Ксения Максимова, глава базирующегося в Великобритании движения Russian Democratic Society, в мае победила на местных выборах в Лондоне и стала одним из трех муниципальных депутатов от Партии либеральных демократов, которые теперь будут представлять в городском совете Лондона многонациональный пригородный район Илинг. «Новая-Европа» поговорила с Максимовой о ее политическом пути и о том, почему антивоенным российским мигрантам нужно не бояться становиться политиками стран, где они теперь живут.
— Расскажи о том, как ты пришла в политику. Я так понимаю, трек был не самый обычный — из модельного бизнеса.
— Ну, видимо, из гугла это уже никуда не деть. Да, в нулевые я была моделью и даже входила в мировой топ-50, правда, всего три года. Потом я всячески пыталась из моделинга уйти, пошла в университет и работала в моде уже как агент фотографов и продюсер. Ничто не предвещало беды…
Меня всегда интересовала российская политика, было понятно, что в России происходят не самые здоровые вещи. В 2011-м казалось, что есть какая-то возможность перемен, и я с тремя пересадками летала [из Лондона] на протесты на [проспекте] Сахарова, потом еще пару раз в 2012-м. Потом стало понятно, что ничего не произойдет, в оппозиции все переругались и так и ругаются до сих пор. В 2021 году я немного волонтерила, когда посадили Навального. А в 2022 году, когда началось полномасштабное вторжение, я основала Russian Democratic Society, и через этот трек я оказалась в итоге в британской политике.
С 2023 года мы взаимодействовали с британским парламентом, отстаивали через рабочую группу интересы антивоенных россиян, добивались квот на российских антивоенных студентов в британских университетах, пытались облегчить получение убежища, систематизировать помощь украинцам.
В 2024-м мы планировали сделать большой оппозиционный круглый стол, пригласить туда и ФБК, и МБХ, и всех-всех, парламент даже уже утвердил нам даты. Но в итоге Риши Сунак объявил досрочные выборы, и парламенту стало уже не до нас… Тогда я поняла, что пора идти в британскую политику и всерьез заниматься ей изнутри. Я выбрала партию Liberal Democrats, они нам очень помогли в кампании делегитимизации Путина в 2024 году, пригласили нас на конференцию ALDE (Альянс либералов и демократов за Европу, куда входят британские либдемы. — Прим. ред.) и использовали там тезисы из нашей кампании. В том числе за это ALDE признали потом нежелательной организацией.
— И всё же я не понял, что стало личным импульсом заняться политикой. Назови три основных триггера.
— Я всегда была так или иначе социально активная. У меня всегда было фоновое ощущение, что, если есть возможность как-то улучшить кому-то жизнь, как-то помочь, это надо делать. „
И, чтобы это получалось, нужны какие-то инструменты, сидя дома ты вряд ли многое сможешь сделать. Соответственно, приходится как-то эти инструменты создавать — через политику.
Самый первый триггер был в 2008 году. Я училась в университете, и у меня там был друг из Грузии. На лето он поехал домой в Грузию и не вернулся к началу учебного года. А когда вернулся, где-то только через полгода, у него была парализована половина лица, оно всё было в шрамах. Я спросила у него, что случилось. Он ответил: «Твое государство со мной случилось» (в августе 2008 года Россия вторглась в Грузию, реагируя на попытки Тбилиси возобновить контроль над Абхазией и Южной Осетией. — Прим. ред.).
Меня это очень сильно ударило — я ничего не сделала, но на меня перешла вот эта коллективная ответственность, просто потому что я произошла из какого-то места. Стало очевидно, что в стране происходит что-то не то, что нужны какие-то перемены.
Второй триггер был в 2011-м — тогда показалось, что наступил момент для этих перемен. Был понятный алгоритм действий: много людей выйдут на улицы, их услышат, это запустит реформы. Вышло по-другому, но я поверила в саму силу воздействия людей на государство.
Третий триггер случился уже в Британии, когда я вернулась из Италии, где прожила пять лет. Там бюрократия очень похожа на российскую, с ней очень сложно общаться, а уж тем более сложно от нее чего-то добиться. Когда я вернулась в Лондон, я увидела, что у нас не было на районе нормальных мусорок. Я начала действовать на нервы нашему каунсилу (районному совету. — Прим. ред.) — и мусорки появились. Это было настолько легкое действие, и жить стало настолько проще… Мне очень понравилось это ощущение.
