Таня и Ваня познакомились возле суда почти полвека назад. Судили Юрия Орлова — физика, правозащитника, диссидента, основателя и первого руководителя Московской Хельсинкской группы. Таня держала в руках увесистый портфель, Ваня предложил помочь. Девушка отказалась со словами: «Свою “семидесятую” ношу с собой». «Семидесятая» — статья 70 УК РСФСР, «антисоветская агитация и пропаганда» — спустя несколько лет догнала их обоих. Впереди были тюрьмы, лагеря, ссылка, разлука. А пока — встреча двух юных диссидентов, членов такой же юной Московской Хельсинкской группы (МХГ), пришедших в суд поддержать своего соратника. Впрочем, у обоих, несмотря на нежный возраст, уже был собственный опыт диссидентства.
11 подписей
Иван Ковалёв — сын Сергея Адамовича Ковалёва, одного из основателей советского правозащитного и диссидентского движения. Сергей Ковалёв был арестован в 1974 году и приговорен по той самой 70-й статье УК к семи годам лагерей и трем — ссылки. В наследство сыну Сергей Адамович оставил «Хронику текущих событий» — первый в СССР неподцензурный самиздатовский бюллетень, рассказывающий о нарушениях прав человека и преследовании инакомыслящих. В 1974 году 20-летний Иван стал заниматься «Хроникой», а спустя три года стал участником Московской Хельсинкской группы.
Татьяна Осипова — та самая девушка с портфелем — еще в 15-летнем возрасте демонстративно вышла из комсомола после введения советских войск в Чехословакию. Она думала, что теперь в Советском Союзе непременно должна появиться оппозиция, к которой она примкнет. В итоге примкнула к диссидентам, поскольку другой оппозиции в СССР не было. В МХГ Татьяна была секретарем.
Московская Хельсинкская группа была создана в Москве 12 мая 1976 года. Под первым документом — «Об образовании общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР» — 11 подписей: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Пётр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Юрий Орлов, Виталий Рубин, Анатолий (Натан) Щаранский. Это основатели МХГ.
МХГ появилась в СССР не просто как диссидентская организация: в 1975 году в Хельсинки был подписан Заключительный акт совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Его подписали 35 государств, в том числе СССР. Подписавшие Заключительный акт брали на себя обязательства соблюдать права и свободы человека, руководствуясь Уставом ООН и Всеобщей декларацией прав человека. Так что основатели МХГ создавали не подпольную диссидентскую организацию, а вполне открытую, которая брала бы на себя функции мониторинга и информирования государств, подписавших Заключительный акт, о том, как взятые СССР обязательства выполняются. После создания МХГ в течение года хельсинкские группы появились еще в Украинской, Литовской, Грузинской и Армянской ССР.
— Моя жена Таня как секретарь МХГ регулярно складывала подготовленные группой документы в конверты, шла на почту и отправляла в посольства всех стран, подписавших акт в Хельсинки, — рассказывает Иван Ковалёв. — Один из экземпляров отправлялся в Верховный Совет СССР. Разумеется, мы предполагали, что до посольств письма не дойдут, и дублировали передачу информации при личных встречах. Я параллельно занимался «Хроникой» и делал всякие неприятные для советской власти заявления по поводу своего отца. А еще в то время Кронид Любарский, уже лишенный советского гражданства и высланный из страны, делал свои «Вести из СССР». Расскажу, как он получал информацию. В оговоренное заранее время он звонил по заранее оговоренному номеру телефона. Там его ждал Слава Бахмин, который сообщал ему последние новости (Вячеслав Бахмин — правозащитник, диссидент, политзаключенный. — Прим. авт.). Кронид записывал, и получались «Вести из СССР». После ареста Славы эта обязанность перешла ко мне. Но еще до ареста он приходил в том числе и ко мне за информацией, и я стал ее записывать, чтобы это были не просто устные байки, а что-то удобоваримое. И из этих записей вырос такой «Бюллетень В». Я его так назвал, просто чтобы не было понятно, что это вообще означает. Эти записи использовались и для «Вестей» Кронида, и для «Хроники», и как сырой материал для Хельсинкской группы. То есть мало обработанная, но всё-таки на машинке напечатанная информация.
Кстати, до Московской Хельсинкской группы существовала Инициативная группа защиты прав человека в СССР — первая правозащитная организация. Туда входили Сергей Ковалёв, Татьяна Великанова, Наталья Горбаневская, Мустафа Джемилев и другие. И многие документы конца семидесятых были подписаны совместно: Московской Хельсинкской группой и Инициативной группой защиты прав человека. Так что правозащитное движение не было ограничено рамками одной или другой организации: диссиденты помогали друг другу и поддерживали друг друга. И с того момента, когда под первым документом МХГ были поставлены 11 подписей, группа начала обрастать людьми. В том числе — Татьяной Осиповой и Иваном Ковалёвым.
Общественная приемная на Второй Брестской
— Идея создания группы была отличной, — говорит Иван Ковалёв. — «Вы подписали соглашения в Хельсинки? Ну так слушайте теперь, как вы сами их нарушаете». А кроме того, наличие группы давало людям возможность прийти и пожаловаться. Кроме того, что Таня была секретарем группы, мы с ней выполняли функцию общественной приемной. К нам приходили и приезжали, рассказывали свои истории. Мы жили на 2-й Брестской, возле Белорусского вокзала. Люди знали, что идти нужно к нам. «Не квасом земля полита», как пел Галич.
Каким образом они узнавали адрес — трудно себе представить. Впрочем, Иван Ковалёв говорит, что это вовсе не так сложно. Хотя несколько раз в качестве эксперимента он пытался узнать в горсправке свой собственный адрес и получал ответ: «В адресной книге не числится». Так что адрес узнавали не через горсправку, а благодаря диссидентскому сарафанному радио. А когда узнавал один, он сообщал другим, и адрес квартиры у Белорусского вокзала распространялся по всей стране. Так работала и «Хроника текущих событий»: если вам есть что рассказать, не ищите редактора, расскажите всё тому, от кого получили экземпляр «Хроники», и информация пойдет по цепочке. Горизонтальные связи выстраивались быстро и эффективно. И даже письма доходили до адресатов.
