Любая война приносит не только разрушения, но оставляет глубокие психологические травмы, которые еще долго влияют на общество. За более чем четыре года так называемой «СВО» с фронта вернулись десятки тысяч бывших солдат с серьезно подорванным психическим здоровьем. Многие из них страдают ПТСР — посттравматическим стрессовым расстройством. Это состояние может проявляться тревогой, страхом, постоянным напряжением, а главное — агрессией по отношению к окружающим. По данным «Новой газеты Европа», ветераны в 2,5 раза чаще совершают убийства и в два раза чаще — преступления, связанные с нанесением тяжелого вреда, чем российские мужчины в целом. На данный момент в России нет эффективного решения этой проблемы: не хватает специалистов-психологов, отсутствуют системные программы помощи таким пациентам, а сами участники «СВО» зачастую предпочитают алкоголь профессиональной поддержке врачей. Рустам Александер рассказывает, как 80 лет назад с похожей ситуацией пытались справиться Советские психиатры.
В Великой Отечественной войне участвовали десятки миллионов человек, многие их которых вернулись домой с психологическими травмами. Советские психиатры это понимали, но с оказанием помощи фронтовикам возникали серьезные трудности. Во-первых, существовало фактическое табу на публичное обсуждение и признание травм войны — как физических, так и психологических. Во-вторых, психиатрическая инфраструктура понесла значительный урон: многие госпитали были разрушены или перепрофилированы под другие государственные нужды. В-третьих, даже в тех учреждениях, где помощь формально оказывалась, остро не хватало персонала и медикаментов, и все они были переполнены.
Уже в 1943 году советские психиатры отмечали масштаб проблемы: около 55% новых пациентов получили на фронте различные черепно-мозговые травмы, а ещё 30% страдали неврозами. Психиатры опасались, что нервная система солдат после таких травм становилась настолько ослабленной, что даже незначительный стресс мог вызвать у них истерические реакции и неврозы. Специалисты также замечали в своих научных статьях, что война приводила к изменению личности бывших солдат — так называемой «посттравматической психопатизации». У многих вернувшихся с фронта менялся характер, наблюдались истерические припадки, депрессия и параноидальные состояния.
Сами солдаты избегали обращения в диспансеры из-за стыда и стигмы, связанных с возможным психиатрическим диагнозом. Один доктор даже признавался коллегам в том, что специально использовал термин «реактивный психоз» вместо «психогенного невроза» в общении со своими пациентами, поскольку боялся их обидеть.
В 1944–1945 годах известный советский психиатр Василий Гиляровский писал в своих статьях о новом состоянии, которое он называл «нервной демобилизацией»: врач считал, что оно будет долгое время наблюдаться у вернувшихся с фронта солдат, а также в принципе у советских людей, переживших войну. Гиляровский объяснял, что во время войны люди жили чувством высшей цели — победы, и именно это давало им силу «мобилизовать внутренние ресурсы» и продолжать идти вперёд, несмотря на постоянное физическое и психическое напряжение. Но когда война закончилась и внешняя угроза в виде фашистской Германии была устранена, потребность в мобилизации психических и физических сил также отпала.
«Под синдромом нервной демобилизации, — писал Гиляровский в 1946 году, — мы понимаем тяжелые формы нервного расстройства, которые проявляются не сразу, не в момент психотравмирующих воздействий, а позднее, когда обстановка улучшается и уже не требует прежнего напряжения…» Иными словами, „
нервная система, мобилизованная в условиях объективной опасности, в послевоенный период — при отсутствии прежней угрозы — продолжала функционировать в режиме предельного напряжения,
что приводило к развитию психических расстройств.
Проблема была серьезной и, по мнению специалиста, требовала государственного участия. Гиляровский даже предложил Минздраву ввести должность штатного психиатра в каждой крупной советской больнице. Многие врачи, замечал Гиляровский, даже не задумывались о том, что причина различных, на первый взгляд чисто «телесных» болезней, которые они наблюдали у пациентов, крылись именно в психике.
