Гагаринский суд Москвы по иску Генпрокуратуры изъял в пользу государства холдинг по производству подшипников КИМП. Об этом сообщает «Коммерсант».
Холдинг КИМП включает три подшипниковых завода — в Московской, Ростовской и Тверской областях. Стоимость активов превышает 5,8 млрд рублей. ГК «Элма», которая тоже была национализирована в рамках иска, владеет 11 индустриальными, складскими и бизнес-парками и двумя технопарками. Их стоимость превышает 120 млрд рублей.
Конечными бенефициарами холдинга силовики считают граждан РФ Дмитрия Гордицу и Алексея Кулешова. Последний, по версии ГП, использовал свои должностные полномочия, когда работал в Минэкономразвития, Правительстве и Росстандарте, для заключения выгодных госконтрактов с Минобороны и незаконной монополизации рынка. После этого ответчики завысили цены на товары в пять-десять раз.
«В условиях вооруженного конфликта с Украиной и коллективным Западом они посвятили себя наживе, предав жизненные интересы общества и своего государства», — заявили ранее в Генпрокуратуре.
Как сообщила в суде Федеральная антимонопольная служба, бывшие владельцы компании привлекали для производства осужденных, отбывающих наказание в Тверской области. Их труд оплачивался по заниженной стоимости, а в отчетах вносили завышенные показатели.

Руслан Алисултанов — бывший водитель и помощник племянника главы Чечни Ибрагима (Якуба) Закриева — приобрел один из самых дорогих пентхаусов Москвы с видом на Кремль и Москву-реку. Об этом сообщает «Новая газета».
Речь идет об апартаментах площадью более 1100 кв. м в элитном комплексе «Резиденция 1864» на Софийской набережной. Пентхаус оборудован собственным лифтом, двумя отдельными входами, террасой и девятью санузлами. Точная цена сделки неизвестна, но аналогичные объекты в этом комплексе выставлялись за миллиарды рублей.
По данным издания, ключи от апартаментов в 2024 году получил Руслан Алисултанов — бывший водитель и помощник Ибрагима (Якуба) Закриева, племянника Рамзана Кадырова, высокопоставленного чиновника Чечни и нового гендиректора «Данон Россия» (ныне — «Логика молока»).
Сам Руслан Алисултанов теперь является единственным номинальным владельцем «Логики молока». Ранее он был однокурсником Закриева в Чеченском госуниверситете, а потом его замом в мэрии Грозного, в администрации главы и правительства республики и в местном Минсельхозе.
Однако пентхаус Алисултанова вновь выставлен на продажу за 1,6 млрд рублей. Апартаменты продаются в первозданном виде: с момента покупки в них не проводилось никаких работ:
«То ли Кремль за окном не понравился, то ли девяти санузлов показалось недостаточно, то ли подыскивает что-то, более соответствующее новому статусу», — пишет «Новая».

В первые недели полномасштабной войны механизм временной защиты в Евросоюзе вводили как спасательный круг для украинских беженцев — на время, пока мир не придет в себя и война не станет прошлым. Тогда почти никто не предполагал, что это «временно» растянется на годы и будет продлеваться снова и снова. Летом 2025 года страны ЕС вновь проголосовали за продление защиты, но на этот раз между строк всё отчетливее звучало: это может быть в последний раз. Что ждет людей, если через год механизм перестанет работать, а боевые действия не прекратятся? Или как быть тем, чей дом остался на оккупированной Россией территории? «Новая газета. Балтия» поговорила с украинцами, живущими в разных странах Евросоюза, а также с представителями Департамента миграции Литвы и экспертами.

Текст был впервые опубликован на сайте «Новой газеты. Балтия».

В чём проблема с продлением временной защиты для украинцев?
В Евросоюзе статус временной защиты для украинцев действует до 4 марта 2027 года. Что будет потом? Есть вероятность, что эта мера не будет продлена. Совет Европы рекомендовал странам ЕС обсудить скоординированный выход из механизма временной защиты для украинцев, а точнее, «переход к другим правовым статусам, подготовке к постепенному возвращению в Украину и предоставлении информации о доступных вариантах».
В Евросоюзе считают, что одна из приоритетных стратегий — добровольное возвращение беженцев в Украину, которой будут нужны люди для восстановления страны.
Некоторые члены ЕС уже начинают менять правила. Так, в Польше, где 993 тысячи украинцев воспользовались механизмом временной защиты, предлагают новый статус для легализации — CUKR, который специально разработан для граждан Украины. Он дает преимущества (легализация сразу на три года), но при этом выдается только тем, кто на законных основаниях прожил в Польше не менее года.
Похожее решение принято в Латвии: с 2025 года украинцам, которые ранее воспользовались временной защитой, ВНЖ продлевают сразу на три года. „
Это своеобразная гарантия: у украинцев будут законные основания находиться в Латвии и после 4 марта 2027 года.