К примеру, документ №4 «Сообщение о письмах граждан СССР, поступающих в МХГ» датирован июлем 1976 года: прошло всего три месяца после создания группы, а письма уже идут, причем не только из Москвы. Шмуль Бронфман из Одессы пишет о невозможности воссоединиться с семьей: отец-раввин и мать уехали в Израиль еще в 1970 году, потом братья и сестры. А семье Шмуля в выезде отказали, поскольку до 1970 года он работал на закрытом предприятии. Бронфман пишет о 15-метровой комнате без удобств, в которой его семья живет вшестером. О лейкозе его жены Раи, которой с каждым днем становится хуже. О чиновничьей фразе, брошенной во время обивания Шмулем порогов: «Советские люди родились в СССР и пусть умирают в СССР».
Евангельский христианин из Славянска Павел Ахтеров просит помочь не с выездом — с возможностью завершить научную работу. Он пишет о дискриминации. О том, как его называют идейным врагом. О том, как его, инженера-металлурга, работающего над диссертацией, уволили и взяли только забойщиком в шахту. О том, как держали в КГБ и требовали отречься от Бога.
Москвичка Полина Перцева рассказывает о своем отце, который во время войны попал в плен, а после освобождения перебрался в США и в 1959 году отыскал дочь, но ее не выпускают к отцу, потому что он — невозвращенец. Полина пишет, как замначальника ОВИРа (отдел виз и регистраций. — Прим. авт.) говорил, что она ответственна за дела отца и что таким, как она, выезд из СССР запрещен.
Уж если в шахтах Донбасса спустя пару месяцев после создания МХГ знали, что есть такая группа, куда нужно обращаться с жалобами на нарушение своих прав и свобод, можно себе представить, как работало в СССР диссидентское радио. Разумеется, в КГБ тоже хорошо знали, куда идти с обысками.
— Иногда доходило до курьезов, — вспоминает Иван Ковалёв. — У нас сидит посетитель, рассказывает свою историю, я печатаю на машинке. И тут приходят с обыском и забирают лист прямо из машинки. А еще мы хранили у себя некоторые продукты для Фонда помощи политзаключенным. Я работал в булочной и мог купить сразу много. И вот у нас стояла большая коробка с чаем и брикеты с бастурмой. Однажды к нам приехал Миша Макаренко из Сибири (Михаил Макаренко — диссидент, правозащитник, политзаключенный, в 1968 году был одним из организаторов концерта Александра Галича в Новосибирске. — Прим. авт.) и рассказал свою идею: поехать на Беломорканал, откопать там какие-нибудь кости (там же их много), привезти их в Москву и тихо закопать на Красной площади где-нибудь за Мавзолеем — будет могила неизвестного политзека. А на следующий день после Мишиного визита к нам приходят с обыском. Находят бастурму и записывают ее как «предметы серо-белого цвета, похожие на кости». Забрали на экспертизу, распробовали, потом вернули. Всё, кроме одного брикета.
«Пройдемте на посадку»
Всякий гражданин СССР, присоединяясь к правозащитному движению, знал, что начинается обратный отсчет. До ареста могут пройти годы, а могут и месяцы — как повезет. Московская Хельсинкская группа не успела просуществовать и года, когда арестовали ее руководителя, член-корреспондента Академии наук Армянской ССР Юрия Орлова, — 10 февраля 1977 года. Его приговорили по той статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») к семи годам лагерей и пяти годам ссылки.
За неделю до того, как Юрий Орлов оказался в Лефортово, был арестован Александр Гинзбург — журналист и один из 11 основателей МХГ. Для Гинзбурга это был уже третий арест. Приговор — восемь лет особого режима. Правда, отсидеть из третьего срока он успел два года: в 1979 году Гинзбурга и еще четверых политзаключенных обменяли на двух арестованных в США советских разведчиков.
15 марта 1977 года арестовали Анатолия Щаранского. Его обвинили не только в антисоветской агитации и пропаганде, но и в измене Родине (статья 64). От адвоката Щаранский отказался и защищал себя сам. Его приговорили к 13 годам с отбыванием первых трех лет в тюрьме, а затем — в лагере строгого режима. Его, как и Гинзбурга, обменяли — только в 1986 году, на советского разведчика и двух чехословацких агентов, арестованных в США. Обмен произошел на мосту Глинике, на границе Западного Берлина и ГДР.
18 декабря 1976 года в комнате Мальвы Ланды случился пожар. Нет, это не был гэбэшный поджог, но повод спецслужбы не могли не использовать в своих целях. В отношении Мальвы, после ареста Гинзбурга ставшей распорядителем фонда помощи политзаключенным, возбудили уголовное дело по статье «Халатность» и в июне 1977 года приговорили к двум годам ссылки. Ее отправили в Читинскую область с последующим запретом жить в Москве. Впрочем, прописку и комнату в коммуналке она и так потеряла «в связи с отсутствием по месту прописки более шести месяцев».
Анатолий Марченко и во время учреждения Московской Хельсинкской группы находился в ссылке — в Восточной Сибири, в поселке Чунском. Сооснователем МХГ он стал дистанционно. Он освободится из ссылки в 1978 году, а потом снова сядет в шестой раз, теперь уже последний: из тюрьмы живым он не выйдет.
Одних сажали, других вынуждали покинуть СССР. Это обычный советский гражданин не мог и мечтать о разрешении на выезд; для диссидентов существовало две опции — тюрьма и эмиграция. Тюрьма, правда, случалась куда чаще. Пётр Григоренко — генерал, фронтовик, дважды прошедший к моменту появления МХГ тюрьму и психушку, неожиданно получил разрешение на выезд в США для встречи с сыном, который эмигрировал двумя годами раньше. Пока генерал гостил у сына, его лишили советского гражданства. Вернуться в СССР он не смог.