Гиляровский подчеркивал, что глубокая психологическая травма, которую испытали советские люди во время войны, приводила не к депрессии, а трансформировалась в телесные расстройства. Присутствие по крайней мере одного психиатра в каждой больнице могло помочь врачам общего профиля распознать такие расстройства. Однако воплощение идеи Гиляровского было не таким простым: многие врачи общего профиля воспринимали психиатров как специалистов, пациентами которых являлись лишь «сумасшедшие», и не считали нужным направлять к ним пациентов.
Некоторые коллеги Гиляровского предлагали куда более утопические подходы к улучшению подорванного ментального здоровья советских людей. Так, один из врачей писал в 1948 году, что „
психиатры должны принимать активное участие в проектировании нового жилья после войны, так как правильно организованное жилищное пространство могло помочь советским гражданам преодолеть тоску по погибшим родственникам и друзьям,
пережить болезни, забыть о постоянных эвакуациях и в конце концов вернуться к счастливой и психически здоровой жизни.
Он даже давал конкретные рекомендации: здания не должны быть слишком высокими, а в квартиры могла заселиться только одна семья. Сами квартиры должны быть светлыми, просторными и тихими, чтобы человек мог переключить «мысли, чувства и волю». Жилые здания нужно было строить поближе к природе, так как она оказывала глубокое «психогигиеническое воздействие». В идеале каждая квартира должна была иметь окна на «берега рек, леса, луга», а у каждой семьи должен был быть собственный участок земли, где можно было дышать свежим воздухом и заниматься легким физическим трудом. Если же у квартиры не было такой прилегающей земли, то она считалась неполноценной. Конечно, такой план по ментальному оздоровлению советских граждан был неосуществим, тем более в послевоенное время. Многие тысячи людей всё еще жили в землянках и ютились в коммуналках.
По мнению советских психиатров конца 1940-х годов, прогнозы Гиляровского о массовом всплеске невротических расстройств в послевоенном СССР не сбылись. Действительно, в это время не регистрировалось большого числа чисто психических заболеваний в стране, однако это скорее объяснялось стигмой вокруг психиатрического диагноза: врачи не спешили его ставить. Скорее всего, как писал Гиляровский, психические травмы трансформировались в «телесные» заболевания, и многие пытались справляться с травмами самостоятельно. Так, психиатры отмечали у бывших солдат «патологическое влечение к алкоголю». В своем отчете министерство здравоохранения РСФСР в 1950 года указывало, что алкоголизм и наркомания стали одними из ведущих психиатрических проблем в республике. Что касается проблемы психического здоровья ветеранов войны, то она окончательно перестала обсуждаться советскими психиатрами к середине 1950х годов.

У жителей Новосибирской области массово изымают скот и уничтожают его. Коров сотнями сжигают на территориях сёл. Местным жителям чиновники ничего не говорят — только ссылаются на некую особо опасную болезнь. Доведенные до отчаяния, некоторые даже начали самостоятельно забивать свой скот, чтобы не отдавать его на сожжение чиновникам. Многие активно протестуют — местная полиция штрафует участников акций, а местная власть пытается их запугать. В соцсетях некоторые сравнивают происходящее с коллективизацией и раскулачиванием 30-х годов. Историк Рустам Александер вспоминает, как выглядело противостояние чиновников и крестьян почти век назад.
Зимой 1929–1930 советская власть начала так называемую «коллективизацию» в деревнях. Сельские жители, которые до этого имели свою землю, коров и лошадей и могли работать на себя, теперь должны были объединить земли и скот в одно общее коллективное хозяйство (колхоз) и отдавать государству урожай за номинальную стоимость. Так государство надеялось увеличить размеры хлебозаготовок и решить проблему с перебоями зерна. Чиновники обещали крестьянам, что при коллективном ведении хозяйства урожайность повысится. Но крестьяне воспринимали коллективизацию как попытку эксплуатации, ведь работать на себя было куда выгоднее. Практически параллельно с этим государство развернуло кампанию по «раскулачиванию» — изъятию имущества у зажиточных крестьян и отправке их в ссылку.
