К пятому году полномасштабной войны с Украиной российская армия изменила тактику на поле боя: вместо массовых «мясных штурмов» используются малые группы, которые просачиваются через разреженную оборону и несут огромные потери. Поэтому государство наращивает вербовку: повышенные выплаты, обещания службы «не в штурмах», реклама в соцсетях и на сайтах объявлений, бонусы «приведи друга» и многое другое. «Новая газета Европа» изучила схемы набора, поговорила с действующими военными и выяснила, как на самом деле распределяют контрактников и кто зарабатывает на этой системе.
«Инфильтрация» и «килл-зона»
В ноябре прошлого года российская армия фактически захватила крупный город Покро́вск в Донецкой области Украины. На тот момент, как утверждал Владимир Путин, его войска контролировали 70% городской территории. Сегодня почти весь город в руках россиян. Российская армия вела наступление в этом направлении больше года. До войны в Покровске проживало около 60 тысяч человек, к августу 2025-го осталось немногим больше тысячи.
В интервью Bloomberg осенью 2025-го президент Украины Владимир Зеленский заявлял, что в боях за Покровск Россия потеряла более 25 тысяч военных.
Российский военный аналитик на условиях анонимности в разговоре с «Новой-Европа» отмечает, что успех российской армии при атаке на Покровск связан с изменением тактики.
— Боевые действия в 2022–2024 годах — например, в Мариуполе, Бахмуте, Авдеевке — в основном были прямыми штурмами, так называемыми «мясными», когда просто шли в лоб и атаковали. Но тогда были плотные позиции Украины и линия обороны была практически везде. В 2024 и в основном в 2025 году ситуация изменилась из-за нехватки личного состава Украины. Линия обороны стала очень разреженной, и фактически началась очаговая оборона с так называемой «килл-зоной» на несколько километров: всё контролируется беспилотниками, и атака происходит на любое движение.
В ответ россияне перестали атаковать большими группами пехоты и перешли к небольшим штурмовым группам, которые пытаются обмануть беспилотники и попасть в тыл к украинским позициям, у которых нет сплошной линии обороны, — есть большие прорехи, в которые просачивается та самая российская пехота, штурмовики. Проходят дальше, находят себе места, где они могут закрепиться. Это руины, коллекторы, подвалы, какие-то развалины. Когда их накапливается довольно большое количество, они переходят к активным действиям. Ночью, как правило, или в плохую погоду они атакуют штабы, узлы связи, пытаются перерезать коммуникации, нападают на места, где сидят операторы беспилотников, ну и, в общем, всячески деструктивно действуют на украинскую оборону.
В принципе, эти группы, которые прибывают на инфильтрацию, — это всего по два-четыре человека. И, конечно, среди них огромное количество потерь, потому что не всем удается пройти даже в плохую погоду. И, соответственно, украинцы тоже пытаются что-то противопоставить им, зачищают их, тоже высылают свои группы. Но всё равно эта схема, как выяснилось, действует.
К началу пятого года полномасштабной войны потери России составили как минимум 200 тысяч человек. Их имена и фамилии установлены «Медиазоной», Би-би-си и командой волонтеров на основе опубликованных некрологов, а также изучения российских кладбищ и мемориалов. В реальности потери, скорее всего, выше.
По оценке Би-би-си, общее число убитых на войне россиян составляет от 255 до 368 тысяч человек. Такой разброс издание объясняет тем, что многие тела не были вывезены с поля боя. Солдаты, оставшиеся там, часто не числятся ни погибшими, ни пропавшими без вести. При этом, как напоминает «Медиазона», российские суды с конца прошлого года массово удаляют карточки исков о признании таких людей «безвестно отсутствующими или погибшими», фактически помогая Кремлю скрывать масштаб катастрофы. По данным Би-би-си, армия России уже пятый год войны теряет минимум 120 военнослужащих в день.
Однако в комментарии «Новой-Европа» военный эксперт объяснил, что российская армия полностью компенсирует потери новыми контрактниками.
— Очевидно, что должно быть как в школе нас учили: в бассейн втекает и вытекает, и, соответственно, втекать должно больше, чем вытекать. То есть потерь должно быть меньше, чем новых контрактников, которые попадают в армию. В 2024 году, так считается, набрали 450 тысяч. В 2025 году, если я не ошибаюсь, там набирали где-то 30–35 тысяч в месяц, то есть, получается, 410–420 тысяч. Что у нас с потерями? Недавно Deutsche Welle публиковал информацию о том, что в 2025 году российские потери убитыми и ранеными были 400 тысяч человек. „
А в общей сложности с начала вторжения — 1 300 000 человек. Ну, получается, что больше набирают, чем теряют. И это позволяет вести наступательные действия.