Германия приняла больше всего украинских беженцев — сейчас в этой стране проживают почти 1,3 миллиона человек с таким статусом. Временная защита в этой стране действует до 2027 года. В комментарии для DW руководитель одного из отделов при экспертном Совете немецких фондов интеграции и миграции Ян Шнайдер советует украинцам, желающим остаться в Германии после 2027 года, не ждать окончания временной защиты, а готовиться к изменению статуса уже сейчас. «Семьи должны проверить, соответствует ли кто-нибудь требованиям для получения постоянного вида на жительство, будь то через работу, учебу или даже самозанятость», — говорит он.
Смена статуса в ЕС сопряжена с бюрократическими сложностями: получить виды на жительство во многих странах можно по работе, учебе или воссоединению семьи, однако критерии непростые и не каждый им соответствует. „
Что касается добровольного возвращения в Украину — часто оно сводится к одному ключевому вопросу: есть ли куда возвращаться?
У части беженцев дома разрушены, у части — находятся на оккупированной Россией территории.
«Начать всё с начала второй раз? А сможем ли мы?»
Первые несколько недель после начала полномасштабной войны Евгений (имя изменено. — Прим. ред.) продолжал работать журналистом в Старобельске. Этот город в Луганской области в начале марта 2022 года был оккупирован российскими войсками. А через два месяца репортеру вместе с семьей пришлось уехать:
— Я знал, что сотрудников нашей редакции будут искать, и была прямая угроза безопасности. По всей линии соприкосновения шли бои, и выехать возможно было только через Россию. Сперва нас допрашивали боевики т. н. ЛНР. Этот этап я прошел без проблем, а вот с ФСБ возникли сложности: меня задержали на восемь часов. Разумеется, я не признался, что работал журналистом, — прикрылся своей прошлой профессией учителя. Сказал, что еду к родственникам. В конце концов меня отпустили, переключившись на людей, которые заинтересовали их больше.
Через несколько дней Евгений пересек границу с Латвией. С семьей обосновался в Риге. Первое время пытался остаться в профессии.
— Наша редакция смогла возобновить работу дистанционно. Платили немного, но я чувствовал, что приношу пользу, помогая своей стране, — говорит журналист. — Когда освоился и познакомился с другими коллегами, то стал сотрудничать с некоторыми медиа в качестве оператора, писал статьи. Затем начал свой проект: делал подкасты, в которых рассказывал об оккупации и преступлениях российской армии, а также подразделений т. н. ЛНР и ДНР.
Однако год назад, после решения Дональда Трампа закрыть агентство USAID, финансирование многих журналистских проектов прекратилось. С этим столкнулись сотни медиа. Репортеру пришлось искать новую работу.
— Когда я лишился пускай и небольшого дохода, это серьезно подкосило мое психологическое состояние. Денег не хватало, мы в чужой стране, из близких рядом никого. Засыпая, не знал, что будет завтра.
Украинец устроился в один из популярных баров Риги. Он с сожалением замечает, что хотел бы вернуться в журналистику, но пока таких перспектив не просматривается. Сейчас важнее оказалось выжить физически, даже получается откладывать небольшую сумму, которую оставляет на случай войны.
— Мысленно я готовлюсь, что снова придется бежать, — вздыхает Евгений. — Россия никуда не делась, пока она существует, всегда будет угрозой для соседей. Сейчас говорят, что она может атаковать страны Балтии, и я считаю это вероятным сценарием.
Несмотря на мрачные мысли, украинец считает, что смог адаптироваться к местному комьюнити: появились друзья, он выучил латышский язык до уровня А2, хотя и отмечает, что в системе образования не хватает системности.
— У нас действует временная защита до 2028 года, — касается основной темы разговора собеседник «Новой газеты. Балтия». „
— Когда закончится, будем пытаться продлить по работе. Нет? Оформим беженство. А как начать всё с начала второй раз? Не уверен, что сможем.
По его словам, он хотел бы жить дома, но не верит, что в ближайшее время Старобельск вернется под контроль Украины: «Есть те, кто с 2014 года так и не понял, что происходит. Я ощущаю себя украинцем, свободным человеком, который не хочет жить под Россией».
«У нас ребенок с инвалидностью, стабильное электроснабжение имеет критическое значение»
На момент полномасштабного вторжения российских войск Юлия с семьей жила в Херсоне. Город был захвачен в первые дни «большой» войны. В это время женщина с мужем и двухлетним ребенком уже уехала из него. На автомобиле они направились прямиком в Литву, поскольку раньше супруг работал в судостроительной компании в Клайпеде. С марта 2022 года они живут в этом городе вместе.
— Хотя Херсон вскоре был освобожден, но сейчас там жить невозможно: постоянные обстрелы и отсутствие электричества и водоснабжения, — вздыхает женщина. — Для нас это критично, потому что у ребенка инвалидность, и его жизнь зависит от стабильного электроснабжения.
Она признает, что ее встревожила информация о возможной отмене временной защиты с 2027 года: «У мужа ВНЖ на основании работы, у нас с детьми (уже в Литве у пары родился второй ребенок) — временная защита. Вернуться домой мы не можем, а переехать в другую часть Украины — значит столкнуться с риском для жизни ребенка».