Виталий Рубин, напротив, был из отказников — ученый, специалист по философии Древнего Китая, он боролся за право выезда в Израиль с 1972 года. Отказы сопровождались пояснениями, что Рубин — слишком ценный специалист, нужный СССР. Между тем ценный специалист был без работы, как все отказники, посмевшие выразить желание уехать из самой свободной в мире страны. Семья Рубиных распродавала свою библиотеку, чтобы не умереть с голоду. Учредительный документ МХГ был подписан Виталием Рубиным 12 мая 1976 года, а 4 июня он неожиданно получил разрешение на выезд в Израиль, которого добивался четыре года.
Тогда же, в 1976 году, эмигрировал историк и искусствовед Михаил Бернштам, успевший еще до МХГ пройти через систему карательной психиатрии, а в 1977 году, вскоре после ареста Юрия Орлова, — Людмила Алексеева. На свободе и в СССР через год после подписания учредительного документа о создании Московской Хельсинкской группы оставались двое из 11 основателей — Елена Боннэр и астрофизик Александр Корчак. Но под документами МХГ появлялись уже новые фамилии — кроме Ивана Ковалёва и Татьяны Осиповой, там были имена Софьи Каллистратовой и Наума Меймана, Виктора Некипелова и Юрия Ярым-Агаева, Сергея Поликанова и Феликса Сереброва, Владимира Слепака и Леонарда Терновского. Группа продолжала работать, Татьяна Осипова по-прежнему отправляла по почте заявления и бюллетени в западные посольства с непременной копией в Верховный Совет СССР, а «ходоки» всё так же рассказывали свои истории в их с Иваном квартире у Белорусского вокзала.
Первой арестовали Татьяну. К тому времени она в соавторстве с Виктором Некипеловым написала цикл статей «Опричнина-78» о политических расправах в СССР, которые стали распространяться «самиздатом», так что вопрос о той самой 70-й статье УК был лишь вопросом времени, причем недолгого. За ней пришли 28 мая 1980 года (Некипелова арестовали еще раньше — в декабре 1979 года). И тогда Иван Ковалёв переселился в квартиру Андрея Сахарова.
— После ареста Тани я понял, что и за мной придут уже скоро, — вспоминает Иван Ковалёв. — Но моя задача была — оставаться на свободе до ее приговора, чтобы посещать все судебные заседания и всё документировать. Поэтому я и перебрался к Сахарову. Он уже был в ссылке, и Елена Боннэр металась между Москвой и Горьким. Мой расчет был прост: я понимал, что если живу у Сахарова, то для моего ареста цепочка согласований немного удлиняется, и требуются дополнительные визы и одобрения, так что увеличиваются шансы оставаться на свободе до Таниного приговора.
Так и случилось. Приговор Татьяне Осиповой был вынесен 2 апреля 1981 года: пять лет лагерей и пять лет ссылки. В последнем слове она сказала: «Я считаю защиту прав человека делом своей жизни, потому что нарушения этих прав приносят человеческие трагедии». Судья перебила: «Что вы просите у суда?» «Я ничего не прошу», — ответила Татьяна Осипова.
Ивана Ковалёва арестовали 25 августа того же года. Приговор ему вынесли тем же числом, что и жене, только год спустя, — 2 апреля 1982 года. Всё те же пять лет лагерей и пять лет ссылки. Татьяна в то время уже отбывала срок в лагере строгого режима в Мордовии.
Поэтесса Ирина Ратушинская, которую позже привезли в тот же лагерь, в своей книге «Серый — цвет надежды» описывала Татьяну Осипову так: «Темноволосая, страшно истощенная девушка с горящими глазами — Таня Осипова. Она только-только вернулась после четырехмесячной голодовки». Иван Ковалёв объяснил: тогда Татьяна голодала, добиваясь свидания с ним. Не добилась. Потом объявляла голодовки еще несколько раз и в конце концов получила новый срок — плюс два года — и перевод в уголовный лагерь.
Любовь на зубных щетках
В американском доме Ковалёва на стене висит странная фотография: на ней — две зубные щетки. Обычные, изрядно потрепанные. Гости не понимают, что это за арт-объект. А это вовсе не арт-объект, не инсталляция и вообще не произведение искусства, а любовные послания.
— Мы не договаривались заранее на случай ареста ни о каких шифрах, — говорит Иван Ковалёв. — Просто Таня знала, что я могу ей что-то накарябать на зубной щетке и передать в передачке. Я и накарябал, она прочитала — прочитать это можно было, поворачивая щетку так, чтобы она отсвечивала, — иначе ничего не будет видно. А потом была такая история. С двумя большими мешками я еду этапом в лагерь. Политических обычно в столыпинских вагонах перевозили в отдельных отсеках. Но иногда они попадали и в общие отсеки. И вот как-то я оказался со своими мешками в таком отсеке размером с обычное купе — там человек 18–20, на первом «этаже» сидят паханы. И вот они дружески обнимают меня за плечи и говорят: «От большого немножко — не грабеж, а дележка». Я им объясняю, что еду в политическую зону, везу для своих товарищей колбасу и много чего другого, что мне натаскали в передачках, и, конечно, поделюсь, но всё не отдам, поскольку хочу поддержать других политзеков. И начал делить свои сокровища. Вот держу я в руках две зубные щетки, одну отдаю пахану, вторую оставляю себе. И этой щеткой я чистил зубы все пять лет.
А потом, когда мы с Таней встретились в ссылке, Таня спрашивает: ты мою записку прочитал? Я не понял, какую записку. Она говорит: так на зубной щетке! Батюшки! Я достал ту лагерную зубную щетку, повернул к свету — и прочитал любовную записку, написанную Таней больше пяти лет назад!