Четких инструкций по проведению коллективизации у чиновников на местах не было. Привлекались работники районных и сельских советов, городские коммунисты и комсомольцы, а также рабочие и студенты, которые направлялись в деревню. Все эти люди не имели местных связей и поэтому могли проводить коллективизацию более эффективно и строго. Но многие из них ничего не смыслили в сельском хозяйстве.
Представители власти проводили в деревнях специальные собрания, на которых крестьян нужно было любым способом заставить расписаться под документами на согласие о передаче хозяйства — земель и скота — государству: для советской власти было важно, чтобы процесс казался «демократическим». Многие крестьяне относились к этому скептически и делали все, чтобы срывать подобные мероприятия.
Так, на одно из собраний в момент начала подписей ворвались пожилые женщины, распевающие «Христос воскрес!». Кто-нибудь прибегал с известием, что в соседней деревне пожар, и нужно было бежать его тушить. Иногда на собрание по коллективизации забегали дети с криками: «Дяденька, дяденька, вашу лошадь угнали!» Все это, конечно, срывало сбор подписей. Некоторые протесты принимали совсем неожиданные формы. Так, в одной из областей, где представители власти ходили от дома к дому, описывая имущество крестьян, передаваемое государству, одна женщина встретила чиновников совершенно голой со словами: «Ну-ка, описывайте».
Позиция властей стремительно ужесточилась: сельским жителям прямо заявляли, что те, кто отказывается вступать в колхоз, будут объявлены «кулаками», их имущество конфискуют, а самих отправят в ссылку. Так, один чиновник на Урале объезжал деревни в сопровождении начальника милиции и говорил: «Кто в колхоз — записывайся у меня, кто не хочет — у начальника милиции». Двенадцать человек, отказавшихся вступать, были тут же арестованы. Нередко коллективизаторы размахивали револьверами, угрожая застрелить сопротивляющихся крестьян. Иногда они приходили в деревни с оркестром: если крестьянин соглашался вступить в колхоз, звучал бравурный марш, а в случае отказа — похоронный. Широко применялись и другие формы давления: крестьян вызывали по ночам в сельсоветы, где их могли удерживать по несколько дней и подвергать избиениям.
Несмотря на попытки представить вступление в колхозы как добровольную и даже «демократическую» процедуру — с формальным сбором подписей, — на практике всё сопровождалось произволом. Лошадей и коров отбирали без предупреждения. Одна крестьянка вспоминала: «Я пошла… за керосином, вернулась домой, а корову за это время уже увели». Представители власти срывали замки с хлевов и уводили скот силой.
Когда государственные уполномоченные начали массово изымать у крестьян лошадей, коров, свиней и овец, объявляя их государственной собственностью, многие крестьяне перешли к отчаянным действиям. Не желая отдавать скот, они сами его забивали. Забой скота стал одной из наиболее распространенных форм протеста против коллективизации. Так, в Центрально-Черноземной области только за первые три месяца 1930 года было уничтожено около 25% крупного рогатого скота, 53% свиней, 55% овец и 40% птицы. При этом крестьяне нередко сами понимали, что конфискованные животные, скорее всего, погибнут из-за неумелого и небрежного ухода в колхозах.
9 января 1930 года в газете «Правда» появилась статья: «Отпор маневрам классового врага! Сохранить скот для колхозов». В тексте говорилось: «Кулак в ответ на бурное колхозное движение… развернул бешеную агитацию на истребление скота… „
В ряде округов и районов обнаружены тайные бойни, на которых Госторг и Кожтрест, обходя законы, убивают скот. Городские рынки буквально завалены свежими тушами мяса, которое часто сбываются за бесценок. Положение очень тревожное».