В штурмовых группах потери самые большие, и, соответственно, туда загоняют всех. Были случаи, когда туда и операторов беспилотников отправляли, и связистов — вообще всех, кого ни попадя. Туда отправляли даже людей, после ранения вернувшихся, причем тяжелых в том числе. Да, конечно, у этих штурмовых групп наибольшие потери. Очень большое количество людей засекается всё-таки беспилотниками и уничтожается. То есть можно сказать, что там немногие проживают дольше одного штурма.
«Не в штурма»
По наблюдению «Новой газеты Европа», к осени 2025 года разжигания ненависти к украинцам и миллионных выплат уже стало недостаточно, чтобы мотивировать россиян идти на фронт. Теперь будущим контрактникам понадобились хотя бы относительные гарантии безопасности. Их российское государство предоставить, естественно, не может, зато через вербовщиков оно охотно раздает обещания. Реклама службы в армии мутировала и породила мем «только не в штурма».
Рекрутеры пытаются привлечь новый персонал заверениями, что на передовую ехать не придется. В объявлениях о наборе в армию во «ВКонтакте», например, в пабликах «Разведка Российской Федерации» и «Служба по контракту/СВО» примечательны обещания: «В боевых действиях не участвуют»; «Полк закрепляется на второй-третьей линии»; «Идет набор в тыловые войска» — и, конечно, пресловутое «Не штурма!».
Эта идея российского государства не нова: еще прошлой весной издание «Верстка» заметило смену стратегии Минобороны. В пункт отбора на военную службу в Москве потянулись мужчины, желавшие подписать контракт, но избежать попадания на передовую. Вербовщики предлагали им стать сантехниками, механиками, инженерами «в тылу», даже развозить гуманитарную помощь — но только не участвовать в штурмах. Один из вербовщиков утверждал, будто он может направить на обучение по специальности, но собеседники «Верстки» в мэрии Москвы заверили, что это «бессовестный обман» и таких сотрудников не существует. По их словам, „
военные работают с десятками подрядчиков, чтобы привлечь в армию как можно больше людей.
На рекрутах зарабатывают все подряд: и частные вербо́вщики, и пункты отбора на службу, и сотрудники Минобороны, и даже приписанные к военкомату судебные приставы.
По данным RTVi, в некоторых регионах в прошлом году можно было получить до полумиллиона рублей за «помощь в заключении контракта». Например, в Ростовской области — сразу 574 тысячи, в Свердловской — ровно 500, в Саратовской — 400. Но суммы сильно меняются от субъекта к субъекту.
Сами рекрутеры признают обман: по их словам, куда попадет кандидат, решают не они, а командиры частей. Гарантированно будущего контрактника ждут две недели боевой подготовки (так называемый «курс молодого бойца»), тогда как дальнейшая его судьба неизвестна.
Расследователи «Новой газеты» выяснили, что за каждого нового контрактника «хедхантеры» получают от 50 тысяч рублей. Поэтому они убеждают кандидатов подписывать контракты при их посредничестве, а не напрямую — через военкомат или пункт отбора. Более того, это якобы дополнительная «страховка» от передовой, ведь на линию боевого соприкосновения если и отправят, то не сразу, утверждают сами вербовщики. Одна из рекрутеров заявила «Новой газете», что контракты с Минобороны теперь бессрочные, «до конца». Хотя вернуться домой досрочно и живым всё же возможно — по ранению.
Согласно исследованию компании OpenMinds, которая специализируется на борьбе с кремлевской пропагандой, в 2025 году в России на 40% выросло количество публикаций с рекламой военных контрактов. Газета Kyiv Post подсчитала, что примерно каждое пятое из них теперь обещает «безопасную» службу: чаще всего вербовщики пытались заполучить водителей или охранников.
По данным Kyiv Post, доля грузовиков и другого небронированного транспорта составляет от 15% до 40% (в зависимости от месяца) от всех потерь России в технике. Вместе с автомобилями гибнут и водители, из чего можно сделать вывод, что российской армии они действительно нужны. Вместе с этим никто не гарантирует, что доброволец станет именно водителем или что он будет рулить грузовиком исключительно в тылу.