Оказалось, она во время свидания с мамой нацарапала мне ее. Ее мама вынесла зубную щетку со свидания и привезла моей маме. А моя принесла мне ее в СИЗО в передачке. И я именно ту щетку оставил себе, а не отдал попутчику на этапе! И пять лет держал ее в руках каждый день, не подозревая, что это не просто щетка, а любовное послание от Тани.
До прочтения послания на щетке пройдут годы с момента ареста. А Московская Хельсинкская группа объявит о прекращении своей деятельности 6 сентября 1982 года. Это будет последнее заявление. А предпоследнее, от 2 апреля, — как раз о приговоре Ивану Ковалёву. В документе описывается последний день суда. Ивана пытались лишить последнего слова, и он успел произнести всего несколько фраз: «Два русских поэта, два Александра писали: “Я как живу, так и пишу — свободно, свободно и свободно…” (А. Грибоедов, 1825 год); и: “Как каменный лес, онемело стоим мы на том рубеже… где слово — не только не дело, но даже не слово уже…” (А. Галич, 70-е годы нашего века). Прокурор назвал это дело политическим, и он прав — этот процесс политический. У меня есть просьба к суду, но я скажу о ней позже. А сейчас я хочу заявить, что полностью и единолично беру на себя ответственность за издание и распространение информационных сборников “В”, упомянутых в обвинительном заключении».
Судья перебил Ивана Ковалёва, заявив, что это не имеет отношения к делу. Ковалёв пытался продолжить свое последнее слово, но судья демонстративно встал и вышел из зала вместе с заседателями. Им вдогонку Иван прокричал: «А просьба моя к суду была — не врать в приговоре!»
Все эти детали и множество других деталей о политических судах, об издевательствах над политзаключенными, о преследовании верующих, о ситуации в лагерях, о борьбе отказников за выезд в Израиль фиксировались МХГ на протяжении шести лет. Всего группа выпустила за это время 194 документа. В последнем, «О прекращении деятельности Московской группы “Хельсинки”», написано:
«В Советском Союзе Хельсинкские группы жестоко преследовались с момента их появления, и в настоящее время в заключении и ссылке находятся следующие члены Московской группы “Хельсинки”, Комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях и других общественных групп, сотрудничавших с ними: Ю. Орлов, А. Щаранский, В. Слепак, М. Ланда, В. Некипелов, Л. Терновский, Т. Осипова, Ф. Серебров, И. Ковалёв, А. Подрабинек, В. Бахмин, И. Гривнина, А. Корягин, Т. Великанова, А. Лавут, Г. Якунин. Арестованы и находятся в заключении почти все члены групп “Хельсинки” в Армении, Грузии, Литве и на Украине. После ареста Ивана Ковалёва 25 августа 1981 г. в Московской группе “Хельсинки” осталось три человека, и она была поставлена в условия, при которых дальнейшая работа стала невозможной. 23 декабря 1981 г. было возбуждено уголовное дело против одного из трех оставшихся членов группы — С. В. Каллистратовой. 6 сентября 1982 г. ей предъявлено обвинение по ст. 190.1 УК РСФСР, основными пунктами которого являются именно документы Московской группы “Хельсинки” с №№ 69 по 181. В сложившейся обстановке группа не может выполнять взятые на себя обязанности и под давлением властей вынуждена прекратить свою работу».
Под последним документом — три подписи: Елены Боннэр, Софьи Каллистратовой и Наума Меймана. Больше в МХГ никого не осталось. Софью Каллистратову держали под следствием по статье 190 УК РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») два года, а потом закрыли дело «в связи с возрастом и состоянием здоровья». Елену Боннэр по той же статье 190 приговорили к пяти годам ссылки, чтобы уж гарантированно в Москве не появилась. Мейман, активист движения отказников, продолжал бороться за право выехать в Израиль в промежутках между обысками, допросами и задержаниями. КГБ праздновал победу, не подозревая, что через несколько лет всех придется выпустить — и из тюрем, и из страны.
На Запад с попугаем в клетке
Татьяна была арестована раньше Ивана, но вышла из лагеря позже из-за дополнительного срока. В ссылке после лагерей было почти счастье: село Сущево Костромской области (не Забайкалье всё-таки и не Крайний Север), работа в колхозе — Иван работал кузнецом, Татьяна бухгалтером, — спокойствие после всего пережитого. Татьянины голодовки, 501 сутки карцера для Ивана — на этом фоне сельская жизнь казалась вполне идиллической. А главное — они были вместе. Они справились. Сложности — мелкие, бытовые. Например, когда нужны были иголка с ниткой, нужно было брать у участкового милиционера разрешение съездить из села в Кострому.
Однажды в село Сущево приехали кагэбэшники и предложили Ивану и Татьяне уехать на Запад. Они, впрочем, делали такие намеки обоим еще до ареста: мол, можно в тюрьму, а можно и на Запад, выбор за вами. Юные диссиденты тогда выбрали лагеря. А после лагерей, когда к ним приехали с тем же предложением, предпочли уехать. Им дали месяц на сборы. Это был 1987 год. Конечно, перестройка и Горбачёв, но Иван Ковалёв считает, что не было бы волны освобождений и вежливых предложений отправиться на Запад, если бы не смерть Анатолия Марченко, в 1981 году осужденного в шестой раз. „
4 августа 1986 года он начал голодовку в Чистопольской тюрьме, требуя освобождения всех политзаключенных СССР. Голодовка продолжалась несколько месяцев. 8 декабря Марченко умер. И политзаключенных начали освобождать.
Возможно, большое освобождение и без того готовилось. Возможно, смерть Анатолия Марченко ускорила этот процесс — для одних политзаключенных на день, для других на пару месяцев, — но несомненно ускорила. А что такое месяц или даже день для заключенного, поймет только тот, кто сидел.