Потом мы также вместе с каунсилом решили проблему того, что местный пруд заболотился и птицы там умирали, потом было много чего еще. И вот теперь я сама член этого каунсила.
— Не могу не спросить про историю с Трампом — не было ли это тоже столкновением с политикой?
— Нет, она была совершенно пятиминутная. Мне тогда только исполнилось 18, и мой агент решил меня запихнуть в одно американское агентство. Он сказал, что в нем всех моделей знакомят с директором. Тогда это была нормальная практика в модельном бизнесе, и я согласилась. Агент попросил меня одеться в платье, надеть каблуки, чего я обычно не делала. Мы подъехали к Трамп-тауэр. Я еще удивилась: надо же, целая башня у агентства. Поднялись в этом известном лифте к известному офису с большими дверями. Общались мы полчаса, причем в основном мой агент общался с Трампом, за ним еще стоял какой-то молодой человек. Мне задали буквально пару вопросов. Ощущение было странное, неприятное.
На обратном пути в лифте я спросила агента, что это было и зачем. Агент спросил меня, понравился ли мне мужчина, который был с Трампом. А я его как-то особо даже не зарегистрировала. Оказалось, что это был сын Трампа, и это было что-то вроде кастинга на его девушку. Я очень сильно расстроилась, что мой агент решил так себя со мной повести, и попросила больше так не делать (в более жестких, конечно, выражениях). „
Тогда мне совсем опостылел модельный бизнес, и я поняла, что надо идти в университет. Примерно после этого я и подалась в университет почти сразу.
— Женская политика набирает сейчас обороты? Говорят вот, что на следующие выборы Демократическая партия [США] может пойти связкой Харрис — Кортез. Будешь ли ты какой-то акцент на женской, феминистской повестке делать в своей карьере?
— В Великобритании нет такого ощущения. Наоборот, [по итогам муниципальных выборов] у нас две трети членов каунсилов в итоге мужчины. В нашем подокруге избрались двое мужчин и я, и везде примерно такое же соотношение. Гендерного равенства пока не предвидится.
Если [премьера Британии] Кира Стармера снесут и начнутся досрочные выборы, одним из новых лидеров лейбористов может стать Анжела Рэйнер (до осени 2025 года заместительница Стармера. — Прим. ред.), но она крайне непопулярна. Скорее на таких выборах премьером станет Найджел Фарадж (глава ультраправой партии Reform UK. — Прим. ред.), и тут уж точно о феминизме можно будет забыть.
Моя феминистская позиция вплетена во всё, что я делаю, в то, как я себя веду, — уже на автомате. Я выросла на Западе, поэтому не было необходимости делать на этом какой-то отдельный акцент. Но сейчас, когда есть угроза прихода к власти ультраправых, возможно, придется делать на этом упор.
— Лейбористское правительство, очевидно, терпит крах. Кажется, что они совсем лишились поддержки рабочего класса, который ушел к Найджелу Фараджу. Кого теперь представляют лейбористы, непонятно — видимо, бюрократов. Что в этой ситуации могут предложить либдемы?
— Да, история сейчас сложная. Я думаю, когда консерваторы запустили в прошлый раз [в 2024 году] досрочные выборы, было понятно, что выиграют лейбористы и что им будет очень тяжело разгребать наследие консерваторов. Вся страна радовалась уходу консерваторов, лейбористы праздновали свою большую победу, а я уже тогда смотрела на всё это и ждала, когда повылезают проблемы. И это произошло почти сразу.
Во-первых, была и есть огромная дыра в экономике. Во-вторых, огромное количество проблем на национальном уровне. В-третьих, международные провалы, Британия просто не в состоянии внятно позиционировать себя на международном уровне. Страна, которая раньше была одним из мировых лидеров, растеряла всю репутацию, экономический и политический потенциал. И восстановить его не получается. „
Британцы привыкли, что Великобритания — великая империя, а по факту она уже не империя, и уж тем более не великая.
В стране огромный рост бедности, медленная индексация зарплат, при этом бешеный рост цен. Страна по сути так и живет в austerity-режиме, запущенном консерваторами. NHS (национальная система здравоохранения. — Прим. ред.) тоже в тяжелом состоянии из-за своей дороговизны и забюрократизированности. Поезда, дороги — за что ни возьмись, проблемы примерно со всем.