Объявления о наборе контрактников публикуются не только в соцсетях, но и на «одноразовых» сайтах. Например, сайт защитники-родины.рф набирает штурмовиков, операторов беспилотников и разведчиков, а также поваров, инженеров и охранников. Саперы и водители нужны и в боевых частях, и в частях снабжения. В так называемый «тыл» набирают наводчиков и заряжающих, хотя это артиллерийские профессии. «Килл-зона» на некоторых участках фронта в Украине уже достигла нескольких десятков километров в ширину — значит, мнимые «тыловики», прежде всего артиллеристы, оказываются в зоне поражения.
Другой «одноразовый» сайт принадлежит формально некоммерческой организации «Родина Героев», которая занимается «содействием армии и Отечеству». Она зарегистрирована в Ростовской области, но предлагает подписать контракт в нескольких городах и регионах на выбор. Самое любопытное на этом ресурсе — чистосердечное признание: «В 2025 году это не самая простая задача. И нужно тщательно проверять все обещания — как от рекрутеров, так и от военкоматов, и от пунктов отбора. Без отношения на руках верить оснований обычно нет».
Авторы объявлений во «ВКонтакте» тоже часто используют магическое слово «отношение». Оно, вероятно, знакомо тем, кто служил в российский армии. «Отношение» — это документ о готовности командира воинской части принять на службу нового контрактника. Он выдается как при первом поступлении на службу, так и при переводе из части в часть. Но есть один нюанс: приказной силы он не имеет. Даже если контрактник получит «отношение» к конкретной части, не факт, что его возьмут именно туда. Российским командирам ничто не мешает зачислить в штурмовики и отправить на передовую контрактника, который, например, хотел быть поваром, водителем или служить в ракетных войсках.
Внутри штурма: «флаговтыки» и «двухсотые»
«Новая газета Европа» поговорила со штурмовиками российской армии. Их имена мы изменили.
Александр Б., который подписал контракт в 2023 году и теперь воюет в Сумской области, говорит, что «российская армия — тот еще цирк, где каждый выступает со своим смертельным номером». Военный рассказал, что в его роте постоянные пополнения и людей всегда не хватает:
— С гражданки набирают каких-то калек и бомжей. Некоторым уже за 50 лет, другие страдают хроническими болезнями. Как их берут — не знаю. По приезду в часть новичков обычно сразу направляют на «ноль», а потом и в штурмы. Мы с ними стараемся даже не знакомиться. Всё равно сегодня-завтра убьют.
По словам контрактника, чтобы избежать участия в штурме, военнослужащий должен заплатить ротному командиру 500 тысяч рублей. Тот поделится с командиром батальона, а комбат — с командиром дивизии. За взятку можно оформить отпуск и получить «теплое местечко» возле командного пункта. При этом выходы «на боевые задания» всё равно будут засчитаны. Те, кто отказывается платить, рискуют погибнуть при штурме почти сразу.
Один из факторов риска — «флаговтыки», как их называет Александр. Это когда командиры дают приказ прорваться в населенный пункт, который удерживают ВСУ, и записать там видео с российским флагом. Любой, кто отправляется на такое задание, — по сути смертник, очень редко кто-то возвращается живым. „
— Все патриоты и любители острых ощущений закончились еще в 2022 году. Контрактники почти поголовно теперь мечтают получить ранение и демобилизоваться.
«Самострелы» совершают. Один себя гранатой подорвал — косил под сброс с коптера. Хорошо, что живой остался. Сейчас в госпитале. Вот и скажите мне: какой смысл идти в таких условиях воевать? Еще весной многие заключали контракты, потому что думали, что победа близка и войне скоро конец. Но после бестолковой летней кампании, потери в которой были просто огромны, люди посмотрели внимательнее и задумались. Мертвецу деньги не нужны. А шансы выжить и вернуться домой целым стремятся к нулю, — резюмирует Александр.
Вячеслав А., который пошел добровольцем на фронт в 2023 году, теперь воюет на Покровском направлении. Он жалуется, что военкомы не предупредили его с сослуживцами, что контракт с Минобороны на самом деле бессрочный.