Семья украинки принадлежит к наиболее уязвимой группе, которую определило в своем исследовании Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев. Туда относят многодетные семьи, родителей с несовершеннолетними детьми, людей с инвалидностью, пожилых, которым без внешней поддержки приходится очень сложно.
— Сейчас муж работает. График изматывающий: 12 часов в день, шесть дней в неделю, — рассказывает Юлия. — Денег хватает только на самое необходимое: съем жилья, еду, лекарства. Большая часть средств уходит на специализированный детский сад для старшего сына.
По специальности женщина — соцработник, ей удалось подтвердить диплом, но затем возникли сложности: работу предложили в холодном цеху с неудобным графиком и зарплатой в 450 евро. Литовский язык она изучала на курсах, организованных местными волонтерами, но уровень преподавания был низким: знаний пока хватает лишь для бытового общения.
— Пока мы стараемся не думать о худших вариантах. Если временную защиту отменят, то попробуем легализоваться на основании работы мужа, — рассчитывает украинка. „
Отметим, что в Литве есть определенные требования для таких ситуаций: работник должен прожить в стране не менее трех лет и не менять работодателя более чем один раз.
— Возвращение в Херсон не рассматриваем, в крайнем случае придется обосноваться в центральной или западной части Украины, где безопаснее и более предсказуемая ситуация с электроснабжением, — предполагает Юлия. — Однако стоимость аренды жилья и уход за ребенком с инвалидностью будут сопоставимы с расходами в Литве.
«Ожидаю волну браков по расчету по всему Евросоюзу»
Летом прошлого года Совет Европы объявил о продлении временной защиты для украинцев до 4 марта 2027 года. Тогда же появилась информация, что будто это сделано в последний раз. Хотя есть и другие сведения: по данным «Новой газеты. Балтия», действие правового механизма продлят, а объявят об этом в середине этого года. Но если всё же слухи подтвердятся, что это значит? Украинцев отправят домой?
— Многое будет зависеть от ситуации в Украине и решений Евросоюза, — отмечает политический обозреватель Александр Фридман, который последние 25 лет живет в Германии. — К примеру, война прекратится, а Украина станет членом ЕС. Тогда механизм временной защиты для беженцев из Херсона или Мариуполя вовсе потеряет актуальность.
Он также замечает, что пять лет — достаточный срок, чтобы при желании интегрироваться в общество: «Не скажу за другие страны, но в Германии действуют программы по адаптации, включая изучение немецкого языка и трудоустройство. Прибывшие в 2022 году беженцы, которые успешно прошли эти этапы, выучили язык, устроились на работу и не зависят от государственной помощи, смогут в 2027 году претендовать на гражданство».
Среди украинцев в возрасте от 20 до 64 лет, прибывших в Германию с февраля по май 2022 года, уровень занятости в среднем составил 51% (50% для женщин, 57% для мужчин), и это число постоянно росло. „
С октября 2023 по 2024 год работу нашли около 80 тысяч украинцев. А многие заявляют, что хотят трудоустроиться (94%).
— Если нет гражданства, но человек успел зарекомендовать себя хорошо на работе, то его будут стараться всеми силами удержать, — считает эксперт. — К примеру, медсестру-украинку из местной больницы никто не уволит, потому что нужен квалифицированный персонал.
Другой вопрос — если украинцы нелегально покинули свою страну: в частности, мужчины призывного возраста с липовыми освобождениями от призыва.
После того как в середине 2025 года Украина отменила запрет на выезд мужчин в возрасте от 18 до 22 лет, наблюдался приток молодых людей. В сентябре–декабре впервые с начала полномасштабной войны в Германию прибыло больше украинских мужчин, чем женщин.
— Тучи над их головами, конечно, сгущаются, — предупреждает Александр Фридман. — Будут ли депортации или просто начнут уговаривать? Полагаю, что регистрационные органы стран ЕС столкнутся с массовыми попытками заключить браки по расчету.
По его словам, многим беженцам возвращаться некуда, их дома разрушены, и они будут всеми силами пытаться остаться в Европе. Это подтверждает недавний опрос: более половины украинских беженцев заявили о своем намерении остаться в Германии надолго. Это более выражено среди тех, кто прибыл позже (69%), чем среди тех, кто прибыл раньше (59%).
— Да и жизнь в Украине, где серьезно повреждена инфраструктура, будет непростой, — предполагает политический обозреватель. — К этому времени часть беженцев попробовала европейской жизни, которая пришлась им по вкусу. Они не хотят дожидаться, когда Украина придет в Европу. Они хотят остаться в Европе сами.
В пользу этого говорит статистика Федерального агентства по трудоустройству (на июль 2025 года): 350 тысяч украинцев закончили интеграционные курсы и большинство владеют немецким языком на уровне А2 или В1, а еще 77 тысяч посещали курсы на момент исследования.
Однако в ЕС тоже зреет недовольство. В Германии многие украинские беженцы получают пособия, что вызывает вопросы у немцев.
