — Международного союза (содружества) адвокатов) — общественной организации, призванной отстаивать интересы профессии.
В 90-е годы к Падве за юридической помощью обращаются родные и близкие академика Андрея Сахарова, певца Федора Шаляпина (дело об архивах и наследстве), музыкант Мстислав Ростропович (дело о клевете в одной из ТВ-передач).
Он представлял интересы любимой женщины Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников в длительном судебном процессе по поводу судьбы архивов. Выиграть не получилось. Позднее с большим сожалением он вспоминал неудачу в этом гражданском деле: «Доходило до абсурда и издевательства над памятью гения: чиновники требовали документы о дарении О. Ивинской рукописи стихотворения, посвященного ей же самой!»
Еще в 90-е Падва активно работает в самых громких уголовных процессах. В частности, на его счету защита:
криминального авторитета Вячеслава Иванькова, более известного как «Япончик»; с Иванькова были сняты обвинения в незаконном хранении огнестрельного оружия, он был приговорен к 14 годам лишения свободы;
бывшего председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова (1991–1994; «дело ГКЧП», завершившееся амнистией);
заместителя директора Федерального управления по делам о несостоятельности Петра Карпова (1996–1997; обвинялся в получении взятки, в итоге дело было прекращено по амнистии);
бывшего председателя Роскомдрагмета Евгения Бычкова (часть обвинений с него была снята);
В 2000-х Падва учредил собственное адвокатское бюро «Падва и партнеры».
К тому моменту его имя уже было знаком качества. Падва — это уже высшая лига, один из самых успешных и высокооплачиваемых адвокатов в стране. Впрочем, он иногда брался за интересные кейсы pro bono — когда ему было принципиально важно добиться истины даже без оплаты. Например, так было в случае с кейсом Пастернака — Ивинской.
В 1999 году в его профессиональной биографии произошло то, что теперь во всех учебниках описано как важный исторический факт. Именно по жалобе Генриха Падвы Конституционный суд ввел мораторий на смертную казнь. Падва жаловался на несправедливость в отношении одного из своих подзащитных, которому грозила смертная казнь, а возможность рассмотрения его дела судом присяжных предоставлена не была. Суд с доводами Падвы согласился. В 2010 году КС продлил мораторий на смертную казнь и после введения судов присяжных на всей территории России.
Одним из первых в стране Генрих Падва стал вести дела по защите чести и достоинства. В целом сама практика по таким делам возникла при его активном участии. Так, он представлял в гражданских спорах такие СМИ, как «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия», а также многочисленные российские и иностранные компании и банки.
В 2000-е к услугам Падвы обращались:
бывший управляющий делами президента Ельцина Павел Бородин (был арестован в рамках расследования коррупционного дела, связанного со швейцарской компанией Mabetex, дело было прекращено);
бывший председатель совета директоров Красноярского алюминиевого завода Анатолий Быков (был признан виновным по экономическим эпизодам, но тогда благодаря защите ему назначили условное наказание);
предприниматель Фрэнк Элкапони (Мамедов) (обвинение в хранении и перевозке наркотиков было снято, подсудимый освобожден в зале суда);
бывший глава нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский (по первому, налоговому, делу, в котором участвовал Падва, подсудимый был приговорен к девяти годам лишения свободы, затем срок снижен до восьми лет);
актер Владислав Галкин (обвинялся в хулиганстве и сопротивлении сотрудникам милиции, был осужден на один год и два месяца условно);
бывший министр обороны России Анатолий Сердюков (дело о хищениях в Минобороне, попал под амнистию по случаю 20-летия Российской Конституции);
бизнесмен Алишер Усманов (2017 год: иск против политика Алексея Навального. Суд постановил удалить из YouTube фильм «Он вам не Димон»).
Взаимоотношения с VIP-клиентами у Падвы всегда строились на принципах соблюдения четкой субординации. Метод Падвы: нельзя позволять клиенту брать на себя функции адвоката и советовать, как работать.
Этот метод хорошо иллюстрирует эпизод из 2004–2005 годов, когда Генрих Падва защищал главу ЮКОСа Михаила Ходорковского:

«В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.
И вот, дослушав его "наставления", я с улыбкой спросил своего подзащитного:
— Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает — вы мой или я ваш?
Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены».
В середине 2000-х за вклад в развитие российской адвокатуры Генрих Падва был награжден золотой медалью имени Плевако. Еще раньше ему присвоили почетное звание «Заслуженный юрист Российской Федерации».

