Материал вышел в издании hromadske. С разрешения коллег мы публикуем его русскоязычную версию целиком, с незначительной редактурой. Материал выпущен при поддержке Медиасети.
24 февраля 2022-го директор и тренер детско-юношеской спортивной школы по греко-римской борьбе Ярослав Кравчук проснулся в 5 часов утра. Заварил чаю. Зевал. Накануне вечером был в бане со своими воспитанниками: там лучше всего восстанавливаются уставшие мышцы.
За окном загудела авиация. Подумалось: наверное, ночные учения на военном аэродроме, который недалеко от его родного Житомира.
Вдруг звонок от давнего товарища, командира одной из боевых бригад: «Началось!»
«Собирай сумку», — разбудил 51-летний Ярослав жену. Той было не привыкать: мужчина воевал в АТО (Антитеррористическая операция на востоке Украины — первый этап российско-украинской войны, который длился с 14 апреля 2014 года по 30 апреля 2018 года – Прим. ред. «hromadske») и не скрывал: если начнется наступление, он снова пойдет. Хотя и имел «отсрочку», как и все остальные преподаватели.
«Не вспомню, какими словами она меня провожала, но ничего радостного там не было. Вот когда я слышу сейчас: “Пусть на войну идут те, кто хочет”, — то я так отвечу: за годы не встретил ни одного человека, который хочет на войну. С матом, с разрушенными планами мы шли, потому что знали: москали не просто флажок хотят изменить. Они двигаются сюда, чтобы все уничтожить», — такая его мотивация.
В полдевятого утра Ярослав, отец двух сыновей и любитель рыбалки на карпа, уже был в военкомате. Там ждал парней, с которыми прошел АТО. С ними договорились заранее: как только Россия нападет, они объединяются и идут воевать.
Ярослав позвонил каждому. Никто не брал трубку, а позже перезвонили: «Мы получили оружие, идем в тероборону».Знали: если присоединятся к нему, то их ждет 25 (25 отдельная воздушно-десантная Сичеславская бригада), 95 (95 отдельная десантно-штурмовая Полесская бригада) или 30 (30 отдельная механизированная бригада имени князя Константина Острожского)бригада, которые окажутся в эпицентре событий как самые боеспособные.
Кравчук рассердился:
«А в теробороне можно пропетлять. Я тогда сказал, что при случае с каждого спрошу. И результаты будут, в том числе и на лице».
Вечером 24-го он уже был во 2 батальоне 95 бригады — одетый, обутый, с оружием. И поехал выполнять свою первую задачу: на одном из военных аэродромов ждали высадку вражеского десанта.
***
Тем временем в селе в Ровенской области 24 февраля в полшестого утра бабушка зашла будить своего внука:
— Димка, война на улице!
— Ого! — воскликнул он. — Пойдем смотреть телевизор.
15-летний Дима Ковальчук — обычный парень. Любил гонять с пацанами в футбол, ходить на рыбалку и за грибами, жил с мамой, бабушкой и двумя братьями. Старший служил в свое время в АТО. Ему позвонили с утра: «Андрюха, возвращайся!»И он поехал.
Для школьника день прошел в новостях, в Telegram-каналах, переписке с друзьями. Нескольких одноклассников родители хотели отправить за границу, но те уперлись: тот остается, тот не хочет, и мы не поедем. Только одну девочку вывезли.
В тот день исчезла связь со старшим братом, мама уже и переживать начала.
«А я знал, что с Андреем все будет хорошо, потому что он разбирается в военном деле и выберется из любой передряги целым и невредимым. Даже мысли не было, что его ранят или что-то хуже. Так и получилось», — говорит Дмитрий. Действительно, брат в тот день дал знать о себе вечером: все хорошо, выполнял задания. Брат отвоевал два года, списался из-за проблем со здоровьем. Теперь он дома.
Первые месяцы: выпускали 200 мин в сутки
В первые дни большой войны Ярослав Кравчук не дал стрелку́-побратиму выстрелить по нашему вертолету, который в тумане тот считал вражеским. Толкнул по плечу, и выстрел не задел вертолет. Ярослава похвалили. Кто-то из ребят нашел майорский погон, в шутку прикрепил. Так к нему прилип позывной Майор.
Первые месяцы вторжения для Ярослава стали самыми тяжелыми за все четыре года.