— Когда нам был разрешен выезд, мой отец, уже отбыв лагерь и ссылку, жил в Калинине: ему было запрещено жить в Москве, — вспоминает Иван Ковалёв. — И в Калинине у него был знакомый Рома, такой птичий энтузиаст. Узнав, что мы с Таней уезжаем, он начал просить, чтобы мы вывезли его огромного попугая на Запад. Он говорил: за этого попугая вам там предложат и виллу, и «Мерседес», а мне ничего не надо, только контакты тамошних птицеловов и птицелюбов, ну еще, может, журнальчики какие-нибудь. И когда я из любопытства спросил отца, что эта птичка ест, он воспринял это как согласие и приволок птицу к нам. Каким-то образом попугай прошел медицинское освидетельствование, и в Вену мы вылетели с клеткой, накрытой одеялом. Нас встречал в аэропорту Кронид Любарский с кучей корреспондентов. Я выдвинул вперед Таню, а клетку пытался ногой задвинуть куда-нибудь подальше. Куда там! Какие права человека — корреспонденты возбудились и начали спрашивать, что это у нас там в клетке прилетело. А дальше возник вопрос, что нам с этой птицей делать. Мы же не можем гулять по городу с попугаем на плече, как одноногий пират. «Мерседесы» и виллы нам никто так и не предложил. И мы решили сдать его в зоомагазин. Пришли с клеткой, говорим: возьмите птичку. А нам отвечают: «Единственное, что мы можем для вас сделать, — это никому не рассказать о том, что вы сюда приходили. Эта птица занесена в Красную книгу, а вы с ней по улице ходите».
Конечным пунктом эмиграции Татьяны и Ивана был Нью-Йорк. И вопрос, что делать с попугаем из Красной книги, встал особенно остро. Иван просил о помощи Комитет международного спасения. И оттуда, из Вены, летели телеграммы в Нью-Йорк: «Помогите спасти птичку!» В конце концов через третьи руки Иван смог найти координаты доктора Конрада Лоренца, австрийского ученого-зоолога, лауреата Нобелевской премии, и тот согласился принять попугая. В Нью-Йорк отправилась очередная телеграмма: «Птичка не летит». А Иван и Татьяна полетели.
Рождение и возрождение
Татьяне Осиповой было тогда 38 лет. Семь из них — лагеря и ссылка. Следователь Губинский, который вел ее дело, говорил ей, что после лагерей, где ее непременно ждут карцеры, детей у нее не будет никогда. К слову, незадолго до ареста Татьяна начала проходить медицинское обследование как раз по этому поводу. И после ее ареста Иван нашел в уголовно-процессуальном кодексе норму, согласно которой, если подследственный до ареста находился на обследовании, которое не может быть продолжено в условиях СИЗО, его необходимо вывозить в гражданские медучреждения. С УПК, открытым на нужной странице, Иван ходил к следователю и пытался добиться того, чтобы Татьяна могла закончить обследование.
— После этого Губинский вызвал Таню, — говорит Иван, — и сказал ей, что ни о каком обследовании не может быть и речи. Но если она начнет давать показания — разумеется, признательные, — то он пойдет ей навстречу и позволит обследоваться дальше. Таня его послала прямым текстом. А потом, после лагерей и ссылки, уже в Америке, мы подружились с Эндрю Блейном, одним из основателей Amnesty International, и его женой Яной Рингстрём. Яна была гинекологом, и Таня обследовалась у нее. И однажды Яна предложила Тане пройти экспериментальное лечение препаратом, который только появился после испытаний. От этого лечения у нас появилась дочка Лиза. А у Яны с Эндрю в то же самое время — дочка Сага. Потом, спустя еще некоторое время, уже без всякого лечения, у нас появился и сын Денис. А у Яны в то же самое время — сын Эллиот. Фамилию следователя Губинского, который грозил Тане бездетностью после лагерей, наши дети хорошо знают. А их крестным стал Юрий Орлов.
В 1989 году Московская Хельсинкская группа возродилась. Только это была уже совсем другая история и другая МХГ. Из прежнего состава туда вошли Юрий Орлов, который не возвращался в Россию и вошел в новый состав скорее символически, и Людмила Алексеева, вернувшаяся в 1993 году. Трое из 11 основателей — Пётр Григоренко, Виталий Рубин и Анатолий Марченко — до 1989 года не дожили. Провозглашенная новой МХГ миссия — содействие соблюдению прав человека и построению демократии в России — в то время оказалась мейнстримом, а сама МХГ стала одной из неправительственных организаций со свидетельством о регистрации, штатом сотрудников и уставом, завизированным начальником управления юстиции Москвы. Работать можно было уже не подпольно, а легально, занимаясь правозащитной и просветительской деятельностью, и не бегать от «наружки», а заседать во всевозможных комиссиях и советах по правам человека при президенте России.
В 2012 году, после принятия закона о некоммерческих организациях, известного как «закон об иноагентах», МХГ отказалась от зарубежных грантов, зато в 2014 году получила президентский грант. Правозащитники до последнего пытались оставаться в рамках закона, приспосабливаясь к его изменениям. Тем не менее, хватило одного заседания Мосгорсуда 25 января 2023 года, чтобы ликвидировать Московскую Хельсинкскую группу.
— Возобновление Хельсинкской группы, мне кажется, было не совсем корректным, — говорит Иван Ковалёв. — Это была уже другая группа. И формально, если говорить о возобновлении, то этим заниматься должны были члены той, первой МХГ. Они должны были решать, возобновлять ее или нет, и если возобновлять, то каким образом. Во всяком случае, в обсуждении должны были участвовать все члены группы, которые тогда были живы. Ну да ладно, как было — так и было.
Так и было. Участники МХГ-76 знали, что идут «на посадку», и были к этому готовы с первого дня. Участники МХГ-89 надеялись на то, что вместе с новой демократической властью будут строить свободную Россию. Ожидания первых оправдались. Ожидания вторых — нет.

В минском дворе моего детства 9 мая было главным общим праздником. Точнее, единственным общим. В этот день во двор из квартир выносились столы и накрывались вскладчину. А потом шумно праздновали — все 45 квартир нашей пятиэтажки.