Учитывая, что денег в бюджете ноль, стало понятно, что лейбористы с этим разобраться не смогут. Особенно пытаясь остаться верными их экономическому образу [действий]. Их последователи стали жаловаться, что они стали слишком центристским, перестали защищать профсоюзы, рабочий класс. Понятно, что пространства для маневра у них очень мало. Ну и представлять, что кто-то будет снова голосовать за консерваторов, просто смешно.
Так что взлет Reform UK и зеленых был довольно предсказуем. «Реформ» смог оттащить левую базу лейбористов на свою крайне правую сторону. Действуют они совершенно внаглую. Например, они обвиняют леваков в миграционных проблемах, в том, что они запустили в страну мигрантов. Но очевидно, что черты кризиса эта проблема приобрела после брекзита, который Фарадж продвигал громче всех. Выйдя из ЕС, Британия вышла из Дублинской конвенции и не может возвращать нелегальных иммигрантов с «маленьких лодок» в страны, из которых они приплывают.
С зелеными тоже всё сложно. Я сама была в их партии, знаю, какая у них программа. Она прописана больше «от хотелок», реализовать ее в текущей экономике просто невозможно, это ее еще больше похоронит. „
Там упор чисто на экологию, например, на прекращение шельфовой добычи нефти [в Северном море], при этом все остальные проблемы игнорируются.
И вот мы подходим к либеральным демократам. Это партия, которая продвигает либеральную рыночную экономику и либеральные культурные ценности. То есть в британской политической традиции мы считаемся консервативными в экономике, при этом наши этические подходы строго либеральные. Пожалуй, из всего представленного это наиболее центристская партия. Мне кажется, именно поэтому мы неплохо набрали на этих [муниципальных] выборах (либдемы получили 844 мандата в местных советах, прибавив 155 мест. — Прим. ред.), хотя предсказывали, что мы не сдвинемся с места.
У нас есть очевидная проблема с публичностью, о нас почти ни слова не было ни в газетах, ни по телевизору. Лейбористы и консерваторы остаются, несмотря ни на что, двумя главными партиями страны, «Реформ» и зеленые — хайповые партии, которые постоянно друг с другом собачатся, а мы остаемся в тени.
— Как ты вообще попала в эту партию?
— Я не устаю говорить: чтобы войти в нашу партию, не нужно даже гражданство. И вступить в партию элементарно. Я пришла туда в 2024 году, когда летом консерваторы объявили досрочные выборы, и уже осенью ездила на их конференции, в том числе на международную конференцию ALDE. Там я познакомилась с партиями из Грузии, Армении, Африки, Европы, откуда только не, мой нетворкинг вырос от нуля до ста. Я всех знакомых подбадриваю встраиваться в местную политику — очень много чему новому можно научиться.
— Есть стереотип, что британское общество и политика очень закрытые, что мигрантам сложно туда пробиться. Видимо, это зависит от партии?
— Да, отчасти я выбрала партию либдемов именно поэтому. Наша партия стремится расширяться, поэтому очень гибко подходит к набору новых людей. Плюс в нашей повестке — эмпауэрмент разных групп, так что сама партия тебя еще за ручку проводит и всё объяснит. Лейбористы тоже традиционно расширяются за счет людей с Ближнего Востока и Азии, индийцев и иранцев. А вот к консерваторам, да, попасть намного сложнее, особенно женщинам, это до сих пор такой elite boys club.
— Хотелось бы подробнее остановиться на мигрантском вопросе, мигрантском кризисе. Это раздутая MAGA и Илоном Маском проблема или, что называется, it’s a thing?
— И да, и нет. Есть раздутая сторона, есть реальные связанные с этим проблемы. Точно могу сказать, что те, кто больше всего об этом говорит, предлагает наименее адекватные решения. Сам мигрантский кризис и связанный с ним крайне правый популизм, запугивание людей — две разные темы.
Ближний Восток и Африку последние два десятилетия сотрясают восстания, революции, войны, природные катаклизмы. Десять лет назад в Европе было совсем другое экономическое положение, и по этическим соображениям европейские страны решили принимать всех беженцев. „
Странам нужно было подтвердить, в том числе избирателям, свой welfare-статус, доказать, что получится вывезти и поддержку населения, и беженцев. Но никто не знал, что поток будет настолько большой и длительный.