Жесткий и решительный отпор со стороны сельских жителей попыткам забрать их имущество в колхоз вначале заставил власть с ними считаться. 2 марта 1930 года газета «Правда» выпустила статью Сталина «Головокружение от успехов», в которой генсек перекладывал всю ответственность за чрезмерно жесткое проведение коллективизации в деревнях на местных руководителей.
Статья Сталина ошарашила чиновников, которые проводили коллективизацию, — для многих из них это было откровенным предательством. Так, один из партийных секретарей в Поволжье, прочитав статью Сталина, с горя напился и в сердцах изорвал его портрет. Кампания по коллективизации была на время остановлена, а некоторые чиновники на местах осуждены.
Крестьяне были рады: многие из них подумали, что статья Сталина — это официальное разрешение на выход из колхозов. В последующие недели миллионы крестьян забрали свои подписи из списков. Однако государство не собиралось никого отпускать: раскулачивание продолжалось, и вскоре коллективизация была возобновлена — как сегодня хорошо известно историкам, ценой огромных человеческих жертв и миллионов разрушенных судеб.
По материалам: Шейла Фицпатрик, «Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня» (Москва: Росспэн, 2001).

В начале марта глава СК Александр Бастрыкин предложил в качестве наказания коррупционеров ввести полную конфискацию их имущества. Это предложение, конечно, навевает воспоминания о советском прошлом. Несмотря на официальный нарратив советской власти о том, что все равны и должны беззаветно трудиться на благо общества, многие представители элиты вели совершенно иной образ жизни. Громкие дела против чиновников, обвиненных в коррупции, нередко заканчивались конфискацией имущества — в основном того, что было накоплено в результате коррупционной деятельности.
12 ноября 1980 года, на закате брежневской эпохи, «Литературная газета» опубликовала большой материал о Вячеславе Александровиче Воронкове — председателе Сочинского городского исполкома, которого обвиняли в коррупции. Корреспондент подробно рассказывал, как работала коррупция в советском обществе, на примере этого чиновника.
Воронков вступил в должность в 1971 году. Когда он в первый день работы зашел в свой кабинет, на большом полированном столе, среди папок и документов, его уже ждал пакет, красиво перевязанный цветной лентой. На нём было написано: «От чистого сердца». «Поклонники» чиновника прислали ему набор коньяков, чтобы он мог отметить вступление в должность.
В тот первый день, когда Воронков вернулся домой, его ждали новые подарки от других, как выражался корреспондент, «поклонников»: корзина с деликатесами и корзина с цветами. «На доброе здоровье», — писал «поставщик фруктов» (видимо, имелся в виду местный поставщик), организовавший этот подарок. «Всей душой с вами», — было написано на второй корзине, присланной поставщиком цветов.
Когда Воронков отправился в Москву по своему первому служебному делу, вслед за ним «ринулся продавец Бондаренко». Он привез чиновнику в Москву деликатесы, чтобы, как иронично заметил корреспондент «Литературной газеты», «вдали от родного дома мэр ненароком не отощал». Бондаренко также нередко передавал Воронкову пачки купюр — «на карманные нужды». Забота Бондаренко принесла плоды: сначала его назначили директором магазина, а затем — директором оптовой базы.
Вскоре Воронков начал благодарить и других своих «поклонников». Одному директору магазина он, например, выделил квартиру вне очереди — тот тоже регулярно присылал ему алкоголь и деликатесы. Во время допросов Воронков рассказывал:

«Бывало, сидишь дома у камина, отдыхаешь… вдруг раздается звонок кого-нибудь из знакомых: “Разрешите нанести визит?” Я разрешал. Он вскоре появлялся со свертком, заносил его на кухню, потом мы беседовали. Изложив просьбу, уходил. После его ухода я замечал, что он оставил еще и конверт. Я обычно смотрел, что там есть. Всё это было неожиданно для меня. Суммы были разные…»
Так Воронков постепенно накопил множество подарков и значительные суммы денег.