— Наоборот, утверждали, что на один год. Хотя мы и слышали, что до указа об окончании мобилизации нас никто из армии не отпустит. Но нам говорили, что Путин скоро указ подпишет. Ждем до сих пор. Вот это реальное рабство и останавливает многих моих знакомых, которые хотели бы пойти служить.
Из тех военных, с кем Вячеслав начинал служить, в живых осталось не больше половины. Многих из них после ранения возвращали на фронт, другие на всю жизнь остались калеками. Число потерь российской армии военный связывает с «бестолковостью офицеров». Они «посылают солдат в бессмысленные атаки, чтобы выслужиться, а неугодных направляют в штурмы на убой». «При таком отношении командиров воевать не хочется совсем», — говорит Вячеслав.
— Солдаты на передовой находятся в адских условиях. Неделями не могут помыться. Пьют воду из ручьев и речушек. Едят холодные консервы и сухари. Огонь нельзя разжигать: дым увидят дроны-разведчики, и сразу прилетят FPV-камикадзе [дроны], или начнется артиллерийский обстрел. Обычные мужики, еще недавно жившие в нормальных условиях, не выдерживают. Если бы я знал о том, что происходит на передовой, ни за что бы не пошел воевать.
Единственным нашим собеседником, который заявил о сравнительно небольших потерях, был офицер-мотострелок Михаил Р. из Бурятии. Он утверждает, что с начала года его подразделение потеряло только четверть личного состава (причем как убитыми, так и ранеными). Может быть, поэтому с пополнением у них тоже нет проблем. „
— Так что рассказы о 14 сутках жизни штурмовика — это брехня. У нас служат еще мобилизованные с 2022 года. К сожалению, в последнее время много пропавших без вести. Украинские дроны не дают эвакуировать тела «двухсотых», находящиеся в «серой зоне»,
— поделился Михаил.
***
Еще один пример того, как людей заманивают на войны, — акция «Приведи друга». Каждый может убедить приятеля прийти в военкомат и заключить контракт, а затем получить бонус. Осенью 2025-го сумма выплаты за это увеличилась в три раза: теперь «привести друга» на войну стоит 300 тысяч рублей.
Но если условно свободного человека не так просто заставить заключить контракт, то всегда можно отыграться на подневольном. Именно поэтому Минобороны с начала полномасштабной войны занято тем, что заставляет российских мобилизованных подписывать контракты.

К пятому году полномасштабной войны с Украиной российская армия изменила тактику на поле боя: вместо массовых «мясных штурмов» используются малые группы, которые просачиваются через разреженную оборону и несут огромные потери. Поэтому государство наращивает вербовку: повышенные выплаты, обещания службы «не в штурмах», реклама в соцсетях и на сайтах объявлений, бонусы «приведи друга» и многое другое. «Новая газета Европа» изучила схемы набора, поговорила с действующими военными и выяснила, как на самом деле распределяют контрактников и кто зарабатывает на этой системе.
«Инфильтрация» и «килл-зона»
В ноябре прошлого года российская армия фактически захватила крупный город Покро́вск в Донецкой области Украины. На тот момент, как утверждал Владимир Путин, его войска контролировали 70% городской территории. Сегодня почти весь город в руках россиян. Российская армия вела наступление в этом направлении больше года. До войны в Покровске проживало около 60 тысяч человек, к августу 2025-го осталось немногим больше тысячи.
В интервью Bloomberg осенью 2025-го президент Украины Владимир Зеленский заявлял, что в боях за Покровск Россия потеряла более 25 тысяч военных.
Российский военный аналитик на условиях анонимности в разговоре с «Новой-Европа» отмечает, что успех российской армии при атаке на Покровск связан с изменением тактики.
— Боевые действия в 2022–2024 годах — например, в Мариуполе, Бахмуте, Авдеевке — в основном были прямыми штурмами, так называемыми «мясными», когда просто шли в лоб и атаковали. Но тогда были плотные позиции Украины и линия обороны была практически везде. В 2024 и в основном в 2025 году ситуация изменилась из-за нехватки личного состава Украины. Линия обороны стала очень разреженной, и фактически началась очаговая оборона с так называемой «килл-зоной» на несколько километров: всё контролируется беспилотниками, и атака происходит на любое движение.