«Весна 2022-го. Трасса Славянск — Изюм (В 2022 году после оккупации Изюма россияне использовали эту трассу как ключевой маршрут для продвижения российских войск на Славянск и Краматорск – Прим. ред. «hromadske»). Москали рвались на нее. И если бы у них это получилось, то украинскую группировку в Донбассе полностью окружили бы. Наш батальон прикрывал пехоту возле села Долгенькое (селе в Изюмском районе Харьковской области – Прим. ред. «hromadske»). Что вокруг происходило — неизвестно. “Старлинков” нет. Как-то информация поступала с опозданием. Мы знали только, что справа и слева от нас. Артиллерии не было как понятия, потому что снарядов нет, а танков целых два, и то один спрятан. Из оружия у нашего батальона — три миномета. Выпускали 200 мин в сутки — это очень высокая интенсивность», — вспоминает он то время.
Украинским бойцам удалось удержать позицию, хотя их никто не менял. За четыре месяца враги не продвинулись ни на метр. Ярослав говорит, что для этого с побратимами делали невероятное, прыгали выше головы.
Опыт АТО — ни о чем, если сравнить с полномасштабкой. Его друзья, которые прошли апрель — июнь 2022 года, согласны, что ни до этого, ни после с такой напряженностью боя не сталкивались. А ждали их не цветочки: Серебрянский лес, Харьковская операция, защита Купянска, Курская операция. Шутят, что для них это уже курорт.
***
Первые недели большой войны в Ровенской области: парни возводят блокпосты, Диму не берут, потому что маленький. Вечером он с друзьями ходит по селу: всюду тьма, хоть глаз выколи. Ощущение, будто все вымерли, — люди боялись обстрелов. И они произошли — правда, позже и не в селе: где-то били по инфраструктуре и воинским частям, где-то прилетело в Ровно. Об этом узнавали из новостей.
Дима не очень вдавался в хронологию войны: в школе и между собой подростки в 15 лет такое не очень обсуждали. Он помнит, как россияне отступили от Бучи и открылась правда издевательств над гражданскими.
«И больше всего меня в войне поразило мародерство наших людей, которые лазили по разбитым магазинам, пустым домам, выносили вещи, — вспоминает. —Я видел видео, как их ловили, привязывали к столбам. А жесткая агрессия к врагам у меня возникла, когда отрезали гениталии нашим пленным, расстреливали. Помню, какой-то мужик перед расстрелом закурил и воскликнул: “Слава Украине!”» (речь идет об Александре Мациевском, убитом 6 марта 2023-го. — Прим. ред.).
Юноша заканчивал школу, и постепенно в нем вызревала мысль: пойдет служить. Хочет быть среди лучших. Но никому о своем желании не рассказывал.
Получил аттестат и отправился в Польшу на заработки: собирал яблоки. В ноябре 2024-го ему исполнилось 18. Накануне оставил заявку на сайте «Азова», о котором мечтал. Оттуда сразу перезвонили: «Желаете к нам? Ждем на собеседование». Его успешно прошел. И тут вопрос, который для него перевернул все: «А родители знают, что хотите служить? Надо, чтобы знали».
Дмитрий отступил. Пугать маму не хотелось.
Его наперебой сватали в разные бригады, но он выбрал 95-ю. Там задали тот же вопрос, и он, не моргая, выпалил: «Знают».
В то же время вышла информация о контракте «18–24», который, согласно замыслу Минобороны, должен был поощрять молодежь до 25 лет присоединятся к рядам Вооруженных сил. И юноша согласился подписать его на год.
Семья узнала, что он служит, из TikTok. Какой-то канал снимал сюжет о первых контрактниках, которые проходят обучение. И Дмитрий засветился.
— Мы думали, ты в Польше, — позвонил брат.
— Да это не я, кто-то похожий!
— Тебя мать узнала.
— Ну ок, это я, и что?
Мама плакала. За одного сына волновалась, а тут и за второго: «Зачем тебе та армия? Ты жизни не видел».
«Но я не пожалел», — комментирует свое решение Дмитрий, которому дали позывной Бледный.
Сейчас ему 19, и уже год он выполняет самые трудные задачи в 13 отдельном десантно-штурмовом батальоне 95-ки.
Многое ему кажется прикольным и интересным: идти по карте в посадку, а на месте обнаружить, что там голая лужайка. Сидеть на позиции, когда впереди враги и их ничего не разделяет. Подпускать их поближе и «класть». Ему интересно преодолевать непредсказуемые трудности и проверять себя.