При обысках в доме Воронкова обнаружили металлический ящик, вмурованный в пол, где хранились сберкнижки и украшения. Но это были не единственные тайники. Списки и фотографии его имущества заняли полтома: среди изъятого оказались золотые перстни с бриллиантами, бусы, браслеты, серьги, часы — вещи, цена которых поражала воображение.
Следователи хотели не только наказать Воронкова, но и конфисковать всё, что он накопил за эти годы. Корреспондент газеты поражался, что даже в момент, когда Воронкову, казалось бы, следовало «подумать о бездарно растоптанной жизни», он переживал лишь о «золотишке, которое уплыло из рук».
Действительно, Воронков и его бывшая жена отчаянно пытались вернуть хотя бы часть из длинного списка изъятого имущества. Так, Воронковы просили следствие вернуть «кольцо с бриллиантами стоимостью в три тысячи рублей», которое, по их словам, жене подарили родители самого Воронкова. Пара также просила исключить из описи золотой браслет и серьги с бриллиантами, которые, как утверждалось, были получены в подарок от родственников.
Однако ни одна из этих просьб не была удовлетворена. В итоге Воронкова приговорили к 13 годам лишения свободы и конфисковали всё его имущество, даже то, которое он пытался скрыть. Например, автомобиль «Форд», который он купил тайно и впоследствии оформил на подставное лицо.
Самое громкое коррупционное дело против советских чиновников с конфискацией имущества произошло уже после Брежнева, во время перестройки. 14 января 1987 года заместитель министра внутренних дел Юрий Чурбанов был арестован по обвинению в коррупции. Это был не просто высокопоставленный чиновника, а зять покойного генсека Брежнева.
В начале своего карьерного пути Чурбанов был мелким чиновником в Министерстве внутренних дел. Жизнь Чурбанова резко изменилась, когда в 1971 году в одном из московских ресторанов он познакомился с 41-летней дочерью Брежнева Галиной. Чурбанов пригласил Галину на танец, а спустя некоторое время она сама позвала его на свидание. Через неделю бурного романа Галина привезла его домой знакомиться с папой. Брежнев, который к тому времени уже устал от любовных похождений дочери, выбор Галины одобрил.
После этого качество жизнь Чурбанова кардинально улучшилось — и в самую лучшую сторону. На его обеденном столе можно было найти свежего лосося из Шотландии, золотую икру из Каспийского моря, вина из Франции, Италии и даже Австралии. Интерьеры его московской квартиры, загородной дачи, а также дома на берегу моря, как выражался один советский чиновник, «просто не поддавались описанию». Когда Чурбанов путешествовал по Советскому Союзу, то обычно делал это в частных самолетах, лимузинах, в сопровождении колонн мотоциклетной полиции.
Прокуроры утверждали, что Чурбанов обеспечивал защиту так называемой «хлопковой мафии» в Узбекистане, где за одно десятилетие было похищено около 6.5 миллиардов долларов. Чурбанова также признали виновным в том, что он присвоил 10 000 рублей (16 500 долларов по тому курсу) министерства внутренних дел для строительства погреба на своей даче.
Приговор 52-летнему Чурбанову и шести другим обвиняемым — высокопоставленным чиновникам — был вынесен в декабре 1988. Всё их имущество было конфисковано. По советскому законодательству, за преступления Чурбанова ему грозила смертная казнь, но прокуратура не настаивала на высшей мере, так как Чурбанов сотрудничал со следствием. В июле 1993 года Чурбанов был помилован указом Ельцина.

Россия активно работает по продвижению образа «дружественной великой державы» на Африканском континенте — в том числе, при помощи масштабной экспансии российской православной церкви, которая с 2022-го до 2025-го расширила свое присутствиекак минимум до 34 африканских стран. Российские власти пытаются привлекать африканцев к работе на оборонных предприятиях и даже к участию в войне с Украиной.