Лет десять назад, уже живя в совершенно другом месте и проходя мимо двора своего детства, я туда зашла. На старой скамейке сидели две женщины. Я сказала, что когда-то жила здесь, и мы всем домом праздновали 9 мая. Они ответили: «Так и сейчас празднуем, столы выносим во двор». Дома я написала пост в фейсбук о дворе своего детства. Это было как раз в начале мая. На следующий день позвонили коллеги из Tut.by: «А где твой двор находится? Мы бы туда корреспондента послали 9 мая». Вскоре после Дня победы поинтересовалась у коллег, что из этого получилось. «Фотографа после празднования уносили», — ответили они.
Tut.by в Беларуси давно разгромлен, как и их сайт, так что почитать тот репортаж теперь невозможно. А двор остался. Правда, не знаю, выносят ли там столы во двор теперь. Потому что праздновать 9 мая после 24 февраля стало невозможно, невыносимо, неправильно. Сначала его облили «победобесием», как будто расплавленным свинцом, а потом и вовсе замазали жирными «зетами». „
Как сказал один мой знакомый, девятое у нас отняли, а восьмое не прижилось. Мы так и застряли где-то в ночь с восьмого на девятое и не можем сдвинуться с места.
И черт бы с ним, с праздником, но в отчаянном противостоянии пропаганде можно запросто лишиться главного — памяти.
Вой, смрад и гарь
Собственно, праздник был не у всех и уж тем более не всегда. Мой папа, которому 9 мая 1945 года было пять лет, хорошо помнит этот день. Он, обессиленный после болезни, сидел на крыльце и смотрел, как от большака по единственной деревенской дороге бежит учительница. Она бежала и кричала: «Победа!» И спустя несколько минут, когда крик достиг каждой хаты, в деревне поднялся страшный, нутряной, скорбный вой. Сельчане выли, потому что понимали: больше никто не вернется, надежды не осталось. Это был не праздник, а оплакивание погибших. Общее, хором, в унисон над голодной деревней. В кинохронике такого не показывали.
Да и сделать 9 мая большим пышным праздником советская власть решила через 20 лет после окончания войны. Вернее, сначала было целых два праздника, оба — выходные дни с вечерними салютами: 9 мая (праздник Победы) и 3 сентября (праздник победы над Японией). Но в 1947 году Сталин оба военных праздника отменил. День победы вернулся в качестве праздника лишь в 1965 году по приказу тогдашнего генсека и фронтовика Леонида Брежнева.
— Победа для нас, пацанов, ассоциировалась с безногими солдатами на тележках на шарикоподшипниках, — вспоминает минчанин Леонид Миндлин, родившийся вскоре после войны. — Они катили по улице Комсомольской, где была пивная. На проспект Сталина их не пускали. Мой отец и все братья мамы — фронтовые офицеры, начавшие войну 22 июня 1941 года, — собирались у нас дома в этот день. И это был их День победы и день скорби. У отца погибла семья в военном городке возле Борисова. Его артполк был возле Белостока. У мамы и ее братьев родители и еще 2000 обитателей гетто были расстреляны возле городка Чашники 14 февраля 1942 года — в шаббат. Убивала зондеркоманда и местные полицаи. А вопрос, кто, когда и как празднует, отчасти спекулятивный. Два дня — и 8, и 9 мая — связаны с подписанием акта о капитуляции. А как их интерпретируют и «перфомансят» — это уже продукт маркетологов от политики. Жаль, что они не вспоминают безногих солдат на дощатых тележках, отталкивающихся от тротуара руками. А иногда и протезами вместо кистей.
Этот вопрос, который Леонид назвал отчасти спекулятивным, я задавала многим знакомым, едва знакомым и вовсе незнакомым. Почти все сходились в одном: после 24 февраля 2022 года праздновать 9 мая стало просто стыдно. Некоторым и раньше, в 2014-м. Причем тут во мнении совпадали даже те, кого я никак бы в этом не заподозрила. Например, 45-летний Венедикт Кляузе из Минска, который с детства так любил тухмановскую песню «День победы», что она звучала даже на его свадьбе, в 2014 году, по его собственным словам, впервые задумался над разницей между «можем повторить» и «никогда больше» и понял, что второе ему ближе. А в 2022 году и вовсе избавился от остатков георгиевской символики и больше не включал Тухманова.
Или моя давняя приятельница Елена (имя по ее просьбе изменено) — крымчанка, из Симферополя, дочь офицера и жена офицера. Оккупацию Крыма в 2014 году она приветствовала, радовалась всякому проявлению «крымнашизма» и даже одно время утверждала, что Мария Захарова (представитель МИД РФ) — умница. Елена выставляла георгиевские ленточки и прочую бутафорию в соцсетях в государственные праздники. Но с началом полномасштабной войны даже для нее всё закончилось. „
— 24 февраля всё перевернуло, всё забрызгало не просто кровью — нечистотами, смрадом, гарью, — с горечью говорит она. — Не только 9 мая оно затронуло, но и всё лучшее, что составляло традиции, достоинство и честь военного человека.
Помню, я работала в клубе Симферопольского высшего военно-политического строительного училища в 1982 году. Мы так отмечали День победы! Заслуженная артистка Украины, уроженка Киева Светлана Вандалковская, приехавшая работать в крымский театр, со сцены училища часто читала стихотворение «Люблю военных». Ей так аплодировали! Светлана Борисовна умерла в октябре 2021 года. Сейчас постоянно думаю о том, как хорошо, что она не увидела эти жуткие перевертыши во времени, когда сапог военного, про которого она читала стихи, всё растоптал.