«Честно говоря, я думаю, что мне удалось чего-то в жизни добиться именно потому, что линия моей судьбы дала в свое время столь неожиданный зигзаг, уведя меня, столичного мальчика, в глушь провинциальной жизни. Сложись всё иначе — быть может, и не было бы у меня той страсти, той энергии, с какой я отдавался своей работе, — рассуждал он в своей книге “От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката”. — Иногда я явственно слышу шепоток: “Да как же это он (в смысле — я) может согласиться защищать такого отъявленного преступника? Совести у них, у адвокатов, нет! За деньги они кого хочешь будут выгораживать!” Такие речи (порой заглазно, а порой и прямо в лицо) я слышал на всём протяжении моей адвокатской деятельности…»
Падва объяснял: он может быть не согласен с политическими и идеологическими взглядами своих клиентов (и часто это именно так и было), но его неготовность разделять убеждения подзащитных никак и никогда не мешала ему защищать этих людей в суде.
«Любой гражданин, именно любой, а не избранный воинствующими блюстителями нравов или либеральными пикейными жилетами, вправе защищаться от предъявленного ему обвинения и иметь профессионального защитника, долг которого состоит в том, чтобы оказывать любому (!) обратившемуся юридическую помощь в защите его интересов», — подчеркивал адвокат.
Последние годы в силу возраста и проблем со здоровьем Генрих Падва редко уже работал в судах, почти не давал интервью. Реже ездил по миру, успел написать книгу «От сумы и от тюрьмы… Записки адвоката», много общался со своими учениками… За полтора месяца до смерти 94-летний Падва завел телеграм-канал, где делился историями из своей более чем 70-летней практики. Канал назвал: «Падва. Адвокат».
Он не дожил двух недель до 95-летия.
Жизненный путь Падвы закончился, когда его профессиональную корпорацию — адвокатуру — почти лишили голоса и прежней независимости. Словно пророчески звучат теперь его слова:

«Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска? Ведь мнилось все эти годы, что людей защищать, помогать им в спорах ли гражданских, в защите ли их прав в уголовных делах, что отстаивать их интересы, противостоять грозной обвинительной власти, вслед за гением российским «милость к падшим призывать» — завидная судьба.
Так почему же сейчас, когда о милосердии, о гуманности, о чести и достоинстве личности слышатся голоса не только адвокатов, почему же именно теперь так смутно на душе и горько вспоминать? Надо бы радостным быть, но “услужливая” память всё чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и… безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!
…А людей судили. Сотнями, тысячами…»
Падву вспоминают

Генри Резник, коллега и друг, публикация в Facebook:

«Умер Генрих Падва, через две недели, 20 февраля, собирались чествовать его с 95-летним юбилеем. Прожита долгая, достойная, насыщенная жизнь. Но впечатляет другая цифра — 72 года в профессии. Как шагнул в адвокатуру со студенческой скамьи, так и сохранился в ней, на пенсию не уходил, практиковал, можно сказать, до последнего вздоха, (последний раз пересекался с ним, уже неважно себя чувствовавшим, в Мосгорсуде года три назад). Это безусловный рекорд.
О профессиональных достижениях Падвы, его защитах в громких, резонансных делах широко известно, имя его вполне закономерно стало едва ли не нарицательным как синоним класса адвоката. При этом Генриху удавалось сохранять (нести в массы) достоинство и благородство адвокатской профессии. Весь его облик — эрудиция, поведение, культура речи, да и сама внешность — будили воспоминания о дореволюционной присяжной адвокатуре, говорили о высоком предназначении адвоката как интеллигента-правозаступника. Не случайно к нему тянулась молодежь: за спиной не только сотни проведенных и много выигранных дел, но и десятки учеников-стажеров.
Связь времен не распалась, вековые традиции уголовной защиты выдержали атаки идеологической демагогии, унижающей адвокатуру в ее собственных глазах…
Генрих был последний практикующий адвокат из своего поколения. С его смертью ушел большой пласт отечественной адвокатуры. Огромная, невосполнимая утрата».