Есть и болезненные моменты: потеря побратимов.
Чему научила война, что узнали о себе
Майор уверен: хоть он и спортсмен — на войне физическая подготовка отходит на второй план. Главное — выдержать все психологически.
Его первый командир расчета во время боев за Долгенькое примотал сумку скотчем к велосипеду и убежал, оставив бойцов.
«А ведь мы сами выбрали его командиром в 2022-м, как самого опытного. И действительно, он создавал иллюзию, что на него можно опереться.
Мы живем в отличное время, все маски сброшены, ты прекрасно видишь, кто есть кто. Вот пример: ребята из села, у которых самый яркий опыт в жизни — как они молодыми напились, не могли встать и в клубе дрались, сидя на жопах. А на войне, когда все вокруг свистит и летит, они выполняют все как надо. А кто-то — такой опытный, такой тертый калач — садится на велосипед и предает своих. На войне видно натуру каждого, здесь не притворишься другим», — таков вывод Ярослава Кравчука.
О себе за эти четыре года он понял, что выживет где угодно, если случится малейшая возможность, а также выполнит задание. Убежден, это опыт той страшной весны 2022-го.
«Я знаю, что ответственность перед людьми во мне очень сильная. В конце прошлого лета я вез артиллерийские боекомплекты на позицию, две канистры с бензином для генераторов. Беспилотник влетел в нашу машину сзади, сгорели мой автомат, рация, вся машина. Я выскочил, отделался синяками. И вот меня мучила совесть перед подразделением. Из-за меня потеряли транспорт», — рассказывает.
Ярослав позвонил депутатам Житомирского областного совета. Они скинулись вместе с губернатором на другую машину. Через неделю он снова ехал на позицию и за автомобиль переживал больше, чем за себя.
Война дала ему друзей — даже больше, чем друзей. Этих людей, с которыми так сроднился, так сросся в одно целое, которое называется словом «побратимы».
***
Дмитрий однажды был на позиции в Сумской области 34 дня. Говорит, очень хотелось сладкого. Батончик Snickers делили на двоих и рассасывали целый день, ловили кайф. И в один из дней парень выскочил собрать алычу: знал, что она сладкая, потому что такая же дома растет. И увидел в поле посылку, а возле нее — дрон.
«То есть это нам была передача, ее сбили. Думаю, рискнуть и забрать — или не стоит. Понимаю, что там вода, еда, — и сделал этот рывочек, там метров десять в поле. Открываю, а там шесть бутылок воды, и все целые! Залетаю в блиндаж: “Шикуем!” В тот момент я осознал: надо ценить все. На войне смысл жизни меняется», — откровенно делится.
Когда его «откатили» — приказали оставить позицию, — добрался до дома, где жил со своими ребятами. Грязный, весь в крови, потому что по дороге ранили бойца и выносил его на себе. Едва стоял на ногах. Заходит во двор, а там чужие люди. А ему так хотелось к своим, все им рассказать.
«А где, блин, те, с кем я начинал, обучение проходил, контракты просто подписывал? Нет. На позициях. В доме на кроватях (а я помню, кто где спал) другие лежат. Это больно. Это обидно. Новенькие подбежали: “Ну рассказывай, что там, как там?” А я: “Пойдете — увидите”.
Уже вымытый, вечером я сел во дворе. Птички поют, все вокруг целое, красиво кругом. Снова подумал: надо ценить каждый миг! И всех в это втягивать, чтобы дорожили жизнью».
Еще Дмитрий понял о себе, что стал более ответственным на войне. Особенно это касается обучения новеньких.
«От этих навыков зависит, выживет ли человек. А если отправим на передок необученного, то считай, что мы его предали», — говорит.
Сбылась его мечта — на войне он среди лучших. Встретил такую ​​дружбу, такую ​​опору, такое чувство плеча, каких до сих пор у него не было. Из одноклассников он один служит, ему почти никто не пишет, не интересуется, как он. И ему уже не о чем говорить с теми, кто не воевал. Зато с настоящими друзьями, которых встретил за последний год, постоянно на связи. Даже если они далеко.