Курган Дружбы за колючей проволокой
Светлана Ярош, много лет живущая в Шотландии, вспоминает, что именно 9 мая много лет в Европе было «днем объединения постсовка» — праздновать собирались граждане государств, бывших когда-то советскими республиками, и праздновали громко, бурно, искренне. В Шотландии, например, снимали самый большой концертный зал Глазго и устраивали бесплатный концерт. Собирались и эмигранты, и местные. После аннексии Крыма собираться перестали — вот так, в один день, просто не собрались. Теперь Светлана тихо поминает своих прошедших войну родных 8 мая и держится подальше от официальной даты, как и те, с кем она праздновала много лет в Глазго.
А вот псковитянка Людмила Исаева продержалась несколько дольше — до 2016 года, причем с участием во вполне официальных мероприятиях:
— Раньше накануне 9 мая на стыке границ Латвии, Беларуси и России — на Кургане Дружбы — встречались ветераны, участники партизанского движения. Это были яркие братские встречи партизан-фронтовиков и гостей из трех когда-то дружественных стран: объятия, музыка, выставки фронтовых фотографий и экспонатов, праздничные столы для фронтовиков, полевая кухня, гречневая каша с тушенкой, костер, концерт, ярмарки ремесел, салют. А в 2016 году российская сторона закрыла для латышей проход на свою территорию. „
Людмила вспоминает, как в том году пропустили небольшую делегацию из Латвии с корзиной цветов — на возложение, и как остальные махали им руками из-за ограждений и колючей проволоки, а они махали им в ответ, пели хором «Катюшу» и плакали.
— Это был второй год событий в Донбассе, — вспоминает она. — С того момента и мой интерес к празднику угас. А с узурпацией государством «Бессмертного полка» и вовсе празднование победы над фашистами приобрело форму фарса. Мы прекратили принимать участие во всех организованных администрацией района массовых мероприятиях и реагировать на них персонально. Хотя между собой, в сетях, еще поздравляли друг друга до 2022 года. На парады мы ходить тоже перестали. На братские могилы цветы по возможности всегда возлагали, независимо от даты, и за могилами ухаживали — у нас в районе было много активных боевых действий и осталось много братских захоронений. Но это было личное, от себя, без демонстрации. Ты посмотри ролик нашего последнего Кургана Дружбы — там в конце фотографии ветеранов, которые делал Лев Шлосберг. Он сейчас в тюрьме, а многие из нас уехали…
2014 и 2022 годы — рубежи понятные, отрубившие государственным топором огромную часть людей праздновавших. А до того в каждой семье была еще и своя собственная дата: 9 мая отмечали, пока были живы те, кто прошел войну. Тогда внуки ходили к бабушкам и дедушкам — партизанам, солдатам, офицерам, блокадникам, узникам гетто и концлагерей — и поздравляли их с Победой. Где-то садились за стол, поднимали рюмки, пели песни. Где-то ходили в центр города вместе с дедушками и бабушками, которые надеялись встретить однополчан или что-то узнать о них.
— Я в детстве с бабушкой ходил к Белорусскому вокзалу, а потом и к Большому театру, — вспоминает москвич Георгий Александров. — Бабушка искала однополчан. Там стояли ветераны-фронтовики с плакатами, на которых были написаны названия их фронтов, армий, дивизий. Потом мы с друзьями начали покупать гвоздики и раздавать встреченным ветеранам. С каждым годом их становилось всё меньше. Я с детства, как любой мальчишка, любил парад техники. А потом съездил на войну и быстро разлюбил. Теперь танки в городе мне кажутся чем-то жутким. Как напоминание о сотнях тысяч погибших.
Киевлянин Владимир Малащенок в центр города с дедушкой не ходил. Он смотрел парад по телевизору и слушал пьяные песни своего деда и двух его однополчан, приходивших в этот день в гости. „
«В 1990 году это прекратилось: не стало обоих однополчан, и дед 9 мая начал тихо плакать и рассказывать, что там было на самом деле. В этот день для меня праздник закончился».
В некоторых семьях, вспоминали мои собеседники, дед-ветеран утром выпивал «наркомовские» сто граммов и весь день мрачно молчал. А в других, наоборот, праздновали весело, с обязательным тостом «чтобы не было войны!» Плакали, пили, пели, обнимались, ссорились, шли на кладбище или на парад — в каждой семье праздновали по-своему, хотя от общей линии отклонялись разве что чуть-чуть.
Личное дело каждого
А где-то не праздновали вообще. Светлана (фамилию не указываем по ее просьбе), чья семья оказалась в оккупации в Беларуси, говорит:
— В моей семье сплелись партизаны-герои и партизаны-преступники. Потому что мать, отчима и двух братьев моей бабушки партизаны убили. И если отчима убили, потому что враг — он был полицаем, — то его жену и сыновей убивали просто «до кучи». Причем прабабушку мучили. Отрезали язык и медленно убивали — так рассказывали местные. А муж ее просто ненавидел советскую власть и потому пошел в полицаи. Про него, кстати, ужасов не рассказывали — кроме того, что служил не на нужной стороне. Вторая бабушка и дед были «остарбайтерами». Дед прошел после освобождения фильтрационный лагерь в Германии, потом дома пять лет служил, чтобы доказать благонадежность. Бабушка работала на ферме в Германии, а рядом был лагерь для военнопленных через поле. И то, что остарбайтеры не доели или украли, они собирали и через поле в лагерь носили. Рассказывала, как охранник с собакой их заметил. Думала, что им всем конец, но он развернулся и пошел в другую сторону. А девчонки спокойно пленным отдавали всё, что насобирали. И так было практически постоянно. Их никто не тронул и ни разу не выстрелил. Так что мы 9 мая не отмечали. Раздутый повод. Обман с ряжеными. Это не красивая победа. Это уродливая война, где есть покалеченные и забытые люди, судьбы. „
Многие мои собеседники говорили одну важную вещь: пока было, кого поздравлять, еще можно было считать 9 мая праздником — это был их праздник, они победили; а мы с Германией не воевали, никого не побеждали, так что после ухода последних ветеранов эта дата стала просто днем памяти и скорби.