— Дискуссия на эту тему ведется, пускай и в популистском ключе, — продолжает эксперт. — Еще когда Фридрих Мерц не был канцлером, он рассуждал на тему того, что многие беженцы пользуются благами местной медицины, а немцы не могут получить своевременную помощь.
Как он подчеркивает, волны миграции после начала полномасштабной войны отличались. Сначала это были женщины с детьми, которым по понятным причинам сочувствовали. Теперь нередко прибывают мужчины.
— С одной стороны немцы слышат, что на фронте не хватает военнослужащих, а с другой — они видят молодых людей, которые говорят по-украински или по-русски, много времени проводят в торговых центрах, — поясняет настроения в обществе Александр Фридман. „
Осложняет ситуацию позиция, которую заявляют некоторые украинцы в странах ЕС: наши парни проливают за вас кровь, мы — щит Европы и вы нам обязаны.
Этот нарратив продвигал офис президента Украины в 2022–23 годах, когда призывал Европу проснуться. Теперь интерпретация этого тезиса используется для других целей, а у отдельных европейцев она и вовсе вызывает раздражение.
При этом, отмечает политический обозреватель, Украина сама заинтересована в том, чтобы в страну возвращалась молодежь, но как раз это выглядит трудновыполнимой задачей: за последние годы многие успели получить образование, завести друзей и даже семьи.
— Украина выстоит в этой войне. Тут сомнений нет, — заключает Александр Фридман. — Но без молодого поколения у нее нет будущего.
По данным Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев, в январе 2026 года за рубежом было зарегистрировано 5,9 миллиона беженцев из Украины, 5,3 миллиона из которых находились в европейских странах.
«При оптимистичном сценарии вернутся 10–15% уехавших»
Киев должен быть заинтересован в возвращении собственных граждан из вынужденной эмиграции. Однако украинский политолог Евген Магда не видит признаков, что власть предпринимает какие-либо усилия в этом направлении: «Нет даже четких данных, сколько человек уехали из Украины. Мы вынуждены полагаться на сторонние сведения. Говорят о 5–6 миллионах, а я слышал оценку в 8 миллионов».
По его мнению, достаточно направить на соответствующие цели 1 из 90 миллиардов евро, которые Европарламент выделит Украине в качестве кредита, чтобы увидеть ощутимый результат. А начать следует с опроса, проведенного в «Дiя», в котором понять: как устроились украинцы за рубежом, всё ли их устраивает, при каких обстоятельствах они бы вернулись.
— Есть данные, что 400 тысяч наших граждан по каким-то причинам покинули Германию, — дополняет эксперт. — То ли вернулись назад, то ли переехали в другие страны. Значит, не всё устраивает. Это также подлежит изучению и анализу для выработки оптимальных решений.
Ключевых проблем, на его взгляд, две: во-первых, нет механизмов по репатриации, а во-вторых, власть не демонстрирует, что у нее есть мотивация изменить ситуацию. „
— При оптимистичном сценарии в Украину удастся вернуть 10–15% уехавших после начала полномасштабного вторжения России, — считает эксперт. — Однако для этого нужно приложить определенные усилия.
Евген Магда также обращает внимание на разное положение, в котором оказались украинцы. В одних странах предусмотрена большая социальная поддержка, в других беженцы занимают освободившиеся рабочие места, потому что местные жители уехали на заработки в другие, более богатые страны.
При этом политолог считает, что жесткие ограничения по выезду не сработали бы: сразу после начала полномасштабной войны закрывать границу было бессмысленно — пункты пропуска бы просто снесли, а снятие ограничений по выезду молодых мужчин (18–22 года) в середине прошлого года продиктовано желанием Владимира Зеленского баллотироваться на следующий президентский срок.
Департамент миграции Литвы: «Окончательное решение может быть принято через полгода»
За последнее время число украинцев в Литве постоянно менялось. Так, три года назад их насчитывалось около 95 тысяч, а год назад — 77 тысяч. Сейчас зарегистрированы чуть более 80 тысяч граждан Украины, из них 52,5 тысячи считаются военными беженцами. Именно они попадают под механизм временной защиты.
— Большая их часть не первый год живут в Литве и знают порядок продления этого правового статуса, — отмечают в Департаменте миграции. — Для этого нужно прийти в ближайший отдел департамента и предоставить необходимые документы.
Там также уточняют, что 21 000 украинцев находятся в Литве на основании трудоустройства. А две тысячи — по воссоединению семьи.
В департаменте подчеркивают, что сейчас временная защита действует до 4 марта 2027 года, а решение о продлении этого правового механизма зависит от политиков: «Ожидается, что окончательное решение может быть озвучено через полгода. В зависимости от этого будут приняты соответствующие решения на уровне Департамента миграции Литвы».

Когда девочка родилась, ее отец отнес пуповину на самую высокую гору, закопал под самым большим деревом и помолился этому дереву, чтобы дочка стала освободителем их народа. Это произошло в 1980 году в деревне Манерплау на востоке Мьянмы. Мама девочки была солдатом и обезвреживала противопехотные мины. Папа возглавлял Каренский национальный союз — политическую и военную организацию национального меньшинства каренов в Мьянме.