Старшие — младшие
Ярославу Кравчуку сейчас 55. Таких — в том же возрасте — мало. Преимущественно мужчины старше 40 лет и молодые. О последних он думает так:
«Они более адаптированы к цифровым технологиям. Более ловкие, имеют лучшее здоровье, в экстремальных условиях более выносливые, эффективные. У них еще нет ощущения страха, они думают, что бессмертные, что смерть — это нечто такое далекое. Я себя вспоминаю молодым, хоть это и в 1990-е было, прожил на ура. Время надежд, никогда не опускались руки, бывало, просыпался в крови, потому что вечером с кем-то подрался, но я знал, что это временно».
Что касается военного опыта, он не считает, что у старших его больше. Всех новеньких в расчет водят равномерно, отправляют на задачи со знающими. И через полгода молодой боец умеет то, на что у старших ушли годы.
Дмитрий Ковальчук с ним согласен:
«Если взять мужчину в 40 и в 20 лет, разница большая. Мы с телефонами лучше дружим, ловим на ходу свежую информацию. А старшему пять раз расскажи-покажи. Вот именно житейский опыт на войне роли не играет, потому что здесь нет времени думать о семье, жене, ребенке. У старших это все есть, и они больше боятся. А молодым нечего терять. Здесь ты, побратим, враг, опасность».
Что дает силу?
Ярослав Кравчук хорошо помнит, как его прабабушка и бабушка вместо сказок в детстве рассказывали истории, как их выслали в Сибирь, за озеро Байкал, в 1930-е. Раскулачили, потому что у семьи было две коровы. Везли в товарных вагонах. Вернулись в Украину в 1954 году.
«На руках была моя маленькая мама, которая родилась в Иркутской области, и ее старший братик. Вскоре он умер от менингита. То есть история моей семьи показывает, чем заканчиваются похождения и власть москаликов в Украине. Я шел, чтобы их остановить. И когда очень тяжело, вспоминаю своих родных или иду на могилки, и становится легче, что мы все правильно делаем. Говорю им: “Спите спокойно”», — признается.
***
Дмитрий Ковальчук выбирался с позиции, где провел больше месяца. Брел на ватных ногах через большое кукурузное поле. Всюду неразорванные мины, а он повторял: «Господи, спаси и сохрани». Чувствовал, что не останется здесь, что Бог выведет его. Товарищ наступил на «лепесток» (Противопехотную фугасную мину ПФМ-1 советского производства – Прим. ред. «hromadske»), ему перебило кость, за ними охотился дрон, но ребята вышли.
«И так захотелось позвонить маме», — говорит Дмитрий. Этот юный боец, который не ездил в отпуска, потому что на войне прикольно, почувствовал, какую силу дает мама. Мама, которая ждет, которая молится за него.
Что после войны?
Даже сейчас тренер Ярослав Кравчук находит время руководить школой на расстоянии и проводить соревнования. Говорит, за четыре года погибли четыре воспитанника: Конова Дмитрий (1984 г. р.), Речко Руслан (1977 г. р.), Загурский Александр (1988 г. р.), Яременко Андрей (1999 г. р.). Все — кандидаты в мастера спорта.
Майор мечтает после войны воспитать не менее трех олимпийских чемпионов.
«А гордость за себя будет, когда закончим все это дело. И закончим хорошо», — заключает.
У Дмитрия Ковальчука 13 марта истекает годовой контракт, и он продлит его. Ему хотелось бы остаться на службе и после войны — улучшать армию. В заключение разговора вспоминает:
«В шестом или седьмом классе мы рисовали картинки и отправляли их военным. И тогда я бы никогда не подумал, что мне, 18-летнему, дети тоже будут отправлять картинки. И это дает силу, это приятно. Я очень хочу, чтобы нынешним шестиклассникам их уже не присылали. Для этого мы здесь».
Автор: Наталья Мазина

«Мне очень стыдно. Я вообще неправильно себя вела, что вас не слушала. Вы мне изначально пытались донести правду, и мне стоило к вам прислушаться», — эти слова Кристина услышала от матери через несколько месяцев после начала полномасштабной войны, из-за которой они почти перестали общаться.
Вторжение России в Украину для многих россиян стало причиной конфликтов и даже разрыва отношений с самыми близкими. Кто-то так и не смог восстановить отношения. Журналистка «Новой-Европа» поговорила с россиянами, которым в конце концов всё же удалось изменить взгляды своих родственников на войну. Все имена в тексте изменены по соображениям безопасности.
«Мою маму как будто заколдовали»
До 2014 года семья Кристины регулярно ездила в Украину к родственникам: в Черниговскую область — к дедушке, папе отца, и в Киев — к двоюродной бабушке. Мама девушки не смотрела государственное телевидение и всегда мыслила критически.
