В марте Национальный архив США открыл онлайн-доступ к документам членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) Адольфа Гитлера. Эти материалы, которые нацистская администрация пыталась уничтожить в конце Второй мировой войны, были частично сохранены, перешли под контроль США, а затем были переданы в Берлинский центр документации.
На основе этих данных газета Die Zeit запустила поисковик, позволяющий проверить, состоял ли человек в нацистской партии. За первый месяц работы сайт привлек около полутора миллионов пользователей.
Во времена гитлеровской диктатуры в НСДАП состояли примерно 10,2 млн граждан рейха. На сайте собраны документы на 4,5 млн партийцев из Центральной картотеки и 8,2 млн из местных картотек. Эти массивы частично пересекаются. В совокупности базы данных содержат данные примерно о 90% всех обладателей партбилетов с орлом и свастикой.
Не обязательно все из них были непосредственными участниками нацистских преступлений. Многие вступали в партию, чтобы получить привилегии или карьерный рост. На некоторых должностях на госслужбе или в армии после достижения определенного уровня быть беспартийным становилось уже неприлично. Точно так же в позднем СССР, начиная с уровня начальника цеха или заведующего отделом в НИИ, членство в КПСС фактически становилось обязательным.
Но само открытие архива и общественный интерес к нему говорят о том, что немцы хотят знать прошлое своих семей в позорные для Германии годы.
«Новая газета Европа» поговорила с берлинской журналисткой Юлианой Бардолим о реакции немецкого общества на открытие архивов, с исследователем Николаем Эппле — о сравнении немецкого и российского опыта работы с прошлым и с правозащитником Александром Черкасовым — о политике памяти в России.
Госбезопасность в ГДР, шок и десять банок шпрот
С момента своего объединения в 1990 году Германия прилагала большие усилия к раскрытию архивных материалов о работе спецслужб и при Гитлере, и позже. Гриф «секретно» был снят с архивов Штази — зловещей службы госбезопасности ГДР.
Так, в 1991 году был принят закон, согласно которому любой гражданин мог получить свободный доступ к своему личному делу и, в частности, узнать имена сотрудников Штази, которые им занимались, и внештатных осведомителей — «стукачей». Это было болезненно для бывшей ГДР: многие немцы из своих личных дел узнавали, что стучали на них много лет их собственная жена, или муж, или лучший друг. Были по-настоящему трагические истории: ссоры навсегда, распад семей, бывшие осведомители теряли работу и друзей, становились изгоями, были и случаи самоубийств.
Тем не менее многие немцы считали важным узнать правду. Но были и те, кто предпочитал не знать. Или уже знал. А состоявшие в НСДАП и вовсе почти не скрывались. Об этом «Новая газета Европа» поговорила с Юлианой Бардолим — берлинской журналисткой и художником.
— Как немецкое общество в бывшей ГДР восприняло открытие архивов Штази?
— Когда я говорила с Иреной Рунге [немецкая социолог, много лет бывшая осведомительницей Штази; после открытия архивов публично заявила об этом сама, не дожидаясь разоблачения. — Прим. ред.], она сказала, что сделала свой «каминг-аут», потому что узнали бы всё равно, и от этой судьбы она бы не убежала. И что у нее всё еще неплохо кончилось, потому что всего лишь соседи перестали с ней здороваться, при виде ее переходили на другую сторону улицы, это было еще не самое экстремальное. Но она до сих пор так живет, если жива.
Тем не менее я думаю, что по крайней мере члены семей и так знали. Ты не можешь скрыть, откуда у тебя вдруг в бедной саксонской семье появились три пачки дорогущего кофе арабика или десять банок шпрот. Расплачивались ведь и так: Рунге, когда сдала четверых своих знакомых, которые готовили побег через границу — их посадили, она им разрушила жизнь, — получила 200 дойчмарок и пачку кофе. Но она была идейная, ей было плевать на кофе и дойчмарки, она действительно хотела, чтобы этих «предателей компартии» пересажали. А в большинстве случаев, я думаю, так или иначе люди догадывались. Когда узнавали, где-то были совершенно трагические ситуации, а где-то пожали плечами, поняли, простили.
И еще насчет архивов Штази: сначала было такое ощущение, что сейчас все ринутся искать — но не ринулись. Не было такого, что каждый гэдээровец пришел и узнал, кто у него был в Штази. Испугались. Люди боятся знать правду. В моем кругу я знаю лишь несколько человек, которые после прочтения личных дел действительно с кем-то перестали общаться, да и то могло выясниться, например, что дедушка был диссидент, значит, хороший человек, но зато он был абьюзер и насильник: всегда есть вещи, которые могут эту карту перебить. Нет, не смотрят, боятся, не идут, пытаются замять это и так далее.
— А что насчет гитлеровских времен?
— О, это давно уже знали все. У кого предки были в НСДАП, кто был нацистским преступником. В 1960-х выходили целые митинги против отцов, «Gegen unserer Väter». Когда я поступила в университет, каждый разговор начинался с того, что «мой дед — старый нацист». А это уже поколение внуков, 1990-е, начало 2000-х. Информация была уже известна.
— Какой будет реакция современных немцев, если они узнают, что их предок был нацистом?
— Никакой. Штази — это свежая история, а нацизм — все-таки уже время прошло. Немцы привыкли считать, что все были нацистами, кроме тех, кто вписан в списки антифашистов и Сопротивления. Все остальные себя огульно считают все равно наследниками наци, поэтому по барабану, кто что еще узнает. Самые страшные вещи уже давно открылись и известны. Скорее может быть перекос даже в другую сторону: ты считал, что дед воевал за Гитлера и погиб на войне, а окажется, что он был дезертиром. Думаю, больше будет открытий даже такого рода.
Однако в комментариях на сайте-поисковике есть свидетельства от людей, которые узнали о принадлежности своих родственников к нацистской партии, и это стало для них шоком.
Россия: логика преемников КГБ, ЧК и НКВД
Тем временем в России в отношении сходной национальной трагедии — сталинского террора — происходит прямо противоположная динамика: государство борется с памятью о репрессиях, по максимуму выводя из общественной доступности информацию о них. Это уже репрессии в отношении тех, кто восстанавливает и хранит историческую память.
Старейшая и главная организация в этой области — правозащитный центр «Мемориал» — еще в 2014 году была внесена в реестр «иностранных агентов», в 2021 году ликвидирована решением Генпрокуратуры. «Мемориал» продолжил свою деятельность под другим юридическим лицом и в 2026-м был объявлен «нежелательной организацией» в России. Закрыт и ликвидирован московский музей ГУЛАГа. По всей стране закрывают мемориалы жертвам репрессий.
Казалось бы, какой в этом смысл, ведь были уже и ХХ съезд КПСС с докладом о «культе личности Сталина», и освобождение политзаключенных, и их реабилитация. Опубликован «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, рассекречена часть архивов. В эпоху перестройки и в 1990-х вышло множество статей и книг о репрессиях, художественной литературы, кинофильмов, общество их осудило.
О том, какой смысл в такой политике и хотят ли россияне помнить об этой части истории, мы поговорили об этом с Николаем Эппле, исследователем исторической памяти, автором книги «Неудобное прошлое: память о государственных преступлениях в России и других странах».
— Можно ли сравнивать немецкую политику раскрытия архивов и российское отношение к ним?
— Все параллели нуждаются в контексте. Конкретный кейс про американский Национальный архив подчиняется административной логике американских архивов. База данных у них была с 1945 года. Они ее вывезли, в 70-е годы все было микрофильмировано, а сейчас, когда у них все фонды оцифровываются и выкладываются в публичный доступ, они это сделали. Это вызвало интерес в Германии, потому что в Германии как раз истекают сроки давности, после которых такую информацию можно делать публичной. Это будет, кажется, в 2028 году. Поэтому они немножко опередили, в Германии это еще нельзя.
[В Германии на данный момент доступ к документам о личном членстве в НСДАП доступен только родственникам тех, о ком идет речь, причем должно пройти не менее 100 лет после рождения человека или 10 лет после его смерти. Получение разрешения от государственных архивов занимает много времени. — Прим. ред.]
Другой кейс — падение Берлинской стены, когда восточные немцы буквально штурмовали архивы Штази. Для них это важно потому, что степень покрытия у Штази была колоссальной, огромный процент населения был осведомителями. Запрос мгновенный, борьба за архивы происходила сразу. Тогда политика ведомства Гаука (Йоахим Гаук — с 1990 по 2000 год федеральный уполномоченный ФРГ по управлению архивами Штази. — Прим. ред.) долго балансировала между тем, чтобы, с одной стороны, эти данные раскрыть, а с другой — не спровоцировать общественный раскол. И все равно это болезненная тема немецкой не только политики памяти, но и культуры, о ней многое написано, сняты фильмы, например, «Жизнь других».
Контексты разные. Где-то архивы открывают сразу, как в Германии. Где-то это происходит десятилетиями, как во Франции, когда документы о коллаборационистах режима Виши были открыты только в 1970-е годы под давлением общества, потому что частью переходного пакта было то, что военных не судят. В Восточной Европе это было частью политической борьбы: еще сравнительно недавно Леху Валенсе припоминали какие-то формы сотрудничества. Где-то это реагирование на давление снизу, где-то элемент внутренней политики, где-то общественный договор, где-то логика чисто архивная.
— А какой логике подчиняется российская политика памяти?
Мне кажется, сравнение с Россией здесь не очень продуктивно. Открытие архивов как часть исторической политики — это один из элементов так называемого «правосудия переходного периода», наряду с судами над преступниками, люстрациями, компенсациями жертвам и их реабилитацией, мемориализацией и символической политикой. Все это имеет место при переходе от диктатуры, от массовых нарушений прав человека к демократизации. Задача этих мер — гарантировать невозможность отката к прежним практикам, тот самый императив never again.
И здесь сравнение с Россией не работает, потому что в остальных случаях мы имеем дело с переходом, транзитом от диктатуры к демократии, а в России ни о каком транзите говорить не приходится, мы имеем дело, напротив, как раз с откатом к прежним практикам. Соответственно, рамка переходного правосудия не работает. В России то, что происходит с архивами, подчинено нескольким логикам сразу, и логики общественной пользы или императива never again в их числе нет.
Зато есть логика ФСБ, отчетливо идентифицирующей себя как наследников ЧК/НКВД/КГБ и, соответственно, принимающей тему советского государственного террора на свой счет. И ФСБ пытается узурпировать в том числе архивы. С другой стороны, есть собственно архивная логика обеспечения сохранности документов и доступа к ним, и эти, бывает, иногда сталкиваются, там идет иногда довольно интересная борьба, исследователи об этом знают.
Люди, которые у власти в России сейчас, заинтересованы не в «никогда снова», а в «можем повторить», они пытаются блокировать разговор о советском государственном терроре, блокировать любую критику, и свободные игроки на это поле не допускаются. Потому что свободный разговор о советском государственном терроре неизбежно ставит вопрос о необходимости ограничения государственного произвола и ответственности за такой произвол в прошлом. Этот разговор угрожает самим основам существования российской власти в ее нынешнем виде, поэтому признание «Мемориала» и всех им сочувствующих экстремистами вполне логично.
— Как вы думаете, в российском обществе есть запрос на такую информацию? Или отношение скорее: «Ой, это было сто лет назад, не интересно»?
Это большой вопрос, просто на него не ответить. Вот в Германии мы видим довольно большой запрос на информацию о членах НСДАП. Здесь важен переход от коммуникативной памяти к культурной, когда это уже не папа-бабушка, которые что-то рассказывают, а умерший прадедушка, то есть это уже история: в семейной памяти этого нет, а хочется знать. Переход от коммуникационной памяти к культурной довольно сложно измерить социологически.
Что касается интереса к этой теме у россиян, он есть. Об этом свидетельствует, в частности, социологическое исследование 2019 г. «Преодоление трудного прошлого: сценарии для России», когда как раз пытались спрашивать людей в российских регионах о том, есть ли запрос на этот разговор. Запрос есть, но есть страх, что правда может расколоть общество. Когда «Мемориал» в конце 2016 г. опубликовал базу данных сотрудников НКВД, было много спекуляций насчет того, что это может спровоцировать раскол, что не надо ворошить прошлое. Тут много манипуляций, но страх такой у людей есть. И есть поэтому запрос на модерацию этой дискуссии: мол, мы хотим, чтобы был музей репрессий, но чтобы присутствовали историки и эксперты, которые будут этот разговор модерировать, чтобы не было эксцессов.
«Потребность возникнет, когда будет возможность»
Правозащитный центр «Мемориал» тратил десятки лет на скрупулезное восстановление фактов о сталинских репрессиях в СССР и мониторит современные политические репрессии в России. В 2022 году за свою работу он был удостоен Нобелевской премии мира. Мы говорим с членом совета Центра «Мемориал» Александром Черкасовым.
— В России архивы НКВД и в целом сведения о сталинских репрессиях до сих пор по преимуществу засекречены. Но «Мемориал» вел огромную работу по восстановлению этой части истории. Как вам это удавалось?
— В России передача в госархивы архивов КГБ, намеченная в 1990-х, так и не состоялась. Была опубликована малая часть: например, так наследники академика Сахарова узнали, что в камере с ним сидел доносчик. Разумеется, не рассекречены документы, касающиеся агентуры, дела сотрудников.
«Мемориал» тогда вел сложные расследования: например, дела сотрудников глубоко засекречены, но после преобразования ГПУ в НКВД была переаттестация всего личного состава Главного управления госбезопасности с присвоением спецзваний. Они утверждались Верховным Советом СССР, и в архивах Верховного совета удалось найти тысячи документов о присвоении этих спецзваний.
В итоге мы имеем документы с 1935-го по начало сороковых. А все эти товарищи состояли на партийном учете, сведения о них — в архивах ЦК, их до недавнего времени можно было посмотреть. То есть какими-то очень окольными путями удавалось эти сведения найти, но это была большая работа: получать допуск в архивы, переписывать, сопоставлять одно с другим. Иногда что-то можно узнать из личных дел заключенных, если они сохранились, но что касается агентуры — она вся зашифрована под позывными: «Иванов, Петров и агент Хмурый», например, и редко можно установить, кто за ними скрывается.
— Это на всей территории бывшего СССР?
— В Латвии недавно открыли картотеку агентуры. В Украине сейчас есть доступ к архивам бывшего КГБ. Потому что ни Латвия, ни Украина не считают себя наследниками Советского Союза и не хранят так свято эти тайны. Но и там картина не полная: из республик перед распадом СССР многие архивы были вывезены в Россию и засекречены.
А где-то, может, и уничтожены: со Штази ведь тоже была интересная история — они пытались уничтожить документы, порвать на клочки и сжечь, но что-то пошло не так, и потом комиссия, занимавшаяся делами Штази, привлекала специальные программы, чтобы из клочков восстановить оригинал. Сейчас с помощью таких программ восстанавливают разбитые шумерские таблички. То есть где-то удалось восстановить, а где-то нет, и мы этого уже никогда не узнаем.
— Есть ли сейчас в России общественный запрос на раскрытие информации о репрессиях?
— Люди хотят, людям надо. Вспомним историю Дениса Карагодина, который расследовал убийство своего прадеда, крестьянина, расстрелянного в 1938 году, — и восстановил почти поименно и исполнителей, и их начальников. «Мемориал» почти 20 лет проводил конкурс для школьников «Человек в истории: Россия, ХХ век», на него были поданы десятки тысяч работ: истории семей, сёл, храмов, какие-то местные расследования по архивным материалам и устным свидетельствам.
Но говорить о запросе в условиях секретности… Советский анекдот: в 1980 году, когда коммунизм якобы построен и «каждому по потребностям», в мясном отделе гастронома висит табличка: «Сегодня потребности в мясе нет». Мужик спрашивает: «А рыба, товарищ?» — «А потребности в рыбе нет в соседнем отделе». Сегодня многие интересуются своей семейной историей. Но если нет доступа к архивам, то и «потребности в мясе» у нас нет. Потребность возникнет, как только возникнет возможность.

19 апреля не стало Владимира Шинкарева — петербургского художника и писателя, стоявшего у истоков арт-группы «Митьки» и ставшего ее идеологом и летописцем. Ему было 72, в последние годы он сильно сдал, выглядел плохо, с трудом ходил, опираясь на палочку, но продолжал писать и выставлять картины. И всё равно известие о его смерти стало ударом для тысяч людей, которые знали и любили его творчество: как будто из стены нашего дома вынули кирпич, и осталась сквозная дыра. После того как друзья и коллеги Шинкарева сообщили печальную новость, множество СМИ опубликовали некрологи, лейтмотивом которых было «умер сооснователь и идеолог “Митьков”». Шинкарев действительно описал «Митьков» в одноименной книге, завоевавшей огромную популярность, но всё же его масштаб был намного шире «Митьков», и сейчас они выглядят в биографии лишь временным этапом. Для того чтобы понять, кем на самом деле был Шинкарев, нужно погрузиться и в тогдашнюю эпоху, и в его личность. Сейчас, после его ухода, мы только начинаем осознавать и анализировать его роль в искусстве.
Контекст
Владимир Шинкарев родился в Ленинграде в 1954 году. Полноценного художественного образования он не получил, хотя был вольнослушателем и в Академии художеств, и в художественном училище имени Мухиной, которое в советское время считалось более либеральным, чем консервативная Академия. «Для галочки» он окончил геологический факультет Ленинградского университета (его родители были геологами), но еще с середины 1970-х погрузился в художественный андерграунд. Там он нашел единомышленников: таких же неприкаянных, которые писали картины чуть ли не в подвалах, а выставки делали только в квартирах друзей, куда вход был по паролю. Шинкарева захватила эта подпольная тусовка, объединявшая художников, поэтов, музыкантов, доморощенных мистиков, панков и кого угодно еще.
Здесь необходимо уточнить, что по крайней мере „
для изобразительного искусства в Ленинграде эта подпольная жизнь совсем не была каким-то побочным явлением, неожиданным уходом в арт-партизаны. Наоборот, ее можно назвать ключевым идеологическим моментом ленинградского андерграунда.
Художники, не вписывавшиеся в официоз, уходили в подполье начиная с послевоенных времен (и это минимум, если не вспоминать постепенное выдавливание российского авангарда с середины 1920-х из поля зрения официальной советской культуры). Это была не только художественная стратегия, но и полноценный modus vivendi, определявший все стороны жизни: от круга и мест общения до чем закусывать портвейн. Внутри этой тусовки — художников, зрителей, друзей — возникали свои связи, происходили неявные процессы.
Кстати, здесь пролегает и явный водораздел между ленинградскими и московскими неофициальными художниками. Москвичи были всё же в основном трудоустроены. Они работали на советских художественных комбинатах, занимались книжной иллюстрацией и дизайном, состояли в Союзе художников, имели мастерские от государства, а в свободное от основной работы время творили какой-нибудь московский романтический концептуализм. В Ленинграде всё было более бескомпромиссно: тут решившие действовать вне официальных рамок пополняли то, что Борис Гребенщиков в своей песне назвал «поколением дворников и сторожей». Люди «для галочки» устраивались на формальную работу, чтобы не подпасть под статью о тунеядстве, и занимались собственной жизнью. Именно трудоустройство на копеечную зарплату на должность дворника или сторожа считалось наиболее выгодным: дворнику полагалась дворницкая, сторожу — сторожка, а лучше всего истопникам газовых котельных: там можно было только следить за показаниями приборов, а самому во время смены делать что хочешь. Зарплата была копеечной, но деньги в Ленинграде мало кого интересовали: все были бедны. В котельных писали картины, сочиняли стихи, играли музыку, устраивали тайные концерты и литературные чтения. Владимир Шинкарев тоже окончил государственные курсы операторов котельной и получил «свое законное гнездо». С середины 1970-х он начал участвовать в квартирных выставках, в начале 1980-х вступил в Товарищество экспериментального изобразительного искусства, объединявшее «не таких» художников.
Шинкарев и «Митьки»
Так вот, о «Митьках». Владимир Шинкарев действительно стал их мифотворцем, описателем и одним из создателей. Попав в начале 1980-х в небольшой круг нонконформистских художников и полюбив его, он написал книгу «Митьки», в которой превратил повседневный образ жизни своих друзей и коллег в культурное и едва ли не культовое явление.
«Митьки» были не первым литературным произведением Шинкарева. Еще на рубеже 1970-х и 1980-х он написал роман «Максим и Федор», который стал, что называется, широко известен в узких кругах: разошелся в самиздате и был встречен посвященной публикой с восторгом. Герои романа — безработный пьяница Максим и его друзья Федор и Петр. Несмотря на то, что Максим вечно пьян и ведет себя то как ребенок, то как умственно отсталый, Федор и Петр благоговеют перед ним и считают его своим гуру. В то время, когда Шинкарев писал «Максима и Федора», арт-подполье массово увлекалось буддизмом, и роман Шинкарева с его простыми и парадоксальными репризами был воспринят чуть не как священное писание: „
сочетание остроумия с парадоксами, в которых тунеядство становится буддистским недеянием, а дзен объясняется на примере разлития водки по стаканам, было более чем к месту и времени. Образ просветленного бодхисаттвы слился с образом недотепы в ватнике и с бутылкой.
Таким Шинкарев пришел к «Митькам». Это была дружеская компания художников, наплевавших на деньги и востребованность. Их интересовали только выпивка, задушевные разговоры и священная для них живопись.
Шинкарев нашел в них единомышленников: прежде всего по эстетике. Все они были в первую очередь живописцами, хотя у них были и графика, и литография, — и Шинкарева как живописца и просто хорошего парня приняли. А он написал во второй половине 1980-х (точная дата неизвестна, поскольку произведение было впервые опубликовано позже и за границей, а потом распространялось по каналам самиздата) то, что стало образом «Митьков». Образ был тщательно проработан и прекрасно попадал в нерв времени. Шинкарев писал всё это не просто так: у него даже была задумка создать движение «Митьков», вроде хиппи или панков, к которому присоединялась бы молодежь.
Основными принципами «Митьков», по Шинкареву, стали нестяжательство, доброта, пацифизм и пофигизм. «Митьки никого не хотят победить» — таким стал их девиз. Митек должен быть бессеребренником: работает он в котельной или сторожке, рекомендуемая митьковская еда — замешать вместе копеечный вонючий зельц, хлеб и маргарин, перемешать в тазу, залить в бутыль и так хранить, хватит на месяц. Главный источник симпатии — совместная выпивка. Подтверждение симпатии — обращение «братушка» или «сестренка», и вообще митьки любят придурковатые уменьшительно-ласкательные формы, вплоть до «картинушка» или «косушенька». Даже ничего не понимающий в «Митьках» иностранец мистер Майер в замечательном мультике «Митькимайер» быстро привыкает и начинает ими пользоваться.
Всё это в конце 1980-х создало прекрасный миф о митьках как распространенной идее. Те, кто описывал ее, обращали внимание прежде всего на внешнюю яркость. Помню, как в мои школьные годы училка говорила об этой субкультуре, о которой она впервые узнала: «Это такие ребята, которые носят тельняшки и говорят: “Дык ёлы-палы!”». То, что «Митьки» — это прежде всего художники, отошло на задний план.
Между тем такой сувенирный митьковский образ вне контекста искусства мало чего стоит. Объединяло их именно искусство. Самим названием «Митьки» это явление обязано своему лицу: Мите, Дмитрию Шагину. Именно он — богатырского телосложения, с пушистой бородой и добрыми глазами — стал, как написал в недавней статье арт-критик Павел Герасименко, фронтменом «Митьков». Но Митя Шагин не просто добрый улыбака в тельняшке. Он сын выдающегося художника Владимира Шагина, участника круга Александра Арефьева, который определил эстетику всего петербургского искусства после войны, и «Митьков» в том числе. Эта эстетика, которую искусствоведы относят то к примитивистской, то к наивной, то к отечественному изводу экспрессионизма, — главная линия, которую можно назвать петербургским искусством второй половины ХХ — начала XXI века, она продолжается из поколения в поколение вплоть до наших дней. „
Упрощенные линии, внимание к деталям, минимализм вместе с огромной требовательностью к форме и цвету — именно эта линия наиболее живуча в питерском искусстве от послевоенных времен до наших дней. И именно ее продолжали «Митьки» с большим вкусом и пониманием, а не «примитивную мазню».
Что же касается Шинкарева, то он разочаровался в «Митьках» к 2008 году. К тому моменту художники вышли из подполья и стали лояльны. Шагин прилагал все усилия для раскрутки группы: очаровал тогдашнюю губернатора Санкт-Петербурга Валентину Матвиенко, добивался того, чтобы «Митьки» стали официальным культурным символом Питера, стал членом предвыборного штаба Дмитрия Медведева в Петербурге. На этой почве преуспел, «Митьки» и правда уже воспринимались как некая как минимум городская ценность, Матвиенко пожаловала им выставочные площади в центре города, на улице Марата. Шинкарев объявил о том, что уходит из группы. Еще и громко хлопнул дверью: издал книгу «Конец Митьков», в которой обвинил Дмитрия Шагина в том, что тот берет взаймы и не отдает, клянчит деньги, в грош не ставит своих соратников. Впрочем, к тому моменту уже большинство участников группы чувствовали себя самостоятельными художниками, которым уже незачем ассоциировать себя с «Митьками».
Шинкарев и вечность
После того, как к 2010-х «Митьки» начали разбегаться, стала очевидной удивительная вещь: те, кого раньше считали юродивыми от искусства, которые образовали пусть и очень симпатичный, но по сути клоунский коллектив, никакие не клоуны. Они профессиональны каждый по-своему, каждый со своей индивидуальной ценностью. И ценность эта оказалась весьма высока. Большинство «Митьков» переросли свое митьковство и оказались поодиночке более значимыми, чем в группе. Каждый пошел своим путем и стал на нем делать очень классные вещи.
Дмитрий Шагин по-прежнему несет на себе груз ответственности за бренд: возможно, в ущерб собственному творчеству, и его работы кто-нибудь расценит скорее как мерч, чем как самостоятельные произведения, но это качественный мерч. Александр Флоренский не изменяет собственному стилю ни в живописи, ни в графике, которой он занимается в том числе для оформления книг. Ольга Флоренская, «сестренка Оленька», исследует наивную живопись — магазинные вывески, афиши, коллажи — в большом спектре техник, от живописи до керамики. Василий Голубев радует стабильностью: он по-прежнему регулярно выставляет трагикомические жанровые сценки, это отличные картины.
Но вот Шинкарев… тут уже ни зритель, ни художник, ни профессиональный арт-критик просто ничего не скажут. Шинкарев оказался намного, на порядки больше, чем его роль в истории «Митьков».
Он один из самых выдающихся российских живописцев конца XX — начала XXI века. Его любимый жанр — городской пейзаж, и в этом жанре ему по-настоящему не было равных. Удивительным образом он совмещал классическую традицию (и не надо тут про примитивизм, такой примитивизм возможен только при большой образованности в области классического искусства и, что называется, насмотренности, многолетней тренировке взгляда) и какой-то невероятный современный нерв.
Он всегда использовал самые минималистические средства. Предельно скромная палитра: белый и серый, иногда красный (красным у него обычно было больное питерское небо, вечно в облаках и подсвеченное светом города), редко — синий, как некоторая неожиданность. Очень петербургское искусство. Время года — зима, вечная темень, когда цвет асфальта не отличить от цвета неба. Питерская зима, когда ты до апреля забываешь о том, что такое «светло», и научаешься различать сто оттенков серого, бурого и черного. А он умел не только их различать, но и передать на холсте. Дворы-колодцы, автобусные остановки, платформы электричек, окраины, где неустроенная дорога с редкими фонарями уходит вдаль за панельные коробки и гаражи, гриппозные случайные прохожие, — всё это оно, всё это к нему.
Шинкарева нередко, хотя чаще в шутку, упрекали, что у него мрачные картины: ни солнца, ни луны. Он не спорил. Рассказывал, как он получил стипендию на художественную резиденцию в Риме, а друзья смеялись: «Ну, Шинкарев и там найдет какую-нибудь гадость!» — и он, конечно же, нашел, его римские картины были столь же минималистичны, но тщательный взгляд различал в них непреодолимый интерес к многовековой истории Вечного города, к античности, к тому, как на этих колоннах и арках отразилась история, легла на них слоем и исчезла, и одновременно застыла в них. „
Сейчас многие — и те, кто знал Шинкарева, и те, кто нет, и искусствоведы-профи, и его коллеги-художники, и те, кто не имеет профессионального отношения к искусству, — стараются подобрать слова, попытаться осмыслить и оценить его значение.
Это наверняка потребует еще немало времени. О многом говорят те, кто ценил Шинкарева еще при жизни:
Кира Долинина, искусствовед, бывший преподаватель Европейского университета в Санкт-Петербурге:
«Умер единственный художник, которого при жизни я называла гением, — Владимир Шинкарев. Самый блистательный из российских живописцев последних 40 лет. Светлая память, благодарность и огромная любовь к нему и его искусству».
Алла Боссарт, писатель:
«Не сразу я поняла, что совсем не Шагин был тут главным. И даже не Флоренский. А был им, конечно же, Шинкарев. Автор бессмертной максимы “Митьки никого не хотят победить”.
Худой, тонкий, весь удлиненный и от этого сутулый, чуть глумливый, похожий со своими усиками и о-о-очень серьезными, даже какими-то трагическими глазами на Раскольникова. Идеолог. Мозг. Творец этой субкультуры.
То, что великий ироник Володя Шинкарев был блестящим мыслителем с не менее, чем ум, блестящим чувством юмора и глубоко понимаемой философией игры, вообще — философом, я осознала позже, когда почитала его “Максима и Федора” и другие вещи».
Вадим Демидов, музыкант:
«Шинкарев сочинил этический кодекс внутренней эмиграции, кодекс оч. веселый. И ведь не скажешь, что митьки были антисоветскими, нет — они как раз были советскими, со всеми эти шутками из “Место встречи…” и “Адъютанта его превосходительства” и “Песней-85”. Маска митька — это была тогда броня, защищающая от комсомольских собраний и программы “Время”. И помогала абсолютно во всех неприятных советских ситуациях».
Ян Левченко, культуролог:
«Он расстался с уже окончательно коммерциализированными “Митьками” в 2008-м. Был и остается одним из органических элементов Петербурга как города искусства. Интересное ощущение: это пафосное утверждение нисколько не противоречит едкому постмодернизму митьков, какими он их и придумал».
Но хочется, чтобы Владимир Шинкарев остался в нашей памяти не только удивительным живописцем, но и таким человеком, каким его помнят друзья: высоким поджарым усачом с вечно ироничным прищуром глаз, веселым, умным и каким-то очень «своим». С ним всегда было легко. Мы сохраним эту легкость.