Девочку назвали Зоей в честь Космодемьянской. Когда она выросла, она стала правозащитницей и пережила угрозы и покушения на свою жизнь. Зоя Фан продолжает бороться за права не только каренского меньшинства, но и других народов Мьянмы. Папина молитва была услышана. А сам он был убит в 2008 году.
Кстати, Зоя, как и многие эмигранты, не называет свою страну Мьянмой. Она говорит — Бирма. Мьянма, объясняет Зоя, — это название, пришедшее с военным переворотом 1962 года, а не в результате демократических процессов. Поэтому политические эмигранты, оппозиция, национальные меньшинства продолжают называть свою страну Бирмой: слово колониальное, но, по крайней мере, не данное военной диктатурой.
Зоя — значит Космодемьянская
Родители Зои росли в деревне в центральной Бирме. Когда они были маленькими, на их каренскую деревню часто нападали бирманские военные. Дети вместе с родителями были вынуждены постоянно прятаться в джунглях. Потом они выросли. Будущий отец Зои Падох Ман Ша Лах Фан окончил университет, вернулся на родину и присоединился к движению сопротивления каренов, вскоре возглавив Каренский национальный союз. Мать Нан Кин Шве выучилась на медсестру, но стала солдатом-сапером. Родители поженились и переехали в восточную Бирму, в район Котуле (так его называют сами карены). Там, в деревне Манерплау, где находилась штаб-квартира Национального каренского союза, родилась Зоя.
— Мои братья и сестры носят очень красивые имена — как цветы, реки, горы. У каренов разные религии — есть буддисты, христиане, анимисты. Наша семья — анимисты. Поэтому папа и молился дереву, а имена детям давали, как рекам и цветам. Но мне он потом рассказал, что когда учился в университете, прочитал «Повесть о Зое и Шуре» и так вдохновился историей двух подростков, которые вступили в борьбу с нацистами ради своей земли, что решил дать мне имя Зоя. Его никто не мог произнести правильно, в наших краях оно звучит совсем непонятно. Я сама, когда была маленькая, говорила «Зога» — не могла выучить собственное имя.
Родина Зои находится под властью военной диктатуры с 1962 года (с кратким периодом гражданского правления в 2012–2021 годах). И точно так же, как родители Зои прятались в джунглях от военных в 60–70-е годы, Зоя тоже вынуждена была спасаться от зачисток. Джунгли были прекрасным местом для игр: дети чувствовали себя там в безопасности. Они привыкли расти среди деревьев, цветов, рек, но не хотели понимать, что дом — это опасное место, родная деревня может в любой момент подвергнуться атаке, а джунгли — не только природная игровая площадка, но, в первую очередь, убежище.
Однажды по реке мимо играющих детей проплыло сильно разложившееся тело. Прибежав домой, Зоя спросила отца, что это значит. Отец ответил: это значит, что в соседней деревне была этническая чистка.
Он рассказал, как военные используют местных жителей в качестве живого щита, рабов или попросту убивают, а мертвые тела сбрасывают в реку. Когда сразу несколько деревень, в том числе и ту, где жила семья Зои, военные атаковали с воздуха, уцелевшие местные жители бежали к границе с Таиландом. Зое было 14, и она думала, что нужно просто переждать неделю-другую — и можно будет возвращаться. Но до сих пор — прошло уже 30 лет — никто так и не вернулся.
— Нам еще повезло: мы добрались до Таиланда и оказались в лагере беженцев, где нам дали базовые продукты и элементарную безопасность, — вспоминает Зоя. — Нам пришлось покупать колючую проволоку, чтобы построить ограждение вокруг лагеря, потому что, хотя он находился на территории Таиланда, нас продолжали атаковать, и местные власти не могли этому противостоять. Так что нам было запрещено выходить из лагеря ради нашей же безопасности. Семьям с детьми было особенно трудно. Благодаря помощи неправительственных организаций мы получали продукты питания и два раза в день ели рис с рыбным паштетом и солью. Это очень скудная еда, особенно для детей. Не было письменных принадлежностей, учебников, и после лагеря было очень трудно поступить в тайские или международные школы. Мы не знали, что ждет нас в будущем. Многие подростки оказались в конце концов вовлечены в торговлю наркотиками. Случались в лагере и самоубийства, потому что люди не могли выносить эту безвыходность, когда стало понятно, что домой мы вернуться не сможем.
Студентка без паспорта
Таиланд не подписал Конвенцию о статусе беженцев 1951 года, так что беженцами обитатели лагеря не считались и ни на какие документы рассчитывать не могли. Не могли работать, ездить, обращаться за медицинской помощью, учиться — ни документов, ни статуса. Они были вынуждены просто сидеть за колючей проволокой и дважды в день есть рис с рыбным паштетом.