В ответ россияне перестали атаковать большими группами пехоты и перешли к небольшим штурмовым группам, которые пытаются обмануть беспилотники и попасть в тыл к украинским позициям, у которых нет сплошной линии обороны, — есть большие прорехи, в которые просачивается та самая российская пехота, штурмовики. Проходят дальше, находят себе места, где они могут закрепиться. Это руины, коллекторы, подвалы, какие-то развалины. Когда их накапливается довольно большое количество, они переходят к активным действиям. Ночью, как правило, или в плохую погоду они атакуют штабы, узлы связи, пытаются перерезать коммуникации, нападают на места, где сидят операторы беспилотников, ну и, в общем, всячески деструктивно действуют на украинскую оборону.
В принципе, эти группы, которые прибывают на инфильтрацию, — это всего по два-четыре человека. И, конечно, среди них огромное количество потерь, потому что не всем удается пройти даже в плохую погоду. И, соответственно, украинцы тоже пытаются что-то противопоставить им, зачищают их, тоже высылают свои группы. Но всё равно эта схема, как выяснилось, действует.
К началу пятого года полномасштабной войны потери России составили как минимум 200 тысяч человек. Их имена и фамилии установлены «Медиазоной», Би-би-си и командой волонтеров на основе опубликованных некрологов, а также изучения российских кладбищ и мемориалов. В реальности потери, скорее всего, выше.
По оценке Би-би-си, общее число убитых на войне россиян составляет от 255 до 368 тысяч человек. Такой разброс издание объясняет тем, что многие тела не были вывезены с поля боя. Солдаты, оставшиеся там, часто не числятся ни погибшими, ни пропавшими без вести. При этом, как напоминает «Медиазона», российские суды с конца прошлого года массово удаляют карточки исков о признании таких людей «безвестно отсутствующими или погибшими», фактически помогая Кремлю скрывать масштаб катастрофы. По данным Би-би-си, армия России уже пятый год войны теряет минимум 120 военнослужащих в день.
Однако в комментарии «Новой-Европа» военный эксперт объяснил, что российская армия полностью компенсирует потери новыми контрактниками.
— Очевидно, что должно быть как в школе нас учили: в бассейн втекает и вытекает, и, соответственно, втекать должно больше, чем вытекать. То есть потерь должно быть меньше, чем новых контрактников, которые попадают в армию. В 2024 году, так считается, набрали 450 тысяч. В 2025 году, если я не ошибаюсь, там набирали где-то 30–35 тысяч в месяц, то есть, получается, 410–420 тысяч. Что у нас с потерями? Недавно Deutsche Welle публиковал информацию о том, что в 2025 году российские потери убитыми и ранеными были 400 тысяч человек. „
А в общей сложности с начала вторжения — 1 300 000 человек. Ну, получается, что больше набирают, чем теряют. И это позволяет вести наступательные действия.
В штурмовых группах потери самые большие, и, соответственно, туда загоняют всех. Были случаи, когда туда и операторов беспилотников отправляли, и связистов — вообще всех, кого ни попадя. Туда отправляли даже людей, после ранения вернувшихся, причем тяжелых в том числе. Да, конечно, у этих штурмовых групп наибольшие потери. Очень большое количество людей засекается всё-таки беспилотниками и уничтожается. То есть можно сказать, что там немногие проживают дольше одного штурма.
«Не в штурма»
По наблюдению «Новой газеты Европа», к осени 2025 года разжигания ненависти к украинцам и миллионных выплат уже стало недостаточно, чтобы мотивировать россиян идти на фронт. Теперь будущим контрактникам понадобились хотя бы относительные гарантии безопасности. Их российское государство предоставить, естественно, не может, зато через вербовщиков оно охотно раздает обещания. Реклама службы в армии мутировала и породила мем «только не в штурма».
Рекрутеры пытаются привлечь новый персонал заверениями, что на передовую ехать не придется. В объявлениях о наборе в армию во «ВКонтакте», например, в пабликах «Разведка Российской Федерации» и «Служба по контракту/СВО» примечательны обещания: «В боевых действиях не участвуют»; «Полк закрепляется на второй-третьей линии»; «Идет набор в тыловые войска» — и, конечно, пресловутое «Не штурма!».
Эта идея российского государства не нова: еще прошлой весной издание «Верстка» заметило смену стратегии Минобороны. В пункт отбора на военную службу в Москве потянулись мужчины, желавшие подписать контракт, но избежать попадания на передовую. Вербовщики предлагали им стать сантехниками, механиками, инженерами «в тылу», даже развозить гуманитарную помощь — но только не участвовать в штурмах. Один из вербовщиков утверждал, будто он может направить на обучение по специальности, но собеседники «Верстки» в мэрии Москвы заверили, что это «бессовестный обман» и таких сотрудников не существует. По их словам, „
военные работают с десятками подрядчиков, чтобы привлечь в армию как можно больше людей.