В 1960-е годы, когда африканские страны одна за другой получали независимость, СССР спешил наладить с ними дружественные отношения и распространить свое влияние на континенте. Это делалось через продвижение советского образования: африканских студентов активно приглашали учиться в СССР. Внешне такое приглашение выглядело заманчиво: дружба народов, международная солидарность, престижное образование в стране-оплоте коммунизма и социальные лифты. Но реальность часто оказывалась куда менее радужной.
Когда в конце 1950-х уроженец Уганды Эверест Мулекезиполучил стипендию на шесть лет обучения в МГУ, он был уверен, что Советский Союз совершенно искренне хочет помочь ему и другим африканцам «получить знания и выковать свою свободную судьбу». Но когда он прибыл в Москву в октябре 1959 года, его иллюзии начали очень быстро разваливаться. Во-первых, „
его очень сильно удивили жилищные условия: маленькая комната в общежитии, которую ему предстояло делить с двумя другими студентами — «специально отобранными» русскими.
Горячую воду в общежитии включали всего раз в неделю, по средам, с пяти до одиннадцати вечера.
Но больше всего его возмутило то, что советские пропагандисты активно «промывали мозги» африканским студентам коммунистической пропагандой. Со временем это даже заставило некоторых африканских студентов искать способ покинуть СССР. В октябре 1960 Мулекези тоже удалось уехать, и он продолжил обучение в США.
Помимо «промывания мозгов» и плохих жилищных условий, африканские студенты сталкивались с другими серьезными проблемами: ограничениями на передвижения по территории страны, запретами на создание национальных и этнических студенческих объединений и даже запретами на встречи и общение с русскими девушками. Но главной проблемой был расизм.
В декабре 1963 года в Ховрино было найдено тело 29-летнего студента-медика Эдмонда Асаре-Аддо из Ганы. Согласно сообщению ТАСС, на теле Эдмонда не было следов насильственной смерти, а врачи якобы нашли в его крови следы алкоголя — была выдвинута версия, что он напился и просто замерз в снегу. Но присутствовавшие на вскрытии два ганских студента-медика сообщили, что на руках и коленях мужчины были синяки, а под подбородком — рана. Другие студенты рассказывали, что „
Эдмонд собирался жениться на русской девушке, но ее друзья и родители возражали против брака. Студенты подозревали, что Эдмонда могли убить, чтобы предотвратить свадьбу.
Слухи о том, что Эдмонда убили на почве расовой неприязни, разгневали африканских студентов в Москве. Около 500 молодых людей и несколько девушек устроили протестную демонстрацию, надеясь пройти аж до Кремля. Как отмечает историк Максим Матусевич, марш африканцев был первой несанкционированной демонстрацией в СССР с 1927 года — тогда сторонники Троцкого протестовали против его отстранения от руководства страной. Студенты несли плакаты «Прекратите убивать африканцев», выкрикивая лозунги на английском и французском.
Акцию разогнали, после чего министр образования СССР Вячеслав Елютин принял около ста ее участников в своем кабинете неподалеку от Кремля. На протяжении двух часов студенты требовали расследования смерти Эдмонда, а также рассказывали министру, что постоянно чувствуют угрозу своей собственной безопасности. «Африканских студентов избивают каждый день», — говорил один африканец. «Советская милиция ничего не делает, чтобы помочь африканцам, если на них нападают», — говорил другой.
Африканская пресса также возмущалась тем, как обращались с африканскими студентами в СССР. Одна газета писала: «Почему наши студенты недавно протестовали в Москве? Разве не потому, что… наших ребят оскорбляли и нападали на них в трамваях, на улицах, в ресторанах и практически во всех общественных местах? Не потому ли, что наши студенты устали от лицемерия коммунизма и советской системы?»