Но общественные и благотворительные организации всё-таки пытались помогать, как могли. Для Зои главным было образование. Она училась даже при скудных возможностях лагеря. И в конце концов сдала экзамен на получение стипендии, который проводил фонд «Открытое общество», основанный Джорджем Соросом. Сдала успешно. Ее учебу в университете Бангкока на факультете бизнес-администрирования полностью оплатил фондом. Другую специальность она выбрать не могла: стипендия Сороса была предназначена для обучения именно управлению. Вторую стипендию получила старшая сестра Зои.
— Мне сейчас страшно вспоминать, через что мы прошли, — говорит Зоя. — У нас была стипендия, мы были в списках студентов, но у нас по-прежнему не было документов, для Таиланда мы оставались призраками. Мне становилось страшно всякий раз, когда на улице я видела человека в форме. Но иного выхода не было: стипендия была экспериментом фонда «Открытое общество», и нам сказали, что если мы будем учиться успешно, фонд выделит больше стипендий для беженцев из Бирмы. Мы должны были учиться, чтобы помочь и себе, и другим.
Даже по окончании университета и получения диплома бакалавра будущее Зои выглядело туманным: у нее по-прежнему не было документов, и вернуться она могла разве что в свой лагерь беженцев. Но Зоя настолько блестяще окончила университет, что ей предложили стипендию для обучения в магистратуре в Великобритании. А дальше — как будто фея взмахнула палочкой: Великобритания согласилась принять Зою не просто как студентку, но как беженца. А это уже другая история: человеку, которого некая страна заранее соглашается принять, выписывается временный проездной документ в консульстве, чтобы он имел возможность добраться до пункта назначения. И дальше — обычные процедуры получения статуса беженца и настоящих документов.
Первое время Зоя никак не могла поверить, что может пойти в банк и открыть счет, взять билет на поезд, обратиться к врачу за рецептом и даже поехать путешествовать. Это было невероятно приятным открытием. Собственно, это и было открытие мира. Нормального, обычного, привычного для миллиардов и абсолютно нового для девочки из деревни Манерплау в восточной Бирме, проведшей детство в джунглях и повзрослевшей в лагере беженцев. Но, кроме приятных открытий, ее ждали и страшные.
— В лагере у нас не было ни радио, ни телевизора, ни газет. Мы не знали, что происходит в мире. Мы даже не знали, что происходит вокруг нас и в нашей стране. Только оказавшись в Великобритании и начав учиться, я стала изучать ситуацию в своей стране. Я сидела в библиотеках, читала прессу, искала материалы в интернете. Я узнала о своей стране столько, сколько не знала, живя там. Я с ужасом узнавала о преследованиях не только каренов, но и других этнических групп, о политзаключенных, о журналистах и активистах, о тяжелом многолетнем сопротивлении и о жертвах военной диктатуры. Я узнала о международных связях бирманских военных, о торговле и инвестициях: оказывается, все эти годы режим поддерживался не только Россией и Китаем, но и Великобританией! „
В том самом 1995 году, когда нашу деревню бомбили с воздуха, Великобритания направила в Бирму свою торговую делегацию. И представители британского истеблишмента обедали за одним столом с теми генералами, которые отдали приказ нас бомбить.
Всё началось с платья
Чем больше Зоя Фан узнавала об инвестициях в режим, о доходах от торговли, которые использовались военными для закупки оружия в России и Китае, тем больше ей хотелось изменить ситуацию. Зоя понимала: без международной поддержки военные не смогут атаковать мирное население и бесконечно удерживать власть, сила хунты — в истребителях, беспилотниках, дальнобойной артиллерии. Значит, с этим и нужно бороться.
На свою первую акцию протеста в Лондоне перед посольством Мьянмы Зоя шла просто для того, чтобы увидеть, как это происходит, где находится посольство и как оно выглядит. Фан была неофитом, хотя еще в студенчестве они с сестрой однажды нелегально перешли границу, чтобы передать собранные студенческим сообществом деньги тем, кто прятался в джунглях. Это был порыв, но не часть системной работы. Работа началась на митинге.
— Когда на родине я видела военных, меня начинало трясти от страха. Идя на акцию в Лондоне, я знала, что меня могут увидеть представители государства, и хотела быть заметной. Я надела национальное платье. И когда пришла в этом платье к посольству, один из лидеров бирманской общины в Великобритании попросил меня быть ведущей митинга: это было бы символично. С того платья всё и началось. Я поняла, что, находясь далеко от своей страны, могу сделать для нее больше, чем прячась в джунглях или сидя в лагере беженцев. Я могу распространять информацию о ситуации на моей родине, просить иностранные правительства оказывать давление на бирманских военных, обращаться с просьбами увеличить гуманитарную помощь для моего народа. Можно делать важные вещи, находясь далеко.