На рекрутах зарабатывают все подряд: и частные вербо́вщики, и пункты отбора на службу, и сотрудники Минобороны, и даже приписанные к военкомату судебные приставы.
По данным RTVi, в некоторых регионах в прошлом году можно было получить до полумиллиона рублей за «помощь в заключении контракта». Например, в Ростовской области — сразу 574 тысячи, в Свердловской — ровно 500, в Саратовской — 400. Но суммы сильно меняются от субъекта к субъекту.
Сами рекрутеры признают обман: по их словам, куда попадет кандидат, решают не они, а командиры частей. Гарантированно будущего контрактника ждут две недели боевой подготовки (так называемый «курс молодого бойца»), тогда как дальнейшая его судьба неизвестна.
Расследователи «Новой газеты» выяснили, что за каждого нового контрактника «хедхантеры» получают от 50 тысяч рублей. Поэтому они убеждают кандидатов подписывать контракты при их посредничестве, а не напрямую — через военкомат или пункт отбора. Более того, это якобы дополнительная «страховка» от передовой, ведь на линию боевого соприкосновения если и отправят, то не сразу, утверждают сами вербовщики. Одна из рекрутеров заявила «Новой газете», что контракты с Минобороны теперь бессрочные, «до конца». Хотя вернуться домой досрочно и живым всё же возможно — по ранению.
Согласно исследованию компании OpenMinds, которая специализируется на борьбе с кремлевской пропагандой, в 2025 году в России на 40% выросло количество публикаций с рекламой военных контрактов. Газета Kyiv Post подсчитала, что примерно каждое пятое из них теперь обещает «безопасную» службу: чаще всего вербовщики пытались заполучить водителей или охранников.
По данным Kyiv Post, доля грузовиков и другого небронированного транспорта составляет от 15% до 40% (в зависимости от месяца) от всех потерь России в технике. Вместе с автомобилями гибнут и водители, из чего можно сделать вывод, что российской армии они действительно нужны. Вместе с этим никто не гарантирует, что доброволец станет именно водителем или что он будет рулить грузовиком исключительно в тылу.
Объявления о наборе контрактников публикуются не только в соцсетях, но и на «одноразовых» сайтах. Например, сайт защитники-родины.рф набирает штурмовиков, операторов беспилотников и разведчиков, а также поваров, инженеров и охранников. Саперы и водители нужны и в боевых частях, и в частях снабжения. В так называемый «тыл» набирают наводчиков и заряжающих, хотя это артиллерийские профессии. «Килл-зона» на некоторых участках фронта в Украине уже достигла нескольких десятков километров в ширину — значит, мнимые «тыловики», прежде всего артиллеристы, оказываются в зоне поражения.
Другой «одноразовый» сайт принадлежит формально некоммерческой организации «Родина Героев», которая занимается «содействием армии и Отечеству». Она зарегистрирована в Ростовской области, но предлагает подписать контракт в нескольких городах и регионах на выбор. Самое любопытное на этом ресурсе — чистосердечное признание: «В 2025 году это не самая простая задача. И нужно тщательно проверять все обещания — как от рекрутеров, так и от военкоматов, и от пунктов отбора. Без отношения на руках верить оснований обычно нет».
Авторы объявлений во «ВКонтакте» тоже часто используют магическое слово «отношение». Оно, вероятно, знакомо тем, кто служил в российский армии. «Отношение» — это документ о готовности командира воинской части принять на службу нового контрактника. Он выдается как при первом поступлении на службу, так и при переводе из части в часть. Но есть один нюанс: приказной силы он не имеет. Даже если контрактник получит «отношение» к конкретной части, не факт, что его возьмут именно туда. Российским командирам ничто не мешает зачислить в штурмовики и отправить на передовую контрактника, который, например, хотел быть поваром, водителем или служить в ракетных войсках.
Внутри штурма: «флаговтыки» и «двухсотые»
«Новая газета Европа» поговорила со штурмовиками российской армии. Их имена мы изменили.