Я помню, что было у нас на районе, в Илинге, когда еще в начале нулевых ЕС сделал безвизовый въезд для Польши. У нас исторически польский район, и наша инфраструктура тогда просто не справлялась с наплывом людей из этой страны. Сейчас происходит то же самое: система не вывозит потока людей, тут не важно, как они выглядят и какой они культурной принадлежности.
Плюс ужасно было организовано само распределение мигрантов. Система мигрантских отелей — совершенно отвратительная и дорогостоящая. Просителей убежища из России тоже селят туда, так что я хорошо знакома с тем, как они устроены изнутри. Они все черные от плесени, это помещения, в которых невозможно жить. В основном это какие-то старые простаивающие отели, либо переоборудованные под отели офисные здания, либо старые британские заплесневелые гестхаусы с AirBnb.
Вокруг отелей еще много коррупции. Консерваторы, продвигавшие эту систему, отдавали контракты на строительство или оборудование отелей своим друзьям-знакомым, платили им бешеные деньги с совершенно жалким выхлопом.
— Стармер решил оседлать антимигрантскую волну, стать главным борцом с мигрантами, и этот план оглушительно провалился. Ваша партия будет сохранять в этом плане последовательность?
— У нашей партии такие ценности, что мы с распростертыми объятиями всех мигрантов должны встречать и принимать. Но также в нашей программе прописана реформа миграционной системы, реформа системы отелей, там есть пункт, ужесточающий условия для нелегальных мигрантов, то есть нет такого, что мы будем запускать всех без каких-либо вопросов.
Нужно понимать, насколько далеко зашла эта истерия в Британии. Фарадж чуть ли не предлагает топить лодки с мигрантами на подходе к нашим берегам. И наслушавшиеся этого активисты «Реформа» сами покупают корабли и патрулируют берега, пытаясь повредить мигрантские лодки. Такое вот решение проблемы. Если честно, мне кажется, с этим кризисом сейчас ни одна партия не смогла бы нормально справиться.
На мой взгляд, самая насущная проблема сейчас — в сфере безопасности. Облик и технологии войны изменились до неузнаваемости, а Британия оказалась совсем к этому не готова. Исторически мы всегда рассчитывали на то, что мы остров и врагу к нам не доплыть. Сейчас этого уже не нужно, достаточно дронов и ракет, а никаких средств против них у нас нет. Нет ни бомбоубежищ, ни ПВО, нет ничего. При этом у Министерства обороны дыра в бюджете на 28 миллиардов фунтов.
— Ты возглавляешь Russian Democratic Society. На какие деньги оно существует?
— Это же общая боль диаспоральных организаций — в основном они существуют ни на какие деньги. Местные фонды очень нами интересуются и хотят с нами работать, а финансировать — как-то не очень. А фонды ЕС для нас закрыты из-за брекзита.
В целом мы выезжаем и так: где-то продаем мерч, где-то устраиваем ивенты. Но в основном весь заработок мы отдаем на правозащитную помощь политически преследуемым россиянам. У нас был один грант от фонда Михаила Ходорковского на пиар-кампанию, связанную с комитетом при парламенте Великобритании по правам антивоенных россиян.
У нас был конфликт внутри организации, не все хотели брать деньги из фонда Ходорковского из-за скандала с Невзлиным (осенью 2024 года ФБК обвинил соратника Ходорковского Леонида Невзлина в организации нападения на Леонида Волкова. — Прим. ред.). Хотя до этого скандала к Михаилу Борисовичу никаких претензий ни у кого не было. Человек кучу лет отсидел [в заключении], старается много помогать, особенно студентам: мало кто знает, сколько людей благодаря ему отправились учиться за границу.
— То есть вы бы взяли еще у него грант?
— На самом деле, не очень понятно, на что его просить. Фонд Ходорковского требует четко прописывать, на что нужно финансирование. Может, мы и запросим какой-то грант, если будем какую-то небольшую выставку организовать или показ фильма.
— А чем в принципе занимается организация?
— Мы занимаемся поддержкой россиян — просителей убежища. Стараемся поддерживать уровень осведомленности британской аудитории о том, что вообще происходит в России, как там живется. Уровень этот до сих пор очень низкий, люди периодически забывают, что в России вообще есть какие-то проблемы.
— А большая вообще организация?