Зоя стала активисткой, а потом одним из руководителей Burma Campaign UK 20 лет назад. С тех пор это — ее жизнь. Первое, с чем столкнулась Зоя Фан (собственно, это главная проблема выходцев из многих закрытых от мира диктатур), — отсутствие ее страны в мировой повестке. Мьянма, Судан, Туркменистан, Таджикистан и еще многие диктаторские режимы редко попадают на первые полосы и привлекают внимание мировой общественности. Они тихо существуют, терроризируют людей, убивают и бросают в тюрьмы, но мир будто бы принял это как факт. Тем не менее люди, не смирившиеся с тем, что происходит на их родине, продолжают пытаться изменить ситуацию.
— Мы пытаемся добиться от международного сообщества целенаправленных санкций против нефтяного и газового сектора Бирмы, — объясняет Зоя, — и других сфер экономики, которые влияют на доходы армии. Мы уже добились ограниченных санкций, но этого недостаточно. Мы постоянно пытаемся добиться эмбарго на поставки оружия, и очень печально, что многие страны по-прежнему продолжают его поставлять, даже учитывая военные преступления, преступления против человечности и массовые нарушения прав человека. Страны ЕС, Великобритания, США, Канада, Австралия перестали поставлять оружие бирманской армии. Но остаются Индия, Пакистан, Китай, Россия. Еще одно направление нашей работы — это давление на армию через Международный уголовный суд или суд универсальной юрисдикции: до сих пор против командиров армии не было предпринято никаких решительных действий. И, наконец, гуманитарная помощь. Мне лично, моей семье и семьям моих друзей именно гуманитарная помощь спасла жизнь в лагере беженцев. Без нее мы бы просто умерли от голода. И сейчас мне очень печально видеть, что США и европейские страны сокращают объемы гуманитарной помощи лагерям беженцев, расположенным вдоль границы с Таиландом и Бангладеш. Поэтому на всех встречах мы просим не сокращать, а увеличивать помощь, потому что беженцев становится всё больше.
Смерть в корзине фруктов
Живя в Лондоне, Зоя продолжала ездить в Таиланд, в лагерь беженцев Ну По на границе с Мьянмой. Ее мама умерла, а отец построил маленький домик и продолжал свою деятельность в качестве политического лидера каренов. Зоя помогала ему во всём и выступала посредником между Каренским национальным союзом и правительствами западных стран, с которыми встречалась. А в 2005 году у нее появились названные братья — к отцу пришли дети-солдаты.
— Это большая проблема в моей стране, — объясняет Зоя, — армия не просто вербует детей: их ставят перед выбором — армия или тюрьма. И дети соглашаются идти в солдаты. Многие из них потом пытаются убежать, некоторым удается перейти границу. Другие подрываются на минах в джунглях или их находят командиры. Двое таких ребят перешли границу и оказались рядом с домом отца. У него было огромное доброе сердце, он принял этих детей, поселил у себя дома и относился к ним, как к сыновьям. Они стали родными нам. А потом однажды они, соскучившись по семьям, решили так же нелегально перейти границу из Таиланда в Бирму и тайно навестить родных. Спустя несколько дней они вернулись, сказав, что не смогли добраться до семей и решили не рисковать. Жили, как раньше, все вместе. И только через несколько недель мальчики признались: их поймали практически сразу же на границе. На допросе они рассказали военным, где жили всё это время, и те сказали: если убьете их (речь шла обо мне, моем отце и моем муже), простим дезертирство и не посадим. Ребятам дали оружие, и они вернулись к нам с заданием. Но выполнить его не смогли и обо всём нам рассказали. Это была совершенно чудовищная история, которая нас всех глубоко ранила. Всего на нас с отцом покушались трижды. Третьего покушения папа не пережил.
14 февраля 2008 года Падох Ман Ша Лах Фан, генеральный секретарь Каренского национального союза, был убит в своем маленьком доме на границе. „
Двое вооруженных мужчин с корзинами фруктов, которые они будто бы несли ему в подарок, подошли близко, достали оружие и сделали два смертельных выстрела в грудь.
Преступление было совершено на территории Таиланда, после чего киллеры быстро перешли границу с Мьянмой. Конечно, родные связывались с властями Таиланда, но те уже ничего не смогли сделать. Дочь убеждена, что за убийством стоит военная разведка Мьянмы.
У Зои были надежды на изменение ситуации в стране и на расследование преступления, когда к власти пришло гражданское правительство во главе с освобожденной в 2010 году из-под домашнего ареста Аун Сан Су Чжи. Ее сыну тогда разрешили въезд в страну для встречи с матерью, а в 2016 году Аун Сан Су Чжи стала государственным советником, что соответствует должности премьер-министра, — после того как Национальная лига за демократию выиграла парламентские выборы.
Зоя надеялась на перемены и в 2017 году обратилась за разрешением на въезд в страну — много лет она не могла увидеть родственников и не поддерживала с ними никаких связей, чтобы не навредить: в свое время, еще до ее рождения, военные искали в деревне ее мать и, не найдя, арестовали дядю. Брат матери тогда провел в тюрьме два года. Но в 2017 году, когда гражданское правительство возглавила лауреат Нобелевской премии мира, бывшая политзаключенная Аун Сан Су Чжи, казалось, что перемены возможны. Тем не менее Зоя Фан получила отказ во въезде в родную страну.