Элеонора Сергеева, ученица, заместитель Управляющего партнера бюро «Падва и партнеры», пост в тг-канале:

«Имя Генриха Павловича Падвы всегда символизировало лучшие традиции адвокатуры.
Мы всегда гордились тем, что для нас Генрих Павлович был учителем, другом, коллегой.
Каждый из нас мог прийти к нему домой, он знал наши семьи, наших детей. Он знал наши достоинства и недостатки. Он умел и хвалить, и ругать. Он умел слушать и слышать. Он нас любил.
Еще вчера мы обсуждали с ним наши дела, спорили, смеялись, вместе пили чай. Увы, этого больше не будет. Но наша память с нами.
Правила жизни и правила профессии тоже».

Филипп Бахтин, российский журналист, главный редактор российской версии журнала Esquire (2005–2011):

«Генрих Павлович был очень молодым человеком. Легкий, любимый, лучший московский рассказчик, счастливейшее мое знакомство. Если бы на его проводы смогли прийти все, кому он за свои 95 лет помог, Москва бы встала».

Максим Пашков, адвокат, ученик, пост в тг-канале:

«Выдающийся адвокат.
Профессионал высочайшего класса.
Добрый — не добренький — человек.
Могший наказать. Могший научить.
Но если уж хвалил — как будто медаль на грудь вешал.
Спасибо, что судьба дала мне поработать с ним и посмотреть, как это всё бывает…
То, что в нашей стране нет смертной казни, — заслуга Генриха Павловича.
Это история.
Спасибо, Генрих Павлович, за всё».