Несмотря на скандал, студенты продолжали ехать в СССР на учебу, но напряжение между ними и советскими гражданами становилось еще сильнее. В середине 1960-х 800 африканских студентов объявили недельную забастовку — в знак протеста против отчисления двадцатитрехлетней учащейся из Чехословакии за брак с нигерийским однокурсником. Примерно в это же время во Львове пьяный русский студент напал с зубилом на спавшего в общежитии нигерийского студента. Сделал он это потому, что был взбешен успехами африканца среди русских и украинских девушек. Инцидент тут же перерос в массовую драку с участием других нигерийских студентов. В итоге трое из них были отчислены за нападение и «избиение советского гражданина».
Было и много культурных расхождений. Как вспоминал один африканский студент из МГУ, в СССР не было „
«ни машин, ни кафе, ни хорошей одежды или еды, в магазинах — почти ничего, что можно было бы купить или хотя бы рассмотреть; ни ярких красок, чтобы разогнать сырую московскую серость».
В советско-африканской «дружбе» того времени изначально было много несовместимого — в том числе на идеологическом уровне. Африканцы приезжали из стран, где полным ходом шла деколонизация и кипели политические споры. В отличие от своих советских товарищей, они не боялись открыто выражать недовольство. Многие фактически становились проводниками инакомыслия: они привносили в СССР иной, более космополитичный образ жизни и взгляд на мир. У них было больше свободы передвижения (по крайней мере, за пределами СССР), больше пространства для самовыражения, а нередко и больше денег. В итоге, сталкиваясь в советской реальностью, многие разочаровывались.
По материалам: Maxim Matusevich, “Expanding the boundaries of the Black Atlantic beyond the Iron Curtain: African Students Encounter the Soviet Union”.

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

МИД недавно предложил расширить наказание за несообщение о втором гражданстве или виде на жительство, вплоть до уголовной ответственности. На сегодняшний день такая ответственность уже может наступить, если человек не сообщил об этом факте по прибытии в Россию. Всё это — не новая риторика.
Такое радикальное законодательство транслирует вполне ясный месседж: гражданство трактуется как символ абсолютной и неделимой лояльности государству. Власть стремится заранее обозначить «потенциальных предателей» и провести пусть и условные, но принципиальные границы — по факту наличия двойного гражданства. В СССР эти границы были буквальными: выезд за пределы страны был жестко ограничен. Сегодня Кремль пытается воспроизвести ту же логику «свой – чужой», некогда обеспеченную тотальным контролем над границами, адаптируя ее к иному миру, где физически закрыть страну уже не так-то просто.
В СССР двойное гражданство на законодательном уровне было запрещено. Так, в статье 8 советского закона «О гражданстве» прямо говорилось: «За лицом, являющимся гражданином СССР, не признается принадлежность к гражданству иностранного государства». Однако это не означало, что граждане СССР не хотели и не стремились быть гражданами другой страны.
В СССР границы были реальными. Просто уехать и жить на Западе было невозможно. Выход из советского гражданства и приобретение другого был процессом сложным, болезненным и рискованным. „
Для советских властей вопрос гражданства был принципиальным: это был не просто паспорт, а символ абсолютной лояльности государству.
Те, кто отказывался от советского гражданства и надеялся получить другое, рисковали очень многим.
Одним из самых известных таких случаев стал Рудольф Нуреев — восходящая звезда балетной труппы Кировского театра (ныне Мариинского), одной из главных «витрин» советской культурной дипломатии. В июне 1961 года его труппа завершила гастроли в Париже. 16 июня, готовясь к вылету обратно в СССР, Нуреев отошел от группы и заявил, что остается во Франции. Сотрудники французской службы безопасности взяли его под защиту, после чего он попросил политическое убежище. По возвращении в СССР артисты труппы заклеймили его как «невозвращенца», а в январе 1962 года Нуреева заочно приговорили к семи годам колонии за измену Родине.