И пока государственные деятели упорно празднуют, параллельно поливая огнем соседнюю страну, нам, говорят они, уж точно нечего делать в этих ура-патриотических фальшивых декорациях.
Всё так: день памяти и скорби, не имеющий отношения к тем, кто узурпировал не только власть, но и исторические заслуги предыдущих поколений. Но память и скорбь — это только наше, личное, интимное, куда нет доступа чужакам. И люди начали создавать свою собственную, семейную историю войны, победы и памяти. 9 мая без государства и вопреки государству — это несомненная тенденция нашего времени.
Кто-то продолжает праздновать. «У меня оба деда воевали, были офицерами, — говорит израильтянин Андрей Саркисов. — Я никогда в жизни не слышал от них “можем повторить”. И какое мне дело до государственных финтифлюшек? Я праздновал и буду праздновать в память о дедушке Нёме и дедушке Артёме».
Кто-то приносит цветы на чужие могилы. Кто-то убирает заброшенные братские захоронения. Кто-то идет в храм и заказывает молитву за упокой невинно убиенных. Кто-то собирается дома за столом и вспоминает фронтовиков семьи. Кто-то ищет следы своих родных — в архивах, на могильных плитах, в старых фотографиях и газетных заметках. Казашка Мая Терекулова, где бы ни находилась, в этот день находит военное кладбище, на котором захоронены погибшие казахи. Сейчас она живет в польском Белостоке и, к слову, уже нашла такое кладбище в окрестностях. Москвичка Наталья (фамилию не приводим по ее просьбе) несколько лет назад начала изучать историю своей семьи по архивам. Она убеждена, что именно через новое узнавание истории родных, через изучение дел в архивах, через восстановление и запись реальных воспоминаний можно выстроить собственную память о той войне.
Но не все дела найдешь в архивах. Не все судьбы остались там, в виде запыленных пожелтевших листков с датами и фактами. Война была мировой, и архивом стала вся Европа (и даже немножко Африка с ее Эль-Аламейном, где британские войска сражались с Африканским корпусом Эрвина Роммеля в 1942 году). Найти следы своего родственника можно и в чужих архивах.
Вереск и тюльпаны
Мама могилевчанки Анны (фамилию не называем по ее просьбе) родилась зимой 1945 года в Гамбурге, в лагере, где держали «остарбайтеров», — бабушку угнали в Германию еще в начале оккупации. Бабушка никогда не говорила маме, кто ее отец, — эта тема была закрыта на множество замков, и Зоя, мама Анны, повзрослев, могла только догадываться, что происходило с молодой красивой беззащитной женщиной в Германии. Потом бабушка Анны умерла, и вопрос закрылся сам по себе. Но Зоя чувствовала себя несуществующей. В советскую метрику вписали что-то приблизительное. «Я как будто никогда не рождалась», — говорила она. И однажды Анна поехала в Гамбург — в архивы. И нашла. И привезла туда маму. И мама наконец увидела запись в старой потрепанной книге: Mädchen Zoe (девочка Зоя). Мама Анны больше не чувствовала себя призраком: она подтвердила свое рождение, свое существование, она побывала там, где обрела жизнь. Для нее это было очень важно. Для Анны, пожалуй, еще важнее.
А вот моя коллега и подруга Екатерина Гликман, направляясь в Германию, знала точно, что ищет: место, где находился лагерь для советских военнопленных. Катин дед Владимир Игнатов попал в плен в октябре 1941 года под Ельней, а потом три года провел в шталаге в городе Фридрихштадте на северо-западе Германии. И Екатерина повезла туда свою маму. Правда, было не 9 мая, а октябрь. Но какая, собственно, разница, к какому дню привязывать морским узлом свою память? Для одних важно 9 мая, для других — 8 мая, для третьих — 2 сентября, день окончания Второй мировой войны.
— Я нашла место, где были лагерные бараки, — говорит Екатерина. — Сейчас там пожарная часть. Нам нужны были цветы. Октябрь — сезон вереска. И мы купили вереск в горшке. Мама очень долго и всерьез выбирала. Еще купили кладбищенскую свечу в банке с крышкой и пришли туда, к пожарной части. Напротив росло большое старое дерево. Мы поставили горшок под дерево, зажгли свечу. Мама села рядом на землю, гладила вереск, смотрела куда-то внутрь себя и, кажется, плакала. И потом весь остаток дня мы бродили по городу, но постоянно возвращались к тому месту — проверить, горит ли свеча. Иногда она гасла, и мы зажигали ее снова. Маме это было очень нужно. Потом она сказал: «Я бы хотела остаться здесь жить. А потом умереть».
Я тоже искала следы своей погибшей в гетто родни и несколько лет назад нашла могилу прадеда на еврейском кладбище Варшавы. Он умер в гетто в июне 1941 года, еще до нападения Германии на СССР. В Советском Союзе еще верили в светлое будущее, а в Европе уже были гетто. Его могила уцелела. Директор кладбища, помогавший мне ее найти, сказал: «Мацева (могильная плита. — Прим. авт.) у вас богатая, как довоенная». Потом я стояла у этой могилы и рыдала от осознания того, что 80 лет к нему никто не приходил. И обещала прадеду Янкелю: «Теперь мы вместе, ты больше не один, я всегда буду рядом».
А потом, вернувшись с кладбища, я думала о других тысячах могил, у которых никто из родственников вообще никогда не был. Потому что не знали. Или погибли. Или не успели. Или не нашли. Так что любое военное захоронение времен Второй мировой, где бы мы ни оказались, определенно стоит того, чтобы остановиться там на минуту. Прочитать имена, если они есть. Вспомнить своих. И пойти дальше, зная, что объем памяти увеличен, и апгрейд души состоялся. „
Вереск — это октябрь. Тюльпаны — это май. А память — это круглый год. Пусть даже нет больше праздника, оставшегося где-то во дворах нашего детства, куда больше не войдешь, даже если очень захочешь. Но и государству туда хода нет. Как и в наши воспоминания.