После начала войны в отношениях с обоими родителями — они к тому моменту уже развелись — у Кристины случился сильный разлад: и мать, и отец поддержали вторжение.
— Помню, 24 февраля я проснулась. Не сразу взяла телефон, а когда взяла — поняла, что началась война. Позвонила своим родственникам в Киев, потому что с ними у меня была самая тесная связь. Потом из-за плотной занятости на работе я не сразу связалась с мамой. А когда связалась, поняла, что она стала думать не в ту сторону, — рассказывает Кристина.
Нарратив о «денацификации», который активно продвигали провластные СМИ, показался матери Кристины убедительным:
— На маму очень сильно повлияло воспитание, которое она получила от своей бабушки, моей прабабушки. Та была ребенком войны, труженицей тыла. На начало войны ей было 14 лет, она сразу пошла работать на ткацкую фабрику. Работала по 12 часов. Естественно, ее рассказы сильно повлияли на маму в детстве. „

И вот маме сказали, что [в Украине] война против фашистов. Мама, конечно, решила, что всё это правильно.
После этого каждый разговор Кристины с матерью о войне заканчивался ссорой.
— Я пыталась убеждать ее, что всё это неправильно, что по телевизору нам врут. Но ничего не действовало. Причем ей уже и коллеги на работе говорили, у кого там сыновья оказались по контракту: мол, не смотрите телевизор, вам там врут. До мамы доходили эти все сообщения, но она как-то не реагировала до конца, — вспоминает девушка. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
Кристина признается, что для нее это стало личной травмой:
— Я была в шоке: мою маму как будто заколдовали. Я не знала, как до нее достучаться.
Со временем мать начала «расколдовываться». Кристина понемногу отправляла ей видео Максима Каца на ютубе, советовала посмотреть интервью Екатерины Гордеевой и Юрия Дудя. А в сентябре 2022 года объявили мобилизацию. Муж Кристины раньше проходил срочную службу, и они опасались, что его могут призвать.
Отсрочку на работе ему давать отказались, и супруги решили уехать из России. Сначала в Казахстан, затем муж переехал в Армению, а Кристина ненадолго вернулась в Россию, чтобы решить вопросы с квартирой. Спустя полгода муж тоже вернулся. К тому времени Кристина потеряла работу, и они поняли, что больше не могут жить на две страны.
Именно после их отъезда, по словам Кристины, ее мать начала менять свое отношение к происходящему:
— Уже когда мы уезжали, мама начала активно искать информацию, читать то, что я ей присылала. А когда мы были в Казахстане, мы созвонились, и мама сказала: «Извини, я была не права. Я вообще неправильно себя вела, что вас не слушала. Вам и так было в тот момент тяжело, а я вас еще и без поддержки оставила. Я не представляю, как вам было больно в тот момент». Она еще говорила, что ей на самом деле очень стыдно и что она была потрясена, как ее так сильно обманули.
После этого отношения Кристины с матерью стали восстанавливаться. Когда в феврале 2024 года убили Алексея Навального, они вместе сидели на кухне и, говорит девушка, «пили горькую не чокаясь».
Сейчас мать полностью изменила свои взгляды. Она сама научилась пользоваться VPN, смотрит независимые ютуб-каналы, читает новости и обсуждает происходящее с дочерью.
— Последние Новые года мы встречали вместе, — говорит Кристина. — Понятное дело, это уже никакой не помпезный праздник, потому что я постоянно звоню в Киев, спрашиваю, как у них дела. А они рассказывают, что сидят там без тепла, без воды, без света. Просто слезы наворачиваются, когда представляю, как им там тяжело. „

Но у мамы дома в этом году был включен VPN, мы смотрели «Мирные огоньки», старые передачи нулевых, мюзиклы, которые делали вместе в Украине и России.
Очень радует, что мама сейчас так относится [к происходящему] и что чувствуется ее поддержка. Да, понятно, что я с мужем, — нас уже как бы двое. Но когда есть поддержка со стороны родителей, которые еще живы, — это, конечно, очень сильно подбадривает и дает надежду на то, что не всё еще потеряно.
Отца «расколдовать» Кристине пока не удалось — сейчас они не общаются.
«Общего у нас гораздо больше, чем различий»
Когда началась полномасштабная война, 35-летний Сергей позвонил своему отцу, ветерану Афганистана.