— Сейчас около 20 человек. Нам пришлось ограничить вход в организацию где-то полтора года назад, мы сейчас наводим справки обо всех новоприбывших.
В первые годы войны России им (российским властям. — Прим. ред.) не приходило в голову лезть в жизнь антивоенных организаций, а сейчас они уже лезут везде, куда можно и нельзя. За последние полтора года у нас поменялся почти полностью состав организации. У нас сейчас много людей с учеными степенями — магистратурами, докторатами, им интересно изучать что-то, писать. Мы стали писать больше текстов для ежемесячных рассылок, чтобы рассказывать, как вообще живется российской диаспоре и чем живет Россия.
— А можно подробнее? Вы выявили кого-то «конторского», кто к вам затесался?
— Они на протестах в основном вокруг нас кружат, это стало сильно заметнее. Из посольства люди тоже уже не стесняются, в открытую нас снимают. По логике вещей, вполне кого-то к нам они могли попытаться впихнуть. Особенно учитывая, что мы общаемся с правительством и парламентом Великобритании. Но пока у нас прямых подозрений к активистам из организации не было.
— Год назад вы запустили при британском парламенте инициативную группу по представительству интересов антивоенных россиян. Чего удалось добиться?
— Запуск был совершенно прекрасный, у нас выступал посол Германии, Франции, заместители послов Польши и Украины, нами интересовались представители США, Литвы, Норвегии.
В основном там мы обсуждали, что дальше будет с Россией, какую политику нужно с ней выстраивать. Летом 2025-го я свозила небольшую британско-российскую делегацию в Киев. Британские и российские эксперты выступали о ситуации в России на круглом столе с украинцами.
Но с осени у парламентской группы начались проблемы. Пиарщики, которых мы наняли для ее продвижения, не сработались с парламентом, временно всё заглохло. Сейчас я должна встретиться с новым главой нашей рабочей группы и постараться как-то наладить рабочие процессы, построить следующие шаги.
Мы должны дать британскому парламенту какую-то фактуру, конкретику о России, которая интересна им, прежде чем можно было что-то говорить о правах россиян и чего-то просить. Нужно быть полезными. Здесь сейчас за год ситуация поменялась очень сильно. „
Россия лезет в жизнь страны на информационном, физическом, финансовом уровне, отмывает деньги через лондонский крипторынок.
Понятно, что еще огромное количество детей российских элит по-прежнему оседают тут. При разговорах о России реакция сейчас достаточно нервная у любых политиков.
— Может ли твое избрание помочь появлению нужного ресурса для работы по правам антивоенных россиян?
— Не уверена, что есть смысл в том, чтобы использовать эту позицию. В целом меня порадовало то, что ко мне на выборах не было предвзятого отношения из-за того, что я россиянка.
Не было такого, чтобы по району за мной гонялись украинцы и пытались всем рассказать, что я плохая только потому, что россиянка. Один раз меня догнал мужчина и спросил мою позицию по войне с Украиной. Я как раз тогда недавно вернулась из Киева и ответила ему, что сидела со всеми и морозилась в Киеве, когда там был вызванный российскими ударами блэкаут.
Конечно, у меня теперь есть мандат, внутри партии и в обществе меня теперь уважают больше. Но идти на встречу с парламентарием от консерваторов и говорить: я вот теперь избранный муниципальный депутат, так что давайте быстро запускайте снова в работу наш комитет по России — ну, это будет выглядеть немного странно.
— Есть ощущение, что российская диаспора менее дружная, чем любая другая, даже украинская и белорусская. Почему так?
— Мне кажется, у нас совсем другая страна и менталитет. Надо понимать, что россияне, которые уехали сейчас, они сильно отличаются от тех, кто уже жил за границей до этого. В 80-е и 90-е была массовая эмиграция, многие из ее представителей сейчас ностальгируют по Советскому Союзу. Позже уезжал уже более элитный контингент upper-middle класса. Сейчас опять уезжает совсем другой, более широкий класс людей.
При этом людям, которые уезжают сейчас, не хватает поддержки и чувства плеча. Им живется тяжело, им тяжело интегрироваться, у них ПТСР и проблемы с нервами.
И им нужны диаспоральные организации. Но зачастую их создавали люди, которые уже давно живут за границей, у кого более стабильная ситуация, у кого есть жилье, работа и хоть какой-то ресурс. Возможно, именно поэтому диаспора остается разрозненной.