Нуреев был не единственным таким «предателем». Многие советские граждане оставались на Западе — хотя зачастую без столь драматичных обстоятельств. Так, советский артист балета Михаил Барышников решил остаться в Канаде в 1974 году во время гастролей. Советский шахматист Виктор Корчной в 1976 году, находясь на турнире в Амстердаме, также отказался возвращаться в СССР. Позднее он вспоминал, что отказаться от возвращения ему предлагали еще в 1966 году, но тогда он не решился и впоследствии сожалел, говоря, что потерял десять лет жизни.
Были в СССР и те, кто, оставаясь внутри страны, пытался высвободиться из цепкой хватки советского гражданства, прося разрешения на выезд. В 1967 году Израиль одержал победу в Шестидневной войне над региональными противниками, пользовавшимися поддержкой СССР. До войны нескольким тысячам советских евреев удалось выехать в Израиль. После войны СССР фактически прекратил разрешать эмиграцию, однако в сентябре 1968 года выезд был возобновлен — во многом по пропагандистским и разведывательным соображениям.
Советские евреи, полагая, что смогут воспользоваться этим окном возможностей, писали напрямую советским властям. Так, 25-летний Натан Щаранский, сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института по переработке нефти, подал соответствующее прошение в начале 1970-х, но получил отказ. Его уволили с работы, а устроиться на другую было крайне сложно, и в итоге он был вынужден зарабатывать репетиторством. Правозащитница Ида Нудель, занимавшаяся защитой прав советских евреев, также подала заявление на выезд в Израиль в 1971 году. В 1972 году ей, как и многим другим, было отказано.
Еврейские «отказники» впоследствии активно участвовали в подпольном движении. За участие в нём Щаранского в 1977 году арестовали по обвинению в измене Родине. Нудель также столкнулась с тяжелыми последствиями: в 1978 году ее арестовали и приговорили к четырем годам ссылки за «злостное хулиганство» — поводом стал плакат с требованием разрешить ей выезд в Израиль, вывешенный в окне ее квартиры.
Некоторые еврейские «отказники» шли на отчаянные шаги. Так, участники Ленинградской еврейской организации в конце 1960-х годов разработали план захвата советского самолета с целью бегства за границу. „
Предполагалось под видом пассажиров прибыть в город Приозерск Ленинградской области, захватить самолет Ан-2, отстранить пилотов от управления и на малой высоте пересечь советско-финскую границу,
чтобы приземлиться в Швеции и сдаться властям. Однако участники акции были арестованы КГБ. Организаторов первоначально приговорили к смертной казни, но после масштабных международных протестов и вмешательства, в том числе президента США Ричарда Никсона, приговор был смягчен до пятнадцати лет лишения свободы.
Вплоть до конца 1980-х годов отказ от советского гражданства осуществлялся исключительно под контролем государства — в порядке особого рассмотрения. Лишь закон «О гражданстве» 1990 года закрепил возможность инициативного отказа от гражданства. Так, статья 21 гласила: «Выход из гражданства СССР разрешается по ходатайству лица в порядке, установленном настоящим законом».
Новая инициатива МИДа, разумеется, формально не запрещает российским гражданам отказываться от гражданства. Однако она вновь усиливает его токсичность — прежде всего внутреннюю, которая и без того давно существовала. Эта внутренняя токсичность проявляется в многочисленных преследованиях по самым разным и вполне законным (с точки зрения правового государства) поводам: от административных дел и уголовных статей с размытыми формулировками до давления за публичные высказывания, контакты с «нежелательными» организациями или сам факт нахождения за границей.
Теперь к этому добавляется еще один уровень риска — подозрение в нелояльности лишь по факту наличия другого гражданства или вида на жительство. В этой логике двойное гражданство перестает быть просто юридическим статусом и начинает восприниматься как потенциальное доказательство измены. При этом под действие этой логики неизбежно попадают и многие аполитичные люди, которые уже научились принимать Россию «такой, какая она есть», пока это не лишает их возможности пользоваться благами западной жизни: свободно путешествовать, учиться, работать или даже жить за границей, опираясь на иностранные документы.