Александр Б., который подписал контракт в 2023 году и теперь воюет в Сумской области, говорит, что «российская армия — тот еще цирк, где каждый выступает со своим смертельным номером». Военный рассказал, что в его роте постоянные пополнения и людей всегда не хватает:
— С гражданки набирают каких-то калек и бомжей. Некоторым уже за 50 лет, другие страдают хроническими болезнями. Как их берут — не знаю. По приезду в часть новичков обычно сразу направляют на «ноль», а потом и в штурмы. Мы с ними стараемся даже не знакомиться. Всё равно сегодня-завтра убьют.
По словам контрактника, чтобы избежать участия в штурме, военнослужащий должен заплатить ротному командиру 500 тысяч рублей. Тот поделится с командиром батальона, а комбат — с командиром дивизии. За взятку можно оформить отпуск и получить «теплое местечко» возле командного пункта. При этом выходы «на боевые задания» всё равно будут засчитаны. Те, кто отказывается платить, рискуют погибнуть при штурме почти сразу.
Один из факторов риска — «флаговтыки», как их называет Александр. Это когда командиры дают приказ прорваться в населенный пункт, который удерживают ВСУ, и записать там видео с российским флагом. Любой, кто отправляется на такое задание, — по сути смертник, очень редко кто-то возвращается живым. „
— Все патриоты и любители острых ощущений закончились еще в 2022 году. Контрактники почти поголовно теперь мечтают получить ранение и демобилизоваться.
«Самострелы» совершают. Один себя гранатой подорвал — косил под сброс с коптера. Хорошо, что живой остался. Сейчас в госпитале. Вот и скажите мне: какой смысл идти в таких условиях воевать? Еще весной многие заключали контракты, потому что думали, что победа близка и войне скоро конец. Но после бестолковой летней кампании, потери в которой были просто огромны, люди посмотрели внимательнее и задумались. Мертвецу деньги не нужны. А шансы выжить и вернуться домой целым стремятся к нулю, — резюмирует Александр.
Вячеслав А., который пошел добровольцем на фронт в 2023 году, теперь воюет на Покровском направлении. Он жалуется, что военкомы не предупредили его с сослуживцами, что контракт с Минобороны на самом деле бессрочный.
— Наоборот, утверждали, что на один год. Хотя мы и слышали, что до указа об окончании мобилизации нас никто из армии не отпустит. Но нам говорили, что Путин скоро указ подпишет. Ждем до сих пор. Вот это реальное рабство и останавливает многих моих знакомых, которые хотели бы пойти служить.
Из тех военных, с кем Вячеслав начинал служить, в живых осталось не больше половины. Многих из них после ранения возвращали на фронт, другие на всю жизнь остались калеками. Число потерь российской армии военный связывает с «бестолковостью офицеров». Они «посылают солдат в бессмысленные атаки, чтобы выслужиться, а неугодных направляют в штурмы на убой». «При таком отношении командиров воевать не хочется совсем», — говорит Вячеслав.
— Солдаты на передовой находятся в адских условиях. Неделями не могут помыться. Пьют воду из ручьев и речушек. Едят холодные консервы и сухари. Огонь нельзя разжигать: дым увидят дроны-разведчики, и сразу прилетят FPV-камикадзе [дроны], или начнется артиллерийский обстрел. Обычные мужики, еще недавно жившие в нормальных условиях, не выдерживают. Если бы я знал о том, что происходит на передовой, ни за что бы не пошел воевать.
Единственным нашим собеседником, который заявил о сравнительно небольших потерях, был офицер-мотострелок Михаил Р. из Бурятии. Он утверждает, что с начала года его подразделение потеряло только четверть личного состава (причем как убитыми, так и ранеными). Может быть, поэтому с пополнением у них тоже нет проблем. „
— Так что рассказы о 14 сутках жизни штурмовика — это брехня. У нас служат еще мобилизованные с 2022 года. К сожалению, в последнее время много пропавших без вести. Украинские дроны не дают эвакуировать тела «двухсотых», находящиеся в «серой зоне»,
— поделился Михаил.
***
Еще один пример того, как людей заманивают на войны, — акция «Приведи друга». Каждый может убедить приятеля прийти в военкомат и заключить контракт, а затем получить бонус. Осенью 2025-го сумма выплаты за это увеличилась в три раза: теперь «привести друга» на войну стоит 300 тысяч рублей.
Но если условно свободного человека не так просто заставить заключить контракт, то всегда можно отыