«Расходящиеся тропы» — новая книга от издательства «Individuum» в жанре «актуальная история», где речь как бы о прошлом, но больше об остром настоящем. Это ясно уже из подзага: «Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». В последние годы многие читатели по обе стороны границы изучают опыт предшественников: одни перечитывают Набокова и Газданова, другие — Шаламова и Гроссмана. «Расходящиеся тропы» касаются всех. Книга сравнивает судьбы послереволюционных эмигрантов с историями людей, которые выбрали осваиваться в советских условиях. Решал замысловатую задачу журналист и куратор Егор Сенников, известный по текстам для «Сеанса», «Colta», «Батеньки» и других важных медиа 2010-х. Сорин Брут рассказывает, что у него получилось.
«Расходящиеся тропы» — книга, не поддающаяся пересказу. Тема огромная, героев множество, а всего 144 страницы — «маленький европейский» нон-фикшн, адаптированный к клиповому мышлению. Автор дает характеристику каждому персонажу, но описывает лишь фрагмент его жизни – случай или период.
Предположим, где-то существовала библиотека с книгами судеб. В ней случился пожар — допустим, после попадания снаряда. Среди обугленных руин лежат разлетевшиеся обрывки историй — по клочку от чекиста и казака, работающего зазывалой в парижском бистро, от возвращенца в СССР и коллаборациониста, ушедшего с немцами.
Писатель собрал клочки, и получились «Расходящиеся тропы». Сенников примеряет Божью оптику, смотрит на ХХ век откуда-то из космических глубин — приглядится к одному, переключится на вторую, на третьего. Такой взгляд — форма анестезии (как и разговор о настоящем при помощи прошлого).
В аннотации Сенников представлен прежде всего как куратор — и это точно. В книге — минимум анализа, и вообще не много проговоренных авторских мыслей. Глубокого погружения, которое требовало бы архивной работы, нет. Суть в том, как отобрана и структурирована информация, как один фрагмент сочетается с другим и воспринимается в пазле целого, — все это задачи именно кураторские.
Пролог — концепция куратора. Сенников объясняет, что его книга написана „
«о той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный — а иногда противоположный — смысл».
Дальше автор устраивает «встречи» между «уехавшими» и «оставшимися». В пространстве одной главы появляются юные Булгаков и Набоков. Первый — из Киева — оказывается в рядах деникинцев и пишет критичную к большевикам статью «Грядущие перспективы», прозревая мрачное будущее и готовясь вместе с родиной «пить чашу наказания». Второй в белом Крыму создает поэму «Двое» — резкий ответ на «Двенадцать» Блока, — затем покидает страну.
В коктебельском доме заступник жертв и красного, и белого террора, поэт Макс Волошин примет венгерского коммуниста Белу Куна, ответственного за террор в Крыму. Стихи поэта этих лет попадут в эмиграцию — к редактору, профессору Ященко, который выехал из СССР с делегацией большевиков и вдруг объявил чекисту Менжинскому, что ни на йоту не верит в их дело, а возвращаться не намерен.
Выкинутый из страны своими же Троцкий окажется рядом с Маяковским, тоже отвергнутым революцией. Доктора Живаго обнимет расправивший плечи атлант — Пастернак попадет в пару к Айн Ренд (Алисе Розенбаум), в 1925-м уехавшей из Ленинграда в США по студенческой визе. Экс-правитель Керенский после 1917-го для истории исчез, но Керенский-человек дожил аж до 1970-го. Его напарник — многолетний сподвижник Сталина Лазарь Каганович, исключенный из КПСС в 1961-м, а умерший спустя 30 лет, за несколько месяцев до распада Союза.
В «Расходящихся тропах» появляются художница Серебрякова и скульптор Мухина, Ахматова, Газданов, Каверин, Берберова, Гуль и другие известные люди. Часто более интересным оказывается рассказ о тех, кого история подзабыла. Таков эмигрант-футболист и тренер Валериан Безвечный, который поработал в Египте, Швейцарии и участвовал в первом розыгрыше чемпионата Франции, где попал в скандал с договорными матчами.
В годы гражданской войны в Испании в воздушном бою сошлись белый эмигрант, а ныне пилот-франкист Всеволод Марченко и советский летчик Иван Еременко, воюющий за республиканцев. Куда только не забрасывал экс-граждан Российской империи ХХ век — и в чужие войны тоже.
Во время Второй мировой одни герои книги участвовали в Сопротивлении (иногда неожиданные люди — как бывшая модель, княгиня Вера Оболенская), другие вставали на сторону нацистов (как «последний акмеист» Дмитрий Кленовский, во время войны писавший для прессы оккупантов и с немцами покинувший СССР). Что ими двигало? С чем сталкивались на родине возвращенцы? Судьбы у А. Толстого, Шкловского или семьи белого офицера Кривошеина сложились очень по-разному.
Не всегда подобранные пары выглядят убедительно, но, увлекшись героями, читатель быстро об этом забывает. Месседж из кураторского текста про разговор «на одном языке», но «с разными смыслами» в тексте не раскрыт. В жизни это явно так и было, но сюжеты «Расходящихся троп» изложены слишком кратко, чтобы позволить героям поговорить.
Книга Сенникова — реакция не только на проблему «уехавших»/«оставшихся», но прежде всего на само упрощение реальности в военное время. В ситуации жесткого коллективного стресса упрощение быстро оккупирует мышление и язык. Это попытка обезопаситься, добиться определенности и усилить позицию. Укрываешься в инфо-пузыре, мысленно примыкаешь к «своим» — находишь иллюзию опоры в коллективе. Лепишь в ком «чужих», чтобы собачиться с ними в соцсетях, раз уж до настоящего врага не добраться.
Затянувшиеся «антикризисные меры» становятся угрожающей нормой. Идеологизированное восприятие искажает собеседников, отменяя живую индивидуальность, детали и основания их взглядов. Впрочем, не получается и самого разговора. „
«В XX веке слишком часто подменяли понимание судом — и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением»,
— пишет Сенников и про сегодняшний день.
Кризисное упрощение порождает фейк-общение, имитацию диалога, когда нет желания по-настоящему понять и объясниться. Интровертный разговор, где каждый доказывает самому себе моральную правоту своей позиции и защищается от другого мнения, не слыша его. Оборонительные редуты множатся и потом не рухнут сами собой. И даже те, кто видит в этом проблему, нет-нет, да и скатываются в привычную колею со «своими» и «чужими», «уехавшими» и «оставшимися».
«Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить». Разница контекстов, специфика переживания общей травмы и востребованной условиями коммуникации затрудняют понимание даже у единомышленников внутри и вне России. Чтобы найти общий язык, придется, как минимум, противостоять сеющим рознь шаблонам мышления. Этим и занимаются «Расходящиеся тропы». Бросая вызов упрощению, Сенников дает сложную, не сводимую к формулам картинку.
«Герои этой книги — люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки». Они (как и все) действуют почти вслепую. То, что из сегодня выглядит глупостью или непоследовательностью, в моменте казалось рациональным, но контекст изменился, и все пошло не по плану. Сенников напоминает, что условия жизни — переменчивость, запертость в своем мировоззрении и хронический недостаток информации как о мире, так и о себе. У контроля даже над своей жизнью есть пределы — и они ближе, чем хотелось бы верить.
Самооценка тоже субъективна — Серебрякова, например, мрачно смотрела на свою эмиграцию, едва ли догадываясь о том, что позже работы ее марокканского цикла будут с интересом разглядывать в Третьяковке. «Важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда — через годы, иногда — через десятилетия, а иногда — только после смерти», — пишет Сенников.
Так что же правильнее: уехать или остаться? Часть героев сохранила человечность в тоталитарной стране, другие — потеряли ее в эмиграции. Одни самореализовались за рубежом, другие — пропали. Так же — и на родине. Всё индивидуально, говорят «Расходящиеся тропы», кому-то лучше уехать, кому-то — остаться, но едва ли узнаешь заранее, куда тебе; да и в процессе не факт, что поймешь.
Взгляд автора с высоты и скорость, с какой проходят перед ним герои, казалось бы, не подразумевают сопереживания. А все-таки сложно не посочувствовать этим маленьким человечкам, разбросанным историческим взрывом и мечущимся в дыму. Возможно, потому, что Сенников присматривается к каждому в отдельности. «Расходящиеся тропы» — красивая книга о довольно понятных вещах. Но зачем-то ведь пишут новые антивоенные песни. Это похоже на выталкивание застрявшей машины из колеи. Нужны повторяющиеся движения — тогда, глядишь, и выберется, и не провалится вновь.

С 9 по 12 апреля «Расходящиеся тропы» и другие новинки издательства Individuum будут представлены на альтернативном фестивале «Параллельно» (книжный магазин «Пархоменко»), проходящем одновременно с весенней ярмаркой non/fiction, на которую с прошлого года Individuum не допускают.

«Расходящиеся тропы» — новая книга от издательства «Individuum» в жанре «актуальная история», где речь как бы о прошлом, но больше об остром настоящем. Это ясно уже из подзага: «Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». В последние годы многие читатели по обе стороны границы изучают опыт предшественников: одни перечитывают Набокова и Газданова, другие — Шаламова и Гроссмана. «Расходящиеся тропы» касаются всех. Книга сравнивает судьбы послереволюционных эмигрантов с историями людей, которые выбрали осваиваться в советских условиях. Решал замысловатую задачу журналист и куратор Егор Сенников, известный по текстам для «Сеанса», «Colta», «Батеньки» и других важных медиа 2010-х. Сорин Брут рассказывает, что у него получилось.
«Расходящиеся тропы» — книга, не поддающаяся пересказу. Тема огромная, героев множество, а всего 144 страницы — «маленький европейский» нон-фикшн, адаптированный к клиповому мышлению. Автор дает характеристику каждому персонажу, но описывает лишь фрагмент его жизни – случай или период.
Предположим, где-то существовала библиотека с книгами судеб. В ней случился пожар — допустим, после попадания снаряда. Среди обугленных руин лежат разлетевшиеся обрывки историй — по клочку от чекиста и казака, работающего зазывалой в парижском бистро, от возвращенца в СССР и коллаборациониста, ушедшего с немцами.
Писатель собрал клочки, и получились «Расходящиеся тропы». Сенников примеряет Божью оптику, смотрит на ХХ век откуда-то из космических глубин — приглядится к одному, переключится на вторую, на третьего. Такой взгляд — форма анестезии (как и разговор о настоящем при помощи прошлого).
В аннотации Сенников представлен прежде всего как куратор — и это точно. В книге — минимум анализа, и вообще не много проговоренных авторских мыслей. Глубокого погружения, которое требовало бы архивной работы, нет. Суть в том, как отобрана и структурирована информация, как один фрагмент сочетается с другим и воспринимается в пазле целого, — все это задачи именно кураторские.
Пролог — концепция куратора. Сенников объясняет, что его книга написана „
«о той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный — а иногда противоположный — смысл».
Дальше автор устраивает «встречи» между «уехавшими» и «оставшимися». В пространстве одной главы появляются юные Булгаков и Набоков. Первый — из Киева — оказывается в рядах деникинцев и пишет критичную к большевикам статью «Грядущие перспективы», прозревая мрачное будущее и готовясь вместе с родиной «пить чашу наказания». Второй в белом Крыму создает поэму «Двое» — резкий ответ на «Двенадцать» Блока, — затем покидает страну.
В коктебельском доме заступник жертв и красного, и белого террора, поэт Макс Волошин примет венгерского коммуниста Белу Куна, ответственного за террор в Крыму. Стихи поэта этих лет попадут в эмиграцию — к редактору, профессору Ященко, который выехал из СССР с делегацией большевиков и вдруг объявил чекисту Менжинскому, что ни на йоту не верит в их дело, а возвращаться не намерен.
Выкинутый из страны своими же Троцкий окажется рядом с Маяковским, тоже отвергнутым революцией. Доктора Живаго обнимет расправивший плечи атлант — Пастернак попадет в пару к Айн Ренд (Алисе Розенбаум), в 1925-м уехавшей из Ленинграда в США по студенческой визе. Экс-правитель Керенский после 1917-го для истории исчез, но Керенский-человек дожил аж до 1970-го. Его напарник — многолетний сподвижник Сталина Лазарь Каганович, исключенный из КПСС в 1961-м, а умерший спустя 30 лет, за несколько месяцев до распада Союза.
В «Расходящихся тропах» появляются художница Серебрякова и скульптор Мухина, Ахматова, Газданов, Каверин, Берберова, Гуль и другие известные люди. Часто более интересным оказывается рассказ о тех, кого история подзабыла. Таков эмигрант-футболист и тренер Валериан Безвечный, который поработал в Египте, Швейцарии и участвовал в первом розыгрыше чемпионата Франции, где попал в скандал с договорными матчами.
В годы гражданской войны в Испании в воздушном бою сошлись белый эмигрант, а ныне пилот-франкист Всеволод Марченко и советский летчик Иван Еременко, воюющий за республиканцев. Куда только не забрасывал экс-граждан Российской империи ХХ век — и в чужие войны тоже.
Во время Второй мировой одни герои книги участвовали в Сопротивлении (иногда неожиданные люди — как бывшая модель, княгиня Вера Оболенская), другие вставали на сторону нацистов (как «последний акмеист» Дмитрий Кленовский, во время войны писавший для прессы оккупантов и с немцами покинувший СССР). Что ими двигало? С чем сталкивались на родине возвращенцы? Судьбы у А. Толстого, Шкловского или семьи белого офицера Кривошеина сложились очень по-разному.
Не всегда подобранные пары выглядят убедительно, но, увлекшись героями, читатель быстро об этом забывает. Месседж из кураторского текста про разговор «на одном языке», но «с разными смыслами» в тексте не раскрыт. В жизни это явно так и было, но сюжеты «Расходящихся троп» изложены слишком кратко, чтобы позволить героям поговорить.
Книга Сенникова — реакция не только на проблему «уехавших»/«оставшихся», но прежде всего на само упрощение реальности в военное время. В ситуации жесткого коллективного стресса упрощение быстро оккупирует мышление и язык. Это попытка обезопаситься, добиться определенности и усилить позицию. Укрываешься в инфо-пузыре, мысленно примыкаешь к «своим» — находишь иллюзию опоры в коллективе. Лепишь в ком «чужих», чтобы собачиться с ними в соцсетях, раз уж до настоящего врага не добраться.
Затянувшиеся «антикризисные меры» становятся угрожающей нормой. Идеологизированное восприятие искажает собеседников, отменяя живую индивидуальность, детали и основания их взглядов. Впрочем, не получается и самого разговора. „
«В XX веке слишком часто подменяли понимание судом — и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением»,
— пишет Сенников и про сегодняшний день.
Кризисное упрощение порождает фейк-общение, имитацию диалога, когда нет желания по-настоящему понять и объясниться. Интровертный разговор, где каждый доказывает самому себе моральную правоту своей позиции и защищается от другого мнения, не слыша его. Оборонительные редуты множатся и потом не рухнут сами собой. И даже те, кто видит в этом проблему, нет-нет, да и скатываются в привычную колею со «своими» и «чужими», «уехавшими» и «оставшимися».
«Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить». Разница контекстов, специфика переживания общей травмы и востребованной условиями коммуникации затрудняют понимание даже у единомышленников внутри и вне России. Чтобы найти общий язык, придется, как минимум, противостоять сеющим рознь шаблонам мышления. Этим и занимаются «Расходящиеся тропы». Бросая вызов упрощению, Сенников дает сложную, не сводимую к формулам картинку.
«Герои этой книги — люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки». Они (как и все) действуют почти вслепую. То, что из сегодня выглядит глупостью или непоследовательностью, в моменте казалось рациональным, но контекст изменился, и все пошло не по плану. Сенников напоминает, что условия жизни — переменчивость, запертость в своем мировоззрении и хронический недостаток информации как о мире, так и о себе. У контроля даже над своей жизнью есть пределы — и они ближе, чем хотелось бы верить.
Самооценка тоже субъективна — Серебрякова, например, мрачно смотрела на свою эмиграцию, едва ли догадываясь о том, что позже работы ее марокканского цикла будут с интересом разглядывать в Третьяковке. «Важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда — через годы, иногда — через десятилетия, а иногда — только после смерти», — пишет Сенников.
Так что же правильнее: уехать или остаться? Часть героев сохранила человечность в тоталитарной стране, другие — потеряли ее в эмиграции. Одни самореализовались за рубежом, другие — пропали. Так же — и на родине. Всё индивидуально, говорят «Расходящиеся тропы», кому-то лучше уехать, кому-то — остаться, но едва ли узнаешь заранее, куда тебе; да и в процессе не факт, что поймешь.
Взгляд автора с высоты и скорость, с какой проходят перед ним герои, казалось бы, не подразумевают сопереживания. А все-таки сложно не посочувствовать этим маленьким человечкам, разбросанным историческим взрывом и мечущимся в дыму. Возможно, потому, что Сенников присматривается к каждому в отдельности. «Расходящиеся тропы» — красивая книга о довольно понятных вещах. Но зачем-то ведь пишут новые антивоенные песни. Это похоже на выталкивание застрявшей машины из колеи. Нужны повторяющиеся движения — тогда, глядишь, и выберется, и не провалится вновь.

С 9 по 12 апреля «Расходящиеся тропы» и другие новинки издательства Individuum будут представлены на альтернативном фестивале «Параллельно» (книжный магазин «Пархоменко»), проходящем одновременно с весенней ярмаркой non/fiction, на которую с прошлого года Individuum не допускают.

В 2025 году публицист и культуролог Андрей Архангельский выпустил книгу «Страна, решившая не быть» (Freedom Letters). В ней Архангельский анализирует идеологию российского режима, особенности языка путинской пропаганды, ошибки, допущенные обществом и деятелями культуры в постсоветское время. «Страна, решившая не быть» — трудный поиск выхода в ситуации, когда психологический фон — трек «Сплина» на репите. Это не только исследование, но и откровенный, эмоциональный текст, ищущий ответ на вопрос: «Как мне это пережить?» Сорин Брут поговорил с Андреем Архангельским о настоящих ценностях путинизма, искусственном конфликте интеллигенции и «народа», белых пальто, неверии в прогресс и его опыте эмиграции.

В материале присутствует нецензурная лексика.
Война от бессмыслия и апокалипсис как идеологическая цель
— В вашей книге есть мысль, что война в Украине во многом произошла потому, что наше общество в 1990-е не приняло «решение о себе». Что вы имеете в виду?
публицист, культуролог, автор книги «Страна, решившая не быть»
„
— «Решение о себе» — одно из ключевых понятий книги. Уникальность перемен, с которыми столкнулся советский человек после 1991 года, в том, что они отменили прежний жизненный опыт. Ни у кого не было опыта выхода из тоталитарного состояния. Каждый оказался в ситуации «голого бытия», как в пьесах Беккета. «Кто я теперь в этом мире? Чего я хочу? Приемлемы ли новые правила игры?» — это нехитрый набор вопросов, который у каждого промелькнул хотя бы на мгновение.
Ответы на них и внутренняя трансформация — то есть осознанное изменение, а не под влиянием обстоятельств, — это я и называю решением о себе. Процесс длительный и мучительный. Можно, конечно, ничего не решать, но тогда вы рискуете оказаться в небытии и жить в чуждом мире. Если большинство граждан живут без решения о себе, то и страна целиком оказывается в небытии — то ли на том свете, то ли на этом. Так случилось с Россией.
Большинство людей сознательно решили остаться в прошлом: власть, сначала ельцинская, а затем, конечно, и путинская, поощряла эту ностальгию, усыпляя остатки разума с помощью развлечения. Когда страна длительное время существует в заморозке, возникает желание и остальной мир привести в соответствие с личной проекцией. Так начинаются войны нового типа: война от бессмыслия собственного существования, от отсутствия решения о себе.
— Вы пишете, что путинизм — это, по сути, идеологическая каша, прикрывающая «ничто». На ваш взгляд, это стечение обстоятельств или выбор власти?
— Ценностное и смысловое ничто сопровождает всю эпоху Путина — и оно по-своему интересная вещь. Это одна из тем антивоенного сборника «Перед лицом катастрофы» (2023) под редакцией философа Николая Плотникова. У чекистов, которые начинали карьеру в 1970-х и которые потом пришли к власти, — у них тоже травма, представьте себе. Стремительный упадок веры в советскую власть они наблюдали в начале своей карьеры.
Они боролись с диссидентами, но с общей апатией ничего поделать не могли. Ее причиной был разрыв между идеологией и реальностью: телевизор и радио привычно щебетали, что план перевыполнен, и мы приближаемся к коммунизму, а страна, стоявшая в очередях, давно знала цену их плану. Путин учел это, когда пришел к власти. Он решил окутать туманом, сделать невнятным вообще любое идеологическое высказывание. Не формулировать по возможности никаких целей и ценностей, кроме совсем уж абстрактного патриотизма и величия России. „
Но это не значит, что идеологии нет. Просто теперь она формулируется с помощью намека.
Ее нужно разгадывать как ребус. И в этом мерцании смысла открывается широкое поле возможностей.
— А раз она есть, то что это за идеология, если не секрет?
— Один из нынешних идеологов Александр Дугин формулирует программу примерно так: давайте сгорим в мировом пожаре, но унесем в могилу с собой половину человечества.
Это напоминает лозунг большевиков «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Только теперь с отрицательным знаком: не хотите жить по-нашему — так никакой жизни вам не будет. Хороша программа партии, правда?.. Но зато здесь и простор для воображения, и ощущение гибельного восторга, и возможность заглянуть за край бытия. Это завораживает, особенно когда никакой веры в будущее не осталось. И заодно освобождает от рутины жизни — как говорится, «ебись оно все...».
Цель нынешней идеологии — апокалипсис. Одновременно это может оказаться всего лишь вашей интерпретацией — потому что пресс-секретарь Песков наутро объяснит, что это было «частное мнение». И поди догадайся, они на самом деле хотят уничтожить мир или прикалываются, троллят? В этом мерцании смысла есть своя выгода — никогда не понятно, чего хотят в Кремле на самом деле. Ускользающий месседж как рекламный слоган. Купишь, не купишь — неважно. Важно, что ты эмоционально вовлечен. Такая подмигивающая идеология гораздо эффективнее, чем какие-то там обещания решить квартирный вопрос к 2000 году. И она ни к чему не обязывает, не содержит конкретики — но всё время держит в напряжении.
Невозможно идти вперед без рефлексии о прошлом
— Вы много пишете о том, что российская культура за 30 лет не выработала противоядий от тоталитаризма. На ваш взгляд, что этому помешало?
— Легко сказать задним числом — «это и то привело к катастрофе». В 1990-х, во-первых, литературу вытеснил поток масскульта, а во-вторых, нужно было хвататься за все, что под рукой, чтобы выжить. Уйти в жанр, найти небольшую скважину и оттуда качать нефть: фэнтези, утопия, исторический детектив, попаданство. В этом не было сознательного зла — в этом была жажда, страсть. Потому что впереди открывался новый мир, который, перефразируя Евтушенко, — не журнал. Рефлексия перестала быть нужна. «Русская литература впервые без вечных вопросов, и оставьте ее в покое!» — так радостно провозглашали издатели. Казалось, что тоталитарные травмы сами собой рассосутся. Только к 2012–2014 годам стало ясно, что невозможно идти вперед, не проговорив насилие, которое по-прежнему определяет жизнь в России. Этим почти никто не занимался.
Сегодня можно сожалеть о том, что с 1990-х до 2022-го не появилось антивоенной прозы. Этот блок в русской литературе вообще отсутствовал со времен толстовского «Одумайтесь!» (1904), где война названа «самым гадким делом». Никто не проклял войну как таковую, как это было на Западе. Наоборот, войны прошлого служили в постсоветской культуре орнаментом для приключения и, в конечном счете, для восхищения. Путинское кино и медиа это всячески поощряли. Один Владимир Маканин в «Асане» заикнулся о бессмыслице и подлости войны — но как на него набросились! „
В русской копилке огромный шлейф непроработанного катастрофического опыта — войн колониальных, захватнических.
Это даром не проходит. Где рефлексия по этому поводу в 1990-е, 2000-е? Конечно, не было сказано всей правды о Второй мировой. В лейтенантской прозе, которая описывала войну наиболее честно, никто, тем не менее, не описал ужасающую цену победы — штабеля трупов, своих, а не чужих. Кроме автора, которого я все время цитирую, — Николая Никулина. Но это не литература, а всего лишь мемуары.
Еще Виктор Астафьев, конечно. Возможно, еще несколько имен. Но в целом, когда сегодня перечитываешь эту прозу, возникает ощущение: именно оттого, что всей ужасающей правды о войне не было сказано, возник жуткий лозунг «Можем повторить!».
Нынешняя практика видеофиксации смертей чудовищным образом возвращает ту самую «окопную правду», о которой мы уже никогда не прочтем в книгах.
Литература и кино абсурда и русский мат облегчают жизнь
— Какие тексты и авторы лично вам помогли осмыслить войну, путинизм, положение эмигранта?
— Эмигрантская жизнь нелегка, сейчас не до чтения книг, честно говоря. Но книги помогают иным образом. Когда у вас уже есть литературный аналог, как бы дубль явления — например, бюрократии, — вам легче это все переварить. Кафка, экзистенциалисты или Михаэль Ханеке, Алекс ван Вармердам, Аки Каурисмяки.
Пригодились литература и кино абсурда, это сильно облегчает жизнь. Беккет и Хармс, как базовая рамка, держат на плаву. «Я работал всю жизнь — похоже, коту под хвост», — повторяю эту фразу БГ последние три года, и она мне тоже не дает сойти с ума. Благодаря культурным аналогиям ты, падая в пропасть, меланхолически можешь оценить скорость, глубину или даже эстетику падения.
Очень еще помогает русский мат. Какое количество негативной энергии выходит благодаря ему. Ты один мне защита и опора — о, русский мат! Потому что словами приличными подчас невозможно ни описать, ни выразить состояние российской эмиграции или оппозиционной политики.
Интересно наблюдать, как эмигранты меняются под воздействием критических обстоятельств. Наружу лезут все комплексы, подавленные прежде желания приобретают монструозные очертания. Иные, напротив, практично «крутятся как могут» — превращают катастрофу в бизнес, в интеллектуальное шоу. Восхищает это умение, как писал Хармс, поставить себя на прочную ногу. Недавно зашел на сайт русскоязычного клуба в европейской стране: туры на спектакли Серебренникова, тюльпаны, гастро-пати — и никакой войны! Люди, как когда-то в Москве, наслаждаются жизнью (но это я, конечно, от зависти).
Тонны бесполезных разговоров — но они же и единственная терапия. Одновременно какие-то жемчужины доброты, нежданные глубины человеческой проницательности, какие-то дары взаимопомощи от старых и новых знакомых. Откровение. Но прежние кумиры меня не разочаровали: я как восхищался Владимиром Сорокиным, Дмитрием Быковым, Александром Морозовым, Ксенией Лариной, Сергеем Медведевым, — так и восхищаюсь поныне. Человек во всей красе и ничтожности — вот какие картины завораживают в эмиграции. Это уже не книжный опыт, к счастью — это другое.
— В вашей книге, помимо социокультурного измерения, есть и очень важное личное. Какие советы вы даете самому себе, чтобы психологически выдержать всё то, что происходит в России, Украине и мире?
— Да, я пытался соединить несоединимое — эмоциональную реакцию на войну и рациональный анализ. Естественно, эмоции пострадали первыми — спустя полгода они почти все устарели. Человек привыкает к экспоненте ужасного. «Как такое возможно?!» — никто уже не восклицает. Главный итог за эти четыре года — ничего прочного не осталось, всё зыбко, и почва буквально уходит из-под ног. Всё может рухнуть окончательно в любой момент.
Что делать, чтобы спасти психику? Мастерить прочное из того, что в избытке, — из этой самой непрочности. Парадоксальное решение, что называется, от безысходности. Например, говорить себе, что на самом деле это не почва уходит, а я вышел в открытый космос и теперь меня ничего не сдерживает.
Но как опираться на пустоту, на воздух? В любом случае, это опыт, которого в иных обстоятельствах ты бы никогда не испытал. Научись летать, если трудно ходить. И вдруг оказывается, что ты уже привык к этому полету над пропастью, и держит тебя в жизни только эта энергия прыжка в никуда: «Ого, куда теперь долетим?» От усталости уже и страха не осталось — один только азарт — получится или нет? За этим безумием часто открываются новые пространства и возможности. И бытие ты ощущаешь каждую минуту.
Это чистый опыт экзистенциализма, «Тошнота» Сартра в буквальном исполнении. Какие-то книги, читанные в юности, тебя настигают. Не думал, что окажусь внутри этих книг.
Простые и интеллигентные, белые и дураки
— В вашей книге, как и в интервью, иногда сквозит тема трудных отношений интеллигенции с широкими слоями сограждан. Почему они так сложились?
— Разрыв между классами искусственно поощрялся советской властью, а затем, конечно, и путинской. Я пересмотрел много советского кино 1960–80-х — и это сегодня бросается в глаза. В детективах за простоватым, недалеким исполнителем «из простых» стоит, как правило, коварный циник-интеллигент, который дергает за ниточки. Поражает эта связка: шибко умный, красиво выражается — значит, сразу подозрительный тип! Интеллигент всегда — пособник фашиста, врага, шпиона или попросту мерзкий тип. Это пинание интеллигентов в массовой культуре, как и противопоставление их рабочему классу, было в течение всей советской власти.
Казалось бы, абсурд: ведь уже к 1970-м советская власть вырастила собственную, красную интеллигенцию; содержала себе в убыток всю эту миллионную армию людей с высшим образованием, которые не сильно напрягались на работе и имели много свободного времени. „
Но интеллигенция первой и разочаровалась в советской власти, окончательно после 1968 года. Вот и воспитывай теперь умных, которые тебя потом первыми предадут!
— При этом вы не раз сожалели о том, что в 1990-е в России не появилось настоящей социал-демократической партии, которая бы объединила интеллигенцию и рабочий класс.
— В 1990-е и бывшая интеллигенция, и рабочий класс оказались в одинаково бедственном положении и потеряли в социальном статусе. Была возможность — редкий шанс в истории — сломать десятилетиями выстраиваемый забор между ними. Советский рабочий класс к началу 1990-х был весьма квалифицированным, образованным и не менее читающим.
Есть стенограмма беседы Сахарова с рабочими завода «Уралмаш» в 1989 году. Прочтите вопросы, которые они задают академику: «Горбачев, по-вашему, левее или правее центра?» Никакого коммуникационного разрыва нет, они говорят на одном языке. На рубеже 1980–1990-х была историческая возможность провозгласить некий «союз рабочих и интеллигенции» (и, конечно, социал-демократия тут подходит лучше всего).
Горбачев пытался создать такую партию в 1994 году. Партия «Яблоко» ближе всех была к социал-демократии, но в реальности была интеллигентской. Этот союз сразу сильно бы изменил электоральный пейзаж и мог бы стать третьей силой, о которой все грезили. Когда Кремль опять начал активно противопоставлять столичным хипстерам рабочих «Уралвагонзавода», этот фокус мог бы и не пройти (между прочим, в Нижнем Тагиле в 1990-х возник чуть ли не первый музей Окуджавы, я писал об этом). Собственно, и сейчас эта идея не потеряла значения.
Илья Яшин недавно заявил о создании партии, но, боюсь, это опять будет партия эмигрантского пузыря. Выйти за пределы этого пузыря — вот сверхзадача.
— В вашей книге есть и апология носителей «белого пальто». Мне в риторике тех, кого так называют, часто видится попытка навязать всем «единственно правильную» реакцию на войну и путинизм. Что можно сделать, чтобы призывы к покаянию и сопротивлению не звучали тоталитарно и как совместить их с идеей свободы совести?
— Апология белых пальто — это инстинкт публициста: найти слова защиты для тех, кто всеми ненавидим. Белые пальто можно сравнить с идеалом. Недостижим — но должен быть. Белые пальто должны быть в любом обществе — иначе все будут только серые. Конечно, они раздражают. Чтобы произносить анафему с подиума, нужно иметь некоторый запас эгоизма, себялюбия, как без этого. Но когда кроме наглости есть интеллект — с этим уже можно работать.
Проблема в том, что, как было в песне, «один дурак, другой твой враг». Человек «наших взглядов» может высказывать здравые идеи, но делает он это часто с таким уничижительным презрением к остальным и с таких высот собственного величия, что только диву даешься — как он добровольно лишает себя последних союзников. Вы упомянули свободу совести. Забытое слово, хочется сказать — из сахаровского словаря! В диссидентских кругах, однако, в комплекте с ней шел «диалог», готовность разговаривать с каждым, кто заинтересован, — а это предполагает открытость и даже незащищенность.
Сегодня снобизм занимает примерно половину чемодана уехавших ЛОМов (лидеров общественного мнения. — Прим. авт.): они продолжают таскать его с собой пятый год подряд. О каком диалоге в духе Рикёра, о какой коммуникации в духе недавно ушедшего от нас Хабермаса можно говорить? Нет даже политического инстинкта самосохранения, который требует объединяться. Но этот с треском проигравший снобизм опять впереди мозгов. Ок, думаешь ты; люди ничему не научились. С другой стороны, дураки и вовсе никаких идей не высказывают — только бесконечно пережевывают сказанное. Лучше уж снобы — они хоть что-то производят. Послушаем их — сохраняя дистанцию.
Гуманизм в кольце ОМОНа и война как традиционная ценность
— Вы много писали об этике. При этом для многих этика — нечто слабо связанное с реальностью, своего рода предрассудок, мешающий жить по уму. Спрошу от лица такого человека. В чем смысл этики? Зачем нам ее выращивать и пересобирать?
— «Нельзя же все время думать о плохом! — говорят люди. — Давайте о чем-то хорошем!» Этика — это все время думать о плохом, если хотите. Но когда трещит мир и нужно опять принимать решение о себе, этика может стать единственным помощником. У вас есть один способ привести встревоженную психику к равновесию — ответить себе на вопрос: «Ради чего всё это терпеть?» Рационального ответа вы, конечно, не найдете, и вам остается только хвататься за универсалии. Когда это табло «добро-зло» мигает перед глазами, вы понимаете, как писала Ахматова, «что ныне лежит на весах и что совершается ныне». Это помогает определиться с приоритетами и отказаться от неважного сейчас.
При этом этика — не чугунная чушка. Она не дана нам готовой. Она всё время меняется, уточняет себя. Вы сами ее меняете вопросом: «Правильно ли я живу?» Спрашивать себя постоянно — так тоже можно сойти с ума. Но иногда и полезно немного сойти с ума — как сказал Дмитрий Быков. Лучше находиться в тревожном состоянии духа, чем жить по инерции. Вот есть люди, которые откровенно желают вам зла. Но даже от их ярости есть польза: они тревожат вашу совесть — и это правильно, и это самое полезное для совести. Пусть лучше так.
— В лекции «Этика и спасение от пропаганды» (2016) вы, в том числе, говорили о кризисе гуманистических ценностей. С 2016-го ситуация усугубилась везде. На ваш взгляд, каковы основные причины этого кризиса и нуждается ли гуманизм в пересборке?
— Говорить о гуманизме сегодня — на фоне ежедневного конвейера смерти — нелепо. Конечно, до войны этот абстрактный гуманизм (как принято было снисходительно говорить в советское время) был связан с идеей будущего. С представлением о том, что человек со временем способен становиться лучше — со скрипом, медленно, но все же его природа постепенно улучшается с помощью просвещения, воспитания, образования. Это была вполне работающая идея в начале XXI века в рамках обустроенного города, такого, как Москва, например, где высокие зарплаты, комфорт, стабильность. И вот возникает мода на гуманность. Причем, по мере ужесточения власти гуманность становится еще и этическим вызовом ей. Конечно, этот гуманизм, окруженный цепями ОМОНа, был самообманом; хотя многие люди — я помню это хорошо — искренне хотели стать лучше.
Но и в свободном мире идея гуманизма уже не вдохновляет — как и прогресс. Будущее перестало быть фетишем, вы заметили? В течение всего ХХ века, который пережил две мировые войны, никогда не исчезала вера в будущее. После 1991-го 20 лет прошли на подъеме. Пик веры в прогресс совпал с крахом тоталитарных систем. Будущее наступало почти ежедневно. „
Но примерно в 2010-х оно перестало быть кликабельным, что называется. А затем пришла общая усталость от этих скоростей — может быть, естественная.
Тоталитарный режим, развязывая войну, хочет, в том числе, показать этим прогрессистам, что «человек не меняется». Что зверское всегда в нем — основной инстинкт. Война в их представлении и есть возвращение к «традиционным ценностям». Поле боя — место, где человек бросает вызов смерти, проверяет себя — раб он или господин. Но технический прогресс сыграл злую шутку с этими ценителями Гегеля. Смерть в нынешней войне является чаще всего в обличье машины, дрона, который уничтожает большинство атакующих еще до прямой схватки с противником. Kill zone простирается теперь все дальше и дальше в тыл. Смерть технична, бесстрастна и лишена какого бы то ни было ореола.
Так технический прогресс напоминает парадоксальным образом: прежние модели войны не работают даже для утверждения собственного эго. Новый гуманизм, как альтернатива, конечно, маячит где-то впереди, в трудно представимом будущем. Но теперь это будет не абстрактный гуманизм, а, скорее, в духе немецкого философа Ханса Йонаса («Принцип ответственности»). Он писал еще в 1979 году, что главная задача человечества в ядерную эпоху — «не желать лучшего, а постараться не допустить худшего». Скромный, одним словом, будет гуманизм. Но, возможно, более реалистичный.

Роман Хавьера Серкаса «Солдаты Саламина» вышел в 2001 году и снискал огромный успех. Комплиментарные отзывы о нём оставили Сьюзен Сонтаг, Марио Варгас Льоса и Джон М. Кутзее. Считается, что произведение о Гражданской войне, ее разжигателях и борцах за свободу, которых так легко забыли после поражения, помогло преодолеть «пакт молчания» вокруг жертв режима Франко (1939–1975). В 2000–2010-е в России вышло две книги Серкаса, но самая знаменитая оставалась непереведенной. В последние годы необходимость «Солдат Саламина» на русском стала очевидной — «Издательство Ивана Лимбаха» наконец-то исправило это упущение. На фоне актуальных новостей про попытки российских властей вербовать на фронт студентов роман Серкаса внезапно обретает новое пугающее измерение: ведь он написан именно про природу мифа о героизме и его циничной эксплуатации. Наш литературный обозреватель Сорин Брут рассказывает, почему эту книгу важно прочитать именно сейчас.
Некогда мечтавший о писательстве журналист средних лет Хавьер Серкас (с автором совпадает лишь отчасти) случайно узнает яркий сюжет из времен Гражданской войны. Один из ее зачинщиков и лидеров ультраправой «Фаланги» (партия-предтеча режима Франко) поэт Рафаэль Санчес Масас в последние дни противостояния сумел выжить. Республиканцы уже были оттеснены франкистами к границе с Францией и не рассчитывали ни на что, кроме спешной эмиграции.
Но попавших в плен противников решили казнить. В суматохе массового расстрела Санчес Масас ускользнул в лес, и республиканцы бросились в погоню. Один из них отыскал-таки дрожащего от страха пленника, но пощадил его: крикнул своим, что не видел беглеца. Санчес Масас пережил войну и умер спустя много лет. Этот случай не отпускает журналиста Серкаса: тот думает, что в нём сокрыт важный для современной Испании смысл, и начинает собственное расследование, которое вскоре превращается в идею книги.
Первая часть романа построена как «археологический» детектив. „
В надежде понять мотивации Санчеса Масаса и его врага-спасителя журналист рыскает по архивам, находит свидетелей роковых дней поэта или их родных. Каждый эпизод дает крупицы сведений, но от каждого ведет зацепка к следующему.
Шарма повествованию добавляет юмор: это и самоирония журналиста, и эпатажные персонажи — прежде всего его новая возлюбленная, страстная и дерзкая теле-гадалка Кончита. Она поддерживает Серкаса в его второй попытке подступиться к литературе, но, кажется, очень смутно понимает, чем он занимается.
Автор вступительной статьи к «Солдатам Саламина» Татьяна Пигарёва пишет, что Кончита — метафора поколения молодых испанцев конца ХХ века, воспринимавших Гражданскую войну как событие из далекого прошлого, которое не имеет к ним никакого отношения. Отсюда же иронично-отстраненная интонация первой части и отсылка к эпизоду древнегреческой истории: журналисту и в голову не могло прийти, что некоторые участники Гражданской войны еще живы, «словно она произошла не шестьдесят лет назад, а в столь же далекие времена, как битва при Саламине» (т. е. в 480 году до нашей эры).
Серкас пишет не столько про саму войну, сколько про раскопки болезненного прошлого, которое потомки предпочли забыть. Мысль об опасности такого заметания под ковер в последние годы звучит из каждого онлайн-утюга. Идеей, что прошлое продолжает жить в настоящем, во многом определяя те линзы, через которые мы на него смотрим, сейчас едва ли удивишь.
Не звучит новой и раз за разом повторяющаяся в романе мысль (автор любит рефрены) о том, что воспоминания — способ сохранить жизнь уже ушедших людей, а беспамятство означает для них окончательную смерть. Но даже такие заезженные идеи не делают роман скучным: дело в структуре.
Вторая часть написана уже по-другому: собственно, это и есть то произведение журналиста о Санчесе Масасе. Улики собраны — на очереди интерпретация. Серкас складывает уже известную читателю информацию с новой, а текст превращается в критическую биографию об «образованном, утонченном, склонном к меланхолии человеке консервативных взглядов, лишенном физической доблести и не переносившем насилия (прежде всего, вероятно, потому, что сам был не способен его вершить)», который много лет «методично, усерднее любого другого, делал всё, чтобы его страна превратилась в кровавую баню».
В третьей же, последней части журналист обнаруживает, что книга не удалась. Но происходит новый поворот — и главным героем оказывается уже не Санчес Масас, а солдат-республиканец. Похоже, он мог оказаться тем самым военным, пощадившим пойманного в лесу противника. Если журналисту удастся разыскать его, возможно, он ответит на главный вопрос расследования. Вместе с героем меняется и интонация повествования. Ирония почти исчезает. Теперь Серкас не просто серьезен, а местами даже возвышенно сентиментален.
«Войны... вершатся из-за денег, то есть из-за власти, но молодые люди идут на фронт, и убивают, и умирают из-за слов, то есть из-за поэзии». Санчес Масас был как раз автором такой поэтической пропаганды, ностальгирующей по традиционным ценностям и временам кондотьеров и поэтов. А что сегодня? Сплошная деградация, безбожие и вот-вот воцарится варварское народовластие. Кто же спасет «цивилизацию», как не вооруженный отряд юных героев?
Серкас говорит, что в романе, помимо памяти, его занимала идея героизма. Вполне очевидна его связь с мачизмом и вообще патриархальными установками, обычно дорогими сердцу консерваторов. „
Сейчас патриархат чаще всего критикуется с позиции вреда для женщин. Но война — яркое свидетельство его губительности и для мужчин. Заложники традиционных взглядов на мужественность особо уязвимы перед манипуляциями.
Пропаганда Санчеса Масаса предлагала им иллюзию силы, значимости и смысла через принадлежность к чему-то большему: Родине и истории. «Думаете, меня кто-нибудь поблагодарил? А я вам отвечу: никто. Ни разу в жизни никто мне не сказал “спасибо” за то, что я молодость положил за вашу сраную страну», — говорит один из персонажей. Весь роман пронизан разочарованием от отношения к ветеранам. Вернувшийся с фронта ждет уважения, восприятия себя как героя, но видят в нём всего лишь человека.
«Герои становятся героями, только если гибнут. Настоящие герои рождаются на войне и умирают на войне. Живых героев нет», — эта реплика показывает взаимосвязь героизма и смерти. «Человек» и «герой» — из разных миров. А жажда героизма — попытка перерасти человеческое и, одновременно, бегство от своей природной уязвимости. Пропаганда любит эксплуатировать страхи, и страх быть собой — в числе первых. Если в ходу у нее героизм, то это уже свидетельство презрения к человеку как таковому.
Еще один рефрен романа — разговор о неназванном качестве: «Что-то, что живет внутри разума с тем же слепым упорством, с каким кровь бежит по сосудам, а планета движется по неизбежной орбите, а все существа существуют в том виде, в котором есть, и не хотят существовать в другом». Это «что-то» толкает солдата-охранника во время прогулки пленных вдруг начать танцевать, напевая «Вздохи Испании» и обнимая винтовку как женщину. Вовне это качество проявляется как сочувствие и милосердие, внутренне — как витальность, плохо вяжущаяся с необходимостью жертвовать жизнью и лишать жизни других.
Сам Санчес Масас отнюдь не рвался в пекло, а оказавшись на волоске от гибели, вел себя не очень-то героически. Для пропагандиста «ценности» не являются требованием к себе — лишь к другим. Сам он согласен занимать только привилегированное положение и уж точно не готов встать на хоть сколько-нибудь уязвимую позицию. Пропаганда в этом смысле является «дезинформацией противника», направленной на своих.
Писатель не только критикует милитаристский концепт героизма, но и конструирует альтернативный — героизм витальный, без поэтизации смерти и отказа от человечности. Этой задаче созвучен уже выбор эпиграфа из «Трудов и дней» Гесиода — эпоса, возвышающего мирный быт и труд. Но полный ход конструирование набирает в финальной части романа, где в центре внимания — история человека, «у которого была смелость и врожденное чувство добра, и он никогда не ошибался — по крайней мере, не ошибся в тот момент, когда точно нужно было не ошибиться».
Идея сохранения предшественников в памяти — продолжение той же витальности и борьбы с обесцениванием личности. Усопшие — уязвимая группа. Пренебрежение к ним — отражение пренебрежения к живым. Появление метамодернистских черт (сентиментальность, пафос) ближе к финалу подчеркивает идею книги: Серкас не может позволить себе, подобно фашисту-пропагандисту, отстаивать свои ценности из укрытия. Он отказывается от защитной отстраненности, сбрасывает латы иронии и выходит навстречу читателю не Автором, а самим собой.

На рубеже 2025–2026 годов писатель Николай В. Кононов выпустил сразу две биографии Павла Дурова, о котором уже писал в 2012-м. Теперь на русском вышел сиквел — «Код Дурова-2», а на английском — The Populist, обобщающий первую книгу и включающий вторую целиком. На фоне усиления блокировки Telegram в России Сорин Брут поговорил с писателем о личности и мотивациях Дурова, переменах в его мировоззрении, а также о правом повороте и закате технооптимизма.
— В 2012-м у вас вышла книга «Код Дурова» (издательство «МИФ»). Почему вы сейчас решили вернуться к этому герою?
— Прошло 14 лет, сменилась микроэпоха, и эти изменения были существенны. В некоторых вещах Дуров оказался в авангарде событий. Сейчас мы наблюдаем правый поворот и появление новых видов популизма. Это, безусловно, отразилось на Дурове. Я не зря назвал его «популистом», но подчеркну, что его популизм особенный. Обо всём этом стоило написать.
После «Ночи, когда мы исчезли» (Individuum, 2022) я стал писать новый роман, но в какой-то момент почувствовал, что материал сопротивляется, и я с удовольствием на что-нибудь бы отвлекся — скорее на нехудожественный текст. Тут случился мой день рождения, но мне начали названивать не друзья, а журналисты со всего света из изданий на разных языках: «Павел Дуров арестован. Почему это случилось?» (24 августа 2024-го. — Прим. авт.).
Перечитал нашу переписку. После выхода «Кода Дурова» мы иногда списывались. Дождался, когда его выпустили из каталажки, приехал к нему в отель на интервью, и мы два дня разговаривали. Я понял, что есть о чем писать. С одной стороны, он продолжил свой логичный путь развития. С другой — этот путь привел его в совершенно неожиданную точку.
— Первая половина нового издания — ваша книга 2012 года, а вторая часть — новый текст «Популист»...
— Это в русскоязычном издании «Код Дурова-2», вышедшем в «Альпине» с цензурными зачернениями (неподцензурный вариант в ближайшие месяцы должен выйти во Freedom Letters). Но, конечно, первая часть там в исправленном виде. Англоязычное издание «Популист» — отдельная книга, в которой я выкинул целый набор сцен. Англоязычному читателю, например, был бы совершенно непонятен рассказ о реалиях Петербурга 1990-х. А что-то я теперь понимаю по-другому. По сути, на английском я написал новую книгу, которая слабо связана с «Кодом Дурова».
— Какое у вас было ощущение, когда вы перечитывали первую часть, от самой книги и от времени ее написания?
— Первый «Код Дурова» — жанровая книга, вышедшая в короткую эпоху технооптимизма, которая тогда не казалась короткой. Это было навсегда, пока не кончилось. При этом я понимаю, что тогда точно определил вектор и некую потенцию Дурова как политика — его отношения с самим феноменом власти. Когда я писал первую книгу, это было переходное время для интернета. Социальные сети уже появились, но еще не стали тем, чем они являются сейчас, и не породили социальные эффекты, которые мы наблюдаем.
Тогда они были выражением идеи равенства вроде: «Вот есть какие-то артисты-звезды, а я выложу свой альбом в сеть и там буду его раскручивать. Это как бы мой способ добраться до широкой аудитории за 0 рублей». Тогда казалось, что социальные сети будут сплачивать. „
Тот же Дуров многократно говорил о Википедии как об идеальном состоянии сообщества. Его восхищало то, что Википедия самоорганизуется, саморегулируется и за счет этого производит ценную информацию, которая если не является объективной истиной, то стремится к этому.
Перенесемся на 14 лет вперед. Объективность дискредитирована. Википедия кое-как держится, но в глазах огромной аудитории дискредитирована. Люди разделились на племена, которые исповедуют те или иные верования, — и это результат действия алгоритмов больших платформ. Появилась инфонаркомания, когда мы обновляем 150 раз в день статистику, смотрим новые и новые рилсы и тик-токи. Да и продвигаться в сетях стало гораздо сложнее: чек на вход высокий.
— Когда читаешь первую часть, кажется, что попал внутрь утопии, но, к сожалению, уже знаешь концовку. Очень заразительно выглядит оптимизм идеи, что за техническим прогрессом последует социальный. Вторая часть книги закономерно пессимистичнее. На ваш взгляд, обо что споткнулась эта утопия нулевых годов?
— Спасибо огромным платформам, которые людей сначала стравливали с помощью алгоритмов, потом разделяли на пузыри. А теперь уже есть разделение на уровне самих платформ. Достаточно вспомнить соцсеть Трампа или Х, откуда ушли люди левых взглядов, потому что их там стали пессимизировать (то есть снижать видимость и охват публикаций аккаунта в лентах благодаря алгоритмам. — Прим. авт.). Отчасти надежды не оправдались в результате действий технокапиталистов.
Фукуяма, который пообещал конец истории, заключив, что теперь везде будет одна демократия, спутал ее, во-первых, с либеральной демократией, а во-вторых — с либеральной экономикой. Мир оказался в системе позднего капитализма, который уже воспринимался как безальтернативный. Люди смирились с тем, что ничего интересней капитализма в жизни уже не случится, что способ мерить мир и успех деньгами — единственный.
— Какие ключевые черты личности Павла Дурова вы бы выделили? „
— Базовое качество Павла — ощущение своей исключительности. Отсюда, собственно, идут все его феерические спермоинтервенции — желание размножаться физически, обрести много копий себя в будущем.
Отсюда же его биохакинг. Отсюда ощущение, что он может единолично принимать решения в такой сложной системе как Telegram. Думаю, из этой исключительности происходят и все остальные его спецэффекты — то, что ему довольно удобно быть сексистом и либертарианцем, например. Патриархат тоже для него удобен. Нет большого открытия в том, что в политическом спектре Павел находится уверенно справа. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
— А откуда у него взялось это ощущение? У вас в книге есть интересные наблюдения, например, про его школу в этом контексте...
— Я думаю, тут повлияло всё сразу. Во-первых, семья. Чрезвычайно одаренные родители и старший брат, который не был замкнутым по отношению к Павлу и с самого раннего возраста делился с ним своими познаниями. Во-вторых, да, безусловно, петербургская интеллигенция учит своих детей в нескольких знаменитых школах. Собственно, в них учились и Николай, и Павел Дуровы. Безусловно, образование и интеллектуальный уровень среды были очень высокими.
В какой-то момент Павел четко осознал, что наступает время неограниченных возможностей, связанных с твоим умением кодить, — он довольно рано научился этому, что тоже дало ему 100 очков вперед. Потом начались успехи, а затем и денежные достижения. К тому же он рано и удачно купил биткоины. Вся эта история, кирпичик за кирпичиком, укрепляла его уверенность в своей исключительности.
— В первой части Дуров выглядит революционером и новатором в области технологий, с прицелом построить некий новый мир. От второй части у меня сложилось впечатление, что революционности поубавилось. Или это ложное ощущение?
— Я бы сказал, что после того, как Павел окончательно ушел из «ВКонтакте» и стал заниматься Telegram, его взгляд на мир и историю сильно усложнились. Повлияла, например, ситуация, когда в США ему дали понять, что он здесь категорически не нужен, что он воспринимается если не как враг, то как крайне подозрительная персона. Он увидел мир как сеть разных акторов. Не то чтобы в нем поубавилось революционности — просто он занял свою нишу в этом мире.
Дуров увидел, как многие техноолигархи меняют свою позицию. Например, Цукерберг или Безос, который пошел на поклон к Трампу. Или Джек Ма, который вынужденно связан с правителями Китая. Он увидел, что эти люди идут на уступки, компромиссы и в итоге предают свое дело. А ему хватило стойкости продолжать свою линию. Дуров с Telegram защищает свободу слова — предельную, не какую-то лицемерную, ограниченную, с какими-то там звездочками. „
Это базовое человеческое право на свободу высказывания, переписки — в эту точку он последовательно бьет уже два десятилетия.
Эта инвестиция оправдалась. Безусловно, иногда он идет на компромиссы. Это тоже в книге описано. Но сочетание технологически хорошего мессенджера, который не так просто вырубить, как мы видим по России, с его личной позицией дает ему устойчивость. Дурову нельзя отказать в последовательности. Огромное количество людей по всему миру устало от чрезмерного вмешательства государств в их жизнь. Telegram дает альтернативную защиту от этого вмешательства. Павел очень чувствительно отнесся к потребности аудитории иметь такой информационный сейф, куда не залезет ни власть, ни прокуратура.
При этом платформа очень удобна для жизни и заработка. Огромная доля аудитории Telegram сидит в нем целый день: смотрят новости, тапают хомяка или пишут собственного «хомяка», узнают погоду и так далее. В книге есть фрагмент нашего интервью с Дуровым, где он рассказывает, как Telegram дает людям не просто зрелищ, но и хлеба: дает инструменты, чтобы зарабатывать. Его аудитория около миллиарда человек — может быть, чуть меньше. Так что Дуров выбрал себе огромную нишу.
— А в чем, на ваш взгляд, мотивация Дурова? Что им движет?
— Ему важно развлекаться и быть в центре внимания. Важно строить какие-то новые вещи, пробовать новое. Ему очень нравится, когда много денег, это видно. Но это тоже объяснимо, потому что семья была бедной. Вкус больших денег, безусловно, приятен и открывает много возможностей. При этом ему важно следовать своему изначальному пути. Понятие пути для него очень важно.
— У меня из книги создалось впечатление, что ему важно ощущение своей власти.
— Давайте сейчас это четко проговорим. Власть — не в том смысле, чтобы народы пасти. Не думаю, что Дурову было бы интересно баллотироваться в президенты земного шара. Но власть над своей жизнью и какими-то глобальными изменениями ему важна безусловно. Это игра, в которую он с увлечением играет.
— В книге есть тезис, что новаторы в области онлайн-технологий в целом горячо поддерживают правый поворот. Почему левые идеи вызывают у них такое неприятие?
— Ну, они как бы кто? Они капиталисты. Соответственно, даже всё умеренно левое у них вызывает чувства в диапазоне от отвращения до ярости. Они выросли на том, что «коммунист» — это ругательство. Возможно, кто-то из них когда-то был немного левым. Ну вот, например, есть такой венчурный инвестор Чамат Палихапития, который организовывал пожертвования для Трампа. 15 лет назад он рассуждал в рамках теории Activist Capitalism (согласно ей, инвесторы и компании активно вовлекаются в решение социальных и глобальных проблем. — Прим. авт.). Был период, когда он думал, что сейчас мы всем венчурным миром возьмемся и исправим все социальные проблемы одну за другой — не сразу, но постепенно.
Но потом зашел разговор о том, на чём все эти замечательные огромные платформы будут зарабатывать, потому что это бизнес. Сразу включилась логика позднего капитализма, технокапитализма. И, согласно этой логике, они неумолимо съехали вправо. „
Например, капитализм и патриархат идут рука об руку. Поэтому капиталисты против того, чтобы уделять особое внимание продвижению женщин, меньшинств и вообще уязвимых групп. Конкретно в США их еще бесило многолетнее вхождение в мейнстрим идеи разнообразия и того, что они называют левой повесткой.
Их собственное мировоззрение гораздо ближе к «Протестантской этике...» Вебера («Протестантская этика и дух капитализма» — классическая работа социолога Макса Вебера, изданная в 1905 году, исследовавшая связь между индивидуальным финансовым и социальным успехом и ощущением собственной избранности. — Прим. ред.)
— А почему из капитализма непременно вытекает патриархат?
— Капитализм и патриархат связаны структурно. Их интересы переплетены: женщины для капиталиста — дешевый и более легко (чем мужчины) манипулируемый ресурс. „
Если вы посмотрите на гендерный состав богачей, вы поймете, что это мужской клуб. В последние десятилетия женщина может войти в него лишь в двух случаях: или она наследница богача, или она подстраивалась под выдуманные мужчинами и для мужчин законы бизнеса.
Случай Дурова как раз иллюстрирует тезис, что дельцам пускать посторонних в свой круг не хочется. В его логике женщина — это сразу же объект раздора, отвлекающий от очень важного мужского дела. Это существо, способное по своей природе лишь на ограниченный круг функций. Поэтому среди программистов Telegram, работающих непосредственно над продуктом, нет женщин.
— В первой части вы примеряете Activist Capitalism и к Дурову. Там есть слова: «Если Павел и предприниматель, то нового толка. Он отодвигал деньги на второй план и концентрировался на социальном эффекте и ценности для потребителей». Они, насколько понимаю, и описывают activist capitalist. Насколько, на ваш взгляд, Дуров до сих пор соответствует этой характеристике? И насколько вообще такой тип героя оказался жизнеспособен?
— Да, я примерял на Дурова сюртук активиста-капиталиста, но, как выяснилось позже, он ему оказался не по размеру. В 2012 году его мотивы были чуть более незамутненными. Что касается самого типа, то он оказался нежизнеспособен, потому что у активиста и капиталиста противоположные мотивы. Рано или поздно наступает конфликт этих мотивов. Или ваш путеводный огонь — деньги, которыми вы меряете всё, включая степень личной свободы. Или же вы исправляете, совершенствуете, перепридумываете мир, ориентируясь на ценности, справедливость и прочие смешные в глазах бизнесмена штуки.
— Вы называете Дурова «криптопопулистом». В чем специфика этого типа популиста и почему Дуров прибег именно к такой стратегии?
— Если коротко, он оценил базовые нужды множества людей, с поправкой на колоссальный антропологический поворот, случившийся со всеми нами и продолжающийся, а именно на скорость распространения знаний, которые можно мгновенно получить в любой точке мира, на обмен информацией и упрощение сложных нарративов. И, оценив, извлек выгоду: создал безопасное удобное пространство. При этом продолжил популяризировать свой образ и обращаться к пользователям Telegram лично. Это и есть криптопопулизм. Крипто — секьюрность, ощущение укрытия; популизм — личный контакт с каждым, а не с группами интереса или сообществами.
— Еще один термин, который фигурирует в книге, — «технофеодализм». При этом вы акцентируете сильное влияние государств на соцсети, чего изначально не предполагалось. На ваш взгляд, как эта система будет меняться?
— Я вижу перспективу либо сращения техноолигархов и нескольких по-настоящему сильных мировых государств (или их блоков), либо развитие сценария гражданской осознанности. Последний означает уход с гигантских платформ на более мелкие, разнообразные, независимые и сразу в нескольких смыслах слова «экологичные». Возможно, однажды я напишу об этом антиутопию, перетекающую в утопию. Или наоборот.
— В последние недели усилилась блокировка Telegram в России. Почему Telegram никак не может у нас ужиться и зачем власти допустили его возвращение в начале 2020-х?
— Дурову ценна его репутация. Как только он пойдет не на косметические компромиссы вроде ускорившихся ответов спецслужбам Франции после ареста, а на по-настоящему серьезные уступки, его репутация и сам Telegram понесут невосполнимый урон. Он чуть-чуть прогибается под те или иные власти, но свои краеугольные ценности не предает. Россия же так долго тянула с Telegram потому, что на нем сидит огромное количество компаний, ведомств и так далее. Это их инструмент коммуникации. Вон каждый мэр и губернатор там отчитывается.
— Англоязычный вариант книги вы выпустили в сети вообще без издательства. Почему приняли такое решение?
— Мне быстро надоело объяснять англоязычным издателям, что эта книга им нужна. Зачем, если можно просто ее выложить и расшарить везде ссылку? Сам материал — история адепта предельной, зашкаливающей свободы слова и Telegram, где она воплощена, — подталкивал просто указать, где книга хранится, и сказать: платите столько, сколько, на ваш взгляд, автор достоин получить.

Сергей Плохий — известный украинский историк, который с начала нулевых преподает в Гарварде. В своей работе «Российско-украинская война. Возвращение истории» он рассматривает не только военное время, но и российско-украинские отношения до войны — даже в советский и имперский периоды. Изначально книгу выпустили в США на английском языке, но теперь она вышла и на русском — в издательстве «Бабель». В книге хватает малоизвестных сведений, а трактовки отличаются от привычных для наших читателей. Но есть и сомнительные тезисы, и странные умолчания — литературный обозреватель «Новой газеты Европа» Сорин Брут считает, что не поспорить с Плохием сложно.
Структурно книга делится на две равные части, написанные в разных жанрах. Первая половина — историческая, о развитии и взаимодействии России и Украины. Дойдя до 24.02.2022, историк превращается в летописца и анализирует контекст войны. Плохий рассказывает, что современная Украина во многом опирается на память о козаках (в книге используется написание «козаки», чтобы подчеркнуть отличие от «казаков» — привилегированного военно-служилого сословия более позднего периода. — Прим. авт.) Дикого поля (нейтральная зона между Польшей и Крымским ханством), заявивших о себе в конце XVI века.
В середине XVII-го козаки под управлением Богдана Хмельницкого восстали против Польши, образовали государство Гетманщина и, нуждаясь в союзниках, заключили договор с Москвой. Козакам помогли выстоять — тогда была важна идея помощи православным братьям; вспомнилась и концепция преемственности Москвы от Киевской Руси, которую для оправдания захвата Новгорода использовал еще Иван III.
Но Москва и сама посягала на «права и вольности» козаков — «элементы их демократического уклада». Те сопротивлялись, но постепенно сдавали позиции. «Последние следы козацкой демократии были ликвидированы» в конце XVIII столетия. В XIX веке, на фоне подъема национального самосознания в Европе и попыток империй его сдержать, идеолог Николая I Сергей Уваров конструировал идентичность большой русской нации, куда входили украинцы и беларусы (отсюда идея триединого русского народа).
Эта концепция лепила из народов управляемую общность, но обесценивала их различия. Теперь к ней во многом отсылает Путин. В 1840-е группа киевских интеллигентов (историк Николай Костомаров, поэт Тарас Шевченко и др.) создали тайное общество, изучавшее украинский язык и народную культуру. Костомаров рассчитывал, что на смену Российской и Австрийской империям со временем придет федерация славянских республик. Именно эти люди, опираясь на опыт козаков, формировали украинский национальный проект.
УНР, провозглашенная осенью 1917-го, выросла отсюда. До Октябрьской революции украинцы отсоединяться не спешили и верили в автономию в рамках будущей Российской республики. По итогам гражданской войны УНР вошла в СССР. Ленин не «создавал Украину», но шел на уступки, которые пересмотрели в сталинское время: украинская интеллигенция подверглась репрессиям. К распаду СССР у Украины был исторический идейный фундамент для построения национального государства.
Тогда на референдуме Донбасс проголосовал за независимость (84%), небольшой перевес был даже в Крыму (54%) и Севастополе (57%). Часть российского руководства, по мнению Плохия, не считала распад СССР окончательным. Они видели его тактическим отступлением России, которая выйдет из кризиса, сохранив нефтяные и газовые доходы, а когда «встанет на ноги, все опять к ней потянутся, и тогда вопрос [о Союзе] можно будет решать заново». Не гибель империи — перезагрузка.
А вот следующий тезис выглядит сомнительно: «Российское общество и значительная часть элиты считали падение имперской сверхдержавы проигрышем для России». Плохий озвучивает эту позицию как самоочевидную, никак не аргументируя. Хотя в этой логике выходит, что прогрессисты не опирались ни на какую часть монолитного имперского общества.
Процент сожалеющих о распаде СССР по данным Левада-центра и ФОМ, действительно, был высок уже с 1992 года. Пика ностальгия по СССР достигла на рубеже 1990–2000-х, а в нулевые поползла вниз: главная причина тоски была экономической, а рост великодержавных настроений произошел уже в путинские годы — под воздействием пропаганды. При том противоположной точки зрения всегда придерживалось значимое меньшинство (минимум — 16%, максимум — 37%). Один из явных недостатков книги — почти полное игнорирование этого социального раскола, который во многом определял облик страны в последние десятилетия.
Отсюда растет и пренебрежение российской оппозицией — протесты 2010-х и Навальный упоминаются вскользь, а речь об аресте Кара-Мурзы заходит там же, где и об аресте Гиркина. Может сложиться впечатление, что антивоенного протеста до мобилизации и поражений не было вовсе.
У предисловия автора к русскоязычному изданию другая тональность. Там говорится о «старомодной имперской войне, которую ведет российская верхушка», об «остатках демократических и проевропейских надежд российских граждан», наконец, о том, что «для выживания российского общества необходимо нанести поражение российскому государству». Проявление ли это вежливости по отношению к читателю или уточнение позиции — не вполне ясно. „
Историк рассказывает, что российская власть воспринимала постсоветские страны как независимые лишь отчасти, и уже в 1990-е намекала, что станет вмешиваться в их дела, если они не будут союзниками.
Вопрос Крыма тоже поднимался и был рычагом давления на Украину. При этом Ельцин не стремился забрать его, когда в начале 1990-х была такая возможность, чтобы не стимулировать идею отсоединения у российских автономий и не портить отношения с США.
В ельцинские годы мечты о демократии быстро отступили перед авторитарным рефлексом с ручным управлением, пренебрежением законами, силовой борьбой с оппонентами, использованием госресурса для выборов, наконец, назначением преемника. В Украине же, по мысли Плохия, защитой от автократии стал сильный регионализм.
Русифицированные восток и юг сталкивались с западом, долго входившим в империи Центральной Европы, имевшим националистическую антисоветскую традицию. Украиноязычный, преимущественно сельский центр колебался между полюсами. «Ни одна политическая партия или региональная элита не были достаточно сильными, чтобы взять под контроль парламент и навязать свою волю или политическое видение всей стране. Компромисс оказался единственным возможным способом, с помощью которого элиты могли разрешить свои разногласия и учесть взаимные интересы»
В российском обществе с культурой компромисса всегда было сложно. Проблемы были и с ощущением общности, какое может дать регион. Раскол же определялся не политическими пристрастиями, а пониманием роли власти — «слуга народа» или всесильный архитектор человеческих судеб.
Плохий показывает, что президенты предпринимали попытки (Кравчук, второй срок Кучмы, Янукович), но добиться устойчивого авторитаризма не могли: активная часть общества протестовала и, очевидно, находила поддержку у части элиты. Консолидации финансовых и политических элит, силовых структур, церкви вокруг вождя не происходило, и этим контекст радикально отличался от российского.
Если стоит задача сравнить два общества и их политическую жизнь, логичным кажется вопрос о специфике протестного опыта: у российского общества опыт успешных протестов был, но давно, несмотря на многочисленные и порой массовые попытки его воскресить. Протестующие в Украине, напротив, не раз достигали результатов. Историк обходит этот вопрос стороной, а между тем он выглядит принципиальным.
Из книги Плохия легко может возникнуть впечатление, что россияне за Путина горой и активно заинтересованы в присоединении чужих земель. Но одна из главных характеристик нашего общества — пассивность. В плане проявления несогласия это легко объяснить атомизацией, репрессиями (и их психологическим эффектом), невозможностью повлиять на власть мирным путем. Однако и „
имперство, о котором говорит историк, тоже ведь редко выходит за границы бытового шовинизма и похвальбы родной мощью. Милитаризм и путинизм обычно остаются на уровне наклейки на машине.
Всё это мало кого завлекает на фронт — в отличие от денег. Госпатриотизм в нынешнем изводе выглядит как попытка прижаться к власти, но лишь чтобы спрятаться от нее в ее же тени. Пространством приложения усилий для большинства остается частная жизнь. Идейно мобилизовать общество на войну не получилось, и даже участие в ней пришлось превратить в решение личных вопросов: заработка, карьерного роста или снятия судимости (подробнее об этом можно прочитать в нашем разговоре с Олесей Герасименко. — Прим. авт.). Другой вопрос, что вовлечение в войну способствует идеологизации. Мобилизовавшееся украинское общество тут кардинально отличается.
По мысли Плохия, трансформация Украины произошла вследствие аннексии Крыма и войны на Донбассе. Путин исключил из политпроцесса самые пророссийские регионы, ослабив опирающиеся на них партии. Произошло сплочение общества. Была проведена декоммунизация. Заметно возрос интерес к украинской истории и культуре.
Один из явных мотивов книги: Путин разрушает то, что ему (на уровне деклараций) дорого и помогает коллективным страхам многих россиян сбываться. Он физически и культурно уничтожает «русский мир» (наибольший ущерб от войны понесла русскоязычная часть Украины), убивает идею братских народов, создает действительно враждебную Украину (один из мотивов книги — общество и политическая верхушка страны не верили в возможность такой войны, пока она не началась) и подталкивает ее к Западу. Наконец, «защитник суверенитета» превращает Россию в младшего партнера Китая.
Досадно, что в книге мало говорится о Донбассе, с которого всё и началось. Плохий бегло рассказывает о развитии региона до 2014-го. Дальше же по сути исключает его из повествования, хотя отношение к его жителям в стране и взгляд на реинтеграцию, которой пыталась заниматься в том числе и команда Зеленского, были важными политическими вопросами.
Историк акцентирует внимание на том, что быстрая «спецоперация» для «защиты» русских Донбасса и «денацификации» вскоре превратилась в большую войну с намерением оккупации.
Плохий обоснованно не воспринимает «защиту русских» как реальную причину, а трактует российско-украинскую войну как старомодную колониальную. Звучит это убедительно, но, думается, что имперство власти специфично. Изначальный план Путина был рассчитан на быструю победу, опирался на ложные представления об украинском обществе и провалился. Не является ли всё дальнейшее реакцией в расчете извлечь из него максимальную выгоду? Ведь дальше мы получили войну-хамелеон: «священную войну с Западом» — не то оборонительную, не то за установление «многополярного мира», не то за «традиционные ценности». То ли с НАТО, то ли с США, то ли с Европой, то ли с глобальным либерализмом.
Ситуативная потребность напугать весь мир в силу обстоятельств стала «возрождением империи», под которое судорожно подбирались идейные основания. В результате из имперства получилась такая же фальшивка, как дворец в Геленджике и игры российских элит в дворянство.
«Российско-украинская война» — яркая и спорная, иногда слишком размашистая книга. Впрочем, исторические труды и спокойных времен только притворяются аккуратными и объективными: отбор и трактовка фактов определяются личными или корпоративными ценностями. У истории, складывающейся из совокупности оптик, больше шансов приблизиться к истине, и взгляд Плохия читателю пригодится.
Перевод книги на русский и ее выход в эмигрантском издательстве — хороший знак. Это напоминание, что язык не принадлежит ни стране, ни, тем более, власти.