МИД недавно предложил расширить наказание за несообщение о втором гражданстве или виде на жительство, вплоть до уголовной ответственности. На сегодняшний день такая ответственность уже может наступить, если человек не сообщил об этом факте по прибытии в Россию. Всё это — не новая риторика.
Такое радикальное законодательство транслирует вполне ясный месседж: гражданство трактуется как символ абсолютной и неделимой лояльности государству. Власть стремится заранее обозначить «потенциальных предателей» и провести пусть и условные, но принципиальные границы — по факту наличия двойного гражданства. В СССР эти границы были буквальными: выезд за пределы страны был жестко ограничен. Сегодня Кремль пытается воспроизвести ту же логику «свой – чужой», некогда обеспеченную тотальным контролем над границами, адаптируя ее к иному миру, где физически закрыть страну уже не так-то просто.
В СССР двойное гражданство на законодательном уровне было запрещено. Так, в статье 8 советского закона «О гражданстве» прямо говорилось: «За лицом, являющимся гражданином СССР, не признается принадлежность к гражданству иностранного государства». Однако это не означало, что граждане СССР не хотели и не стремились быть гражданами другой страны.
В СССР границы были реальными. Просто уехать и жить на Западе было невозможно. Выход из советского гражданства и приобретение другого был процессом сложным, болезненным и рискованным. „
Для советских властей вопрос гражданства был принципиальным: это был не просто паспорт, а символ абсолютной лояльности государству.
Те, кто отказывался от советского гражданства и надеялся получить другое, рисковали очень многим.
Одним из самых известных таких случаев стал Рудольф Нуреев — восходящая звезда балетной труппы Кировского театра (ныне Мариинского), одной из главных «витрин» советской культурной дипломатии. В июне 1961 года его труппа завершила гастроли в Париже. 16 июня, готовясь к вылету обратно в СССР, Нуреев отошел от группы и заявил, что остается во Франции. Сотрудники французской службы безопасности взяли его под защиту, после чего он попросил политическое убежище. По возвращении в СССР артисты труппы заклеймили его как «невозвращенца», а в январе 1962 года Нуреева заочно приговорили к семи годам колонии за измену Родине.
Нуреев был не единственным таким «предателем». Многие советские граждане оставались на Западе — хотя зачастую без столь драматичных обстоятельств. Так, советский артист балета Михаил Барышников решил остаться в Канаде в 1974 году во время гастролей. Советский шахматист Виктор Корчной в 1976 году, находясь на турнире в Амстердаме, также отказался возвращаться в СССР. Позднее он вспоминал, что отказаться от возвращения ему предлагали еще в 1966 году, но тогда он не решился и впоследствии сожалел, говоря, что потерял десять лет жизни.
Были в СССР и те, кто, оставаясь внутри страны, пытался высвободиться из цепкой хватки советского гражданства, прося разрешения на выезд. В 1967 году Израиль одержал победу в Шестидневной войне над региональными противниками, пользовавшимися поддержкой СССР. До войны нескольким тысячам советских евреев удалось выехать в Израиль. После войны СССР фактически прекратил разрешать эмиграцию, однако в сентябре 1968 года выезд был возобновлен — во многом по пропагандистским и разведывательным соображениям.
Советские евреи, полагая, что смогут воспользоваться этим окном возможностей, писали напрямую советским властям. Так, 25-летний Натан Щаранский, сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института по переработке нефти, подал соответствующее прошение в начале 1970-х, но получил отказ. Его уволили с работы, а устроиться на другую было крайне сложно, и в итоге он был вынужден зарабатывать репетиторством. Правозащитница Ида Нудель, занимавшаяся защитой прав советских евреев, также подала заявление на выезд в Израиль в 1971 году. В 1972 году ей, как и многим другим, было отказано.
Еврейские «отказники» впоследствии активно участвовали в подпольном движении. За участие в нём Щаранского в 1977 году арестовали по обвинению в измене Родине. Нудель также столкнулась с тяжелыми последствиями: в 1978 году ее арестовали и приговорили к четырем годам ссылки за «злостное хулиганство» — поводом стал плакат с требованием разрешить ей выезд в Израиль, вывешенный в окне ее квартиры.
Некоторые еврейские «отказники» шли на отчаянные шаги. Так, участники Ленинградской еврейской организации в конце 1960-х годов разработали план захвата советского самолета с целью бегства за границу. „
Предполагалось под видом пассажиров прибыть в город Приозерск Ленинградской области, захватить самолет Ан-2, отстранить пилотов от управления и на малой высоте пересечь советско-финскую границу,
чтобы приземлиться в Швеции и сдаться властям. Однако участники акции были арестованы КГБ. Организаторов первоначально приговорили к смертной казни, но после масштабных международных протестов и вмешательства, в том числе президента США Ричарда Никсона, приговор был смягчен до пятнадцати лет лишения свободы.
Вплоть до конца 1980-х годов отказ от советского гражданства осуществлялся исключительно под контролем государства — в порядке особого рассмотрения. Лишь закон «О гражданстве» 1990 года закрепил возможность инициативного отказа от гражданства. Так, статья 21 гласила: «Выход из гражданства СССР разрешается по ходатайству лица в порядке, установленном настоящим законом».
Новая инициатива МИДа, разумеется, формально не запрещает российским гражданам отказываться от гражданства. Однако она вновь усиливает его токсичность — прежде всего внутреннюю, которая и без того давно существовала. Эта внутренняя токсичность проявляется в многочисленных преследованиях по самым разным и вполне законным (с точки зрения правового государства) поводам: от административных дел и уголовных статей с размытыми формулировками до давления за публичные высказывания, контакты с «нежелательными» организациями или сам факт нахождения за границей.
Теперь к этому добавляется еще один уровень риска — подозрение в нелояльности лишь по факту наличия другого гражданства или вида на жительство. В этой логике двойное гражданство перестает быть просто юридическим статусом и начинает восприниматься как потенциальное доказательство измены. При этом под действие этой логики неизбежно попадают и многие аполитичные люди, которые уже научились принимать Россию «такой, какая она есть», пока это не лишает их возможности пользоваться благами западной жизни: свободно путешествовать, учиться, работать или даже жить за границей, опираясь на иностранные документы.