— Он мне говорит: «22 июня ровно в четыре часа», — рассказывает Сергей. — «Что ты имеешь в виду?» — спросил я. А он мне: «Ну, опять фашисты на Киев напали».
Но где-то через полгода отец изменил позицию, стал поддерживать войну. Сергей связывает это с влиянием пропаганды, особенно направленной на людей старшего поколения. По его мнению, на отца сильно подействовал нарратив о том, что Запад и НАТО якобы пытаются захватить Россию и навязать ей чуждые ценности.
После объявления мобилизации Сергей уехал из России и больше не возвращался. Общаться с отцом стало совсем трудно: их взгляды разошлись, а эмиграция только усилила дистанцию.
— У меня тогда у самого состояние было не очень хорошее. Мне было тяжело. Я даже рассорился со своими друзьями и знакомыми, которые могли воспринимать войну как нормальное событие. Но я понимал, что с отцом-то нежелательно рассориться и не общаться. Вот и начал думать, что делать, — рассказывает Сергей.
Он стал искать информацию о том, как сохранить отношения с близкими в такой ситуации: читал материалы проекта «Ковчег», участвовал в семинарах, смотрел видео Максима Каца и Екатерины Шульман.
— Но из-за того, что меня выносило, когда начинались разговоры [в поддержку войны], я никак не мог реализовать то, что в этих видео и постах было сказано. Пока я не поработал со своим состоянием, у меня не очень получалось общаться с людьми, у которых, скажем так, другая позиция. Я считал, что это вообще не люди, гуманизма там вообще нет, — говорит мужчина.
Потом Сергей пошел к психотерапевту и научился лучше справляться со своими эмоциями. В какой-то момент он предложил отцу продолжить общение, договорившись временно не обсуждать войну:
— Основная идея у меня была: зачем ссориться, когда нам есть о чем еще поговорить. Общего у нас гораздо больше, чем различий.
Некоторое время они разговаривали только о повседневной жизни. Потом Сергей начал осторожно отправлять отцу новости из независимых СМИ — в первую очередь те, что касались экономической ситуации. Делился видео на ютубе, которые сам считал важными. Отец обещал их посмотреть, но после блокировок пока так и не смог полноценно освоить VPN.
— Потом я стал обсуждать с ним какие-то достаточно нейтральные новости, которые всё равно являлись следствием войны, задавал ему вопросы. Еще я периодически делал упор на то, что у России просто нет успехов в этой «специальной военной операции». Со временем я понял, что у отца тут есть свои интересы, как и у любого среднестатистического жителя России, и разговор нужно строить исходя из этого. Его интересовал рост цен в первую очередь. Например, я запомнил, как он жаловался, что огурцы теперь стоят около 600 рублей за килограмм, — говорит Сергей.
Кроме роста цен отцу Сергея оказалась близка тема блокировок соцсетей и мессенджеров. Хотя сам он пользовался ими не так активно, ограничения усложнили его общение с сыном — это вызывало раздражение.
Путь от полной поддержки войны до скептического отношения занял около двух лет. Сергей думает, что свою роль тут сыграла история его сестры: ее мужа мобилизовали, но он периодически приезжает домой в отпуск и рассказывает, что происходит на фронте.
Сейчас Сергей воспринимает разговоры с людьми, которые придерживаются других взглядов, как свою личную миссию:
— Я понимаю, что достиг какого-то определенного дзена. Я могу спокойно общаться с людьми, которые придерживаются странной позиции. Это то, что я могу делать довольно безопасно для себя. Я вижу [особый] смысл тратить свое время на тех людей, которые сомневаются. Всё-таки сейчас таких становится всё больше.
«Сработал фактор, что маме за меня было обидно как за дочь»
Вере 28 лет, она россиянка, но несколько лет прожила в Украине, переехала туда после замужества. Когда началась полномасштабная война, Вера с мужем были вынуждены уехать в Польшу. Ее 55-летняя мама осталась в России, в Западной Сибири. Она поддержала вторжение.
— Мама всегда любила Путина, — рассказывает Вера. — Думала, что он хороший президент, вот сколько всего для страны делает. Это не было похоже на обожание, просто он казался ей достойным человеком. Я думаю, на ее взгляды повлияло то, что в России было много разных мелких программ: выплаты на второго ребенка, какие-то еще премии. Толком уже не помню, но ей это всё импонировало, как бы убеждало ее, что [Путин] делает хорошие вещи.