— К сожалению, реформы, на которые все возлагали надежды, оказались фальшивыми, — говорит Зоя. — Для этнических меньшинств, которые никогда не имели настоящего мира, ничего не изменилось. Для этнического большинства — бирманцев — в то время существовала некоторая относительно безопасная и свободная обстановка, но для всех остальных — каренов, шанов, араканцев, рохинджа — конфликт только усилился. Бирманские военные продолжали атаковать этнические меньшинства. А гражданское правительство во главе с Аун Сан Су Чжи, как и военные, блокировало гуманитарную помощь в разных этнических районах. В результате люди погибали из-за отсутствия доступа к международной помощи. Так что для одних жителей страны это был мирный и прогрессивный период. Но для многих других это был кошмар. Например, в 2017 году бирманские военные совершили геноцид в западной части Бирмы против меньшинства рохинджа. Затем они напали на мирных жителей на севере, в штате Шан и в штате Рахкай. Так что, по сути, у нас никогда не было настоящего мира.
Геноцид рохинджа привел к краху репутации Аун Сан Су Чжи. Она не осудила геноцид вопреки призывам международных организаций, а лишь отмахнулась фразой: «Покажите мне хоть одну страну без нарушений прав человека». Ее лишили почетного гражданства Канады и Парижа. Вашингтонский музей Холокоста лишил ее премии Эли Визеля. А в 2021 году в Мьянме произошел очередной военный переворот, и страной снова начали управлять генералы. Аун Сан Су Чжи вновь была арестована и приговорена в общей сложности к 27 годам лишения свободы. Она отбывает наказание, а террору в отношении меньшинств по-прежнему не видно конца.
Страна как большой скам-центр
Парадоксально, но факт: если Мьянма и попадает в заголовки новостей, то не в связи с геноцидом, убийствами, атаками военных на мирное население, кризисами беженцев. Обычно это сообщения о пропавших людях, которые едут на заработки в Таиланд или Китай и оказываются в скам-центрах Мьянмы: сотрудники этих нелегальных организаций обманом заманивают к себе иностранцев, предлагая работу, а потом вынуждают их заниматься интернет-мошенничеством.
Прошлой осенью белоруску Веру Кравцову нашли в Мьянме мертвой — смерть носила криминальный характер. Россиянке Дашиме Очирнимаевой повезло больше — ее смогли освободить из рабства дипломаты. В этом году из рабства в Мьянме освободили казахского айтишника Сакена Кабибуллу — деньги на выкуп собрала семья. И таких случаев много. Схема везде одна: приглашение на работу в тайскую или китайскую компанию, полет в Бангкок, а оттуда — в Мьянму, где приходится работать за миску риса в скам-центре.
— За всеми этими мошенническими центрами стоят бирманские военные, — говорит Зоя Фан. — Они используют разные группировки: например, пограничную службу и другие военные подразделения. Скам-центры создаются совместно с китайскими преступными группировками. Военные получают огромные деньги от мошеннического бизнеса, и их тоже используют для покупки оружия. „
Очень больно видеть, как молодежь из разных стран заманивают в эти мошеннические центры, заставляя потом обманывать людей по всему миру. Многих из этих молодых людей, ставших рабами, пытают, избивают, если у них что-то не получается.
И если бы не военная «крыша», со скам-центрами можно было бы бороться. Сейчас это делают только силы сопротивления, в том числе Каренский национальный союз. К примеру, совсем недавно они атаковали один район и освободили множество иностранцев, оказавшихся там разными путями. Однако без международной поддержки силам сопротивления очень сложно справляться с этим, поскольку необходимо позаботиться об освобожденных людях и обеспечить их безопасность. Скам-индустрия угрожает всему региону — к примеру, такие же центры уже появились в Камбодже.
Об этом говорят, потому что в скам-центры попадают иностранцы. Только благодаря этому Мьянма и появляется в заголовках новостей. Авиаудары армии по мирному населению, растущее количество беженцев на границах с Таиландом и Бангладешем на фоне сокращения гуманитарной помощи, заминированные джунгли, насильственная вербовка детей в солдаты — к этому мир как будто бы и привык. Но не Зоя. Но не миллионы таких же, как она, мечтающих вернуться домой.
Сейчас главное для Зои — добиться прекращения поставок в Мьянму авиационного топлива. Она рассказывает про недавний доклад Amnesty International, в котором речь идет именно об импорте авиатоплива, несмотря на санкции. Цепочки обхода санкций длинные, последнее звено на пути в Мьянму — Вьетнам. Именно это топливо армия использует для бомбардировок мирного населения. «Мы должны разорвать эти цепочки», — говорит Зоя.
Ее голос становится мягким, только когда она вспоминает детство в джунглях, игры в реке, цветы и горы. Она хочет туда вернуться. Не в детство, нет — домой. Туда, где остались родственники. Туда, откуда пришлось бежать. Но пока не может — не зря же папа молился самому большому дереву, чтобы девочка помогла освободить его народ.