Хотя Вера знала, как мама относится к власти, тот факт, что она поддержала войну, стал для девушки потрясением.
— Ты сидишь, рассказываешь что-то, а тебе не особо верят, ведь по новостям иначе передают, — вспоминает Вера. — А я ведь живой человек, который там живет и который видит реальную картину. Периодически накатывало раздражение, приходилось повторять одно и то же. Мама реагировала не агрессивно, скорее как большой ребенок, которому рассказали, что Деда Мороза не существует. Она просто внутренне сопротивлялась информации и отмахивалась.
Вера говорит, ей помогло упорство. Она не прекращала попыток достучаться до матери, даже когда это было особенно тяжело эмоционально. Она приводила контраргументы, разбирала фейки, показывала оригинальные видео.
— Я упрямая, буду стучать, пока дырку не пробью, — говорит Вера. — Мне было важно донести маме информацию. „

Бывало, по телевизору показывали новости: видео из Украины без звука и комментарии ведущих. А я, так как была подписана на разные каналы, показывала ей полные видео в оригинале, со звуком.
Так я смогла объяснить маме много фейковых новостей.
Перелом, по ее словам, произошел позже. В какой-то момент Вера была вынуждена вернуться в Россию, чтобы оформить визу для переезда в Польшу. Этот период оказался тяжелым и неопределенным.
— Из-за всей этой ситуации у меня многое в жизни порушилось, — делится девушка. — И тут сработал фактор, что маме за меня было обидно как за дочь. С каждым лишним днем моего пребывания [в России] и проблемами с консульствами ее «любовь» к президенту страдала всё сильнее.
Этот опыт изменил не только взгляды матери, но и их отношения.
— Мы стали гораздо ближе, ведь мы теперь на одной стороне и примерно одинаково думаем, — говорит девушка. — Периодами обсуждаем всё это, конечно. Мама теперь считает Путина мудаком. Она замечает многое, чего раньше не замечала. Например, она была недавно в центральной части России у родни и у друзей. В Питере, говорит, как-то много военных на улицах стало: ходят, что-то постоянно проверяют. В Москву дроны прилетали, новости и призывы из каждого утюга — ходят, пацанов вылавливают в армию.
«Не самые приятные разговоры, но не вести их было невозможно»
Кирилл начал обсуждать с мамой политику еще в 2012 году: ему тогда было 25, а маме — почти 60. В протестах он никогда не участвовал, но относился к власти критически, а Путина, говорит мужчина, всегда ненавидел.
— Мама считала себя мудрой взрослой женщиной, — вспоминает Кирилл. — Она меня не очень слушала, [отвечала]: «Это не твое дело вообще. Ты кто такой, чтобы об этом думать? Ты работай свою работу и вообще не возникай на эту тему».
В 2014 году, после аннексии Крыма, Кирилл снова начал пытаться говорить с мамой о политике: рассказывал ей о сбитом над Донбассом «Боинге» и сепаратизме. Но понимания не встречал.
— Когда началась [полномасштабная] война, я, если честно, думал, что мама немедленно изменит позицию, — признается Кирилл. — Но нет, она по телевизору всякого насмотрелась и сказала: «Путин молодец. Он всё правильно делает». Причем до этого я говорил маме: «Вот смотри, тучи сгущаются вокруг этой ситуации в Украине. А что если Путин начнет реальную войну?» Мама смеялась и говорила: «Да ты что, такого никогда не будет. Они там на самом деле уже обо всём договорились».
Такое резкое изменение во взглядах стало для Кирилла шоком. Он вспоминает, что подростком играл в Fallout и интересовался ядерным оружием, но мама его стыдила: «Ядерная война — это плохо». Но когда российская пропаганда заговорила о ядерных ударах, ее позиция резко изменилась.
— Мама как будто сразу забыла, что говорила раньше, и сказала: «Ядерная война — это хорошо, надо ее начинать. Мы всё правильно делаем. И вообще мы в ней точно победим».
Даже когда Кирилл приводил ей аргументы о неправедности войны, о событиях в Буче и Мариуполе, мать не верила:
— Она говорила, что это всё фигня и ничего этого на самом деле не было, — вспоминает мужчина.
Помимо недоверия к источникам Кирилл сталкивался с личными нападками: „

— Мама у меня очень крикливая, всегда эмоционально выражала свою позицию. Называла меня предателем, отщепенцем, изменником Родины, человеком без корней.
На вопрос, как ему удавалось продолжать такие разговоры, Кирилл отвечает:
— А вариантов-то не было. Война идет. Вариант вообще больше не общаться с мамой всё равно невозможен.
Чтобы переубедить маму, Кирилл обращался к государственным СМИ, чтобы показать, что факты там расходятся или противоречат друг другу.
— Мама считает их авторитетными, считает, что там всё правда, а остальные врут, — говорит Кирилл. — В какой-то момент у нее вдруг закралось сомнение: а может, тут не всё так однозначно. Во-первых, каждый раз, когда я говорил, что всё будет не так, как говорили по телевизору, я оказывался прав. Во-вторых, в какой-то момент даже ее совсем пропитанному телевизором мозгу стало ясно, что всё идет не так, как планировали.
Сильнее всего на маму повлиял отъезд сына в Германию. Сначала она говорила, что работа по специальности, врачом, ему там не светит, никто в Европе его как специалиста не примет, визу не дадут, — пересказывала сюжеты государственного телевидения. Когда Кирилл получил предложение о работе от компании, которая занимается медоборудованием, и визу, стало ясно: сын действительно уезжает и, скорее всего, не вернется. Потом, когда Кирилл уже находился в Германии, он начал рассказывать о своей жизни — о том, что никто тут не принимает его в штыки.
— Наверняка всё это как-то немного пошатнуло ее видение, — рассуждает он. — Сложно сказать, какая сейчас у мамы позиция. Но уже точно нет этого «мы сейчас до Киева за три дня дойдем» или «да там вообще одни фашисты». Сейчас уже у нее скорее позиция, мол, зря влезли.
«Видимо, всё-таки его интерес ко мне был больше, чем страхи о фашистах»
Со своим будущим мужем Ольга познакомилась в январе 2022 года, ей было 47. А уже в сентябре партнер предложил Ольге расстаться, аргументируя это тем, что она «поддерживает фашистов».
Как человек будущий муж ей нравился, поэтому Ольга настояла на разговоре.
— И вот я его два часа таскала по улицам, два часа рассказывала ему истории, начиная с инфузории туфельки до наших дней. Все подробности, всё, что мне было известно, — говорит женщина. — Видимо, всё-таки его интерес ко мне был больше, чем страхи о фашистах, потому что в какой-то момент он от меня с этой темой отлип.
Ольга связывает его прежние взгляды с тем, что муж долго работал в полиции, а его круг общения — в основном люди рабочего класса.
— Работяги шибко не рефлексируют, — говорит она. — Они не вникают в политику. Что им сказали по телеку, то они и съели.
Что именно повлияло на перемену взглядов мужа, Ольга не знает.
— Его, конечно, время от времени переклинивает, потому что у его мамы дома постоянно включен телек и облучение идет нон-стоп. Но я его быстренько назад возвращаю. По крайней мере про фашистов мы уже больше не заговариваем. И это прямо победа, потому что, если бы он остался на той позиции, вряд ли мы сейчас оказались бы семьей. Для меня важно мировоззрение человека, который рядом со мной.
С отцом ситуация оказалась сложнее, признается Ольга. Ему сейчас 85 лет, раньше он ходил с ней на акции Навального, но потом стал симпатизировать власти. Изменить его позицию полностью Ольге пока не удается.
— С ним всё понятно. „

У него снизилась физическая активность. Он уже не может так скакать, как раньше. И, соответственно, он оказался прикован к телеку, а телек — это мощный облучатель.
Изначально он так его не смотрел, как сейчас смотрит эти жуткие шоу, где все орут друг на друга, — объясняет женщина.
Сильно давить на отца она не решается:
— Мне с ним нельзя спорить абсолютно, потому что потом нам придется его откачивать от гипертонии. Мы с сестрой решили уклоняться от разговоров [о политике] максимально, потому что отец нам еще пригодится.
Но постепенно, по ее словам, отец сам начал возвращаться к прежней позиции.
— Он увлекся искусственным интеллектом, купил себе какие-то жутко интересные курсы, и вот полгода уже не смотрит никаких новостей, — радуется Ольга. — Короче, дед отвлекся. У него в принципе здравый мозг и аналитический склад ума. То есть в какой-то момент шестереночки подвинулись и он как-то тоже более или менее осознал, что происходит. Но это уже произошло без моего участия.
Иллюстрации для текста: Ляля Буланова / «Новая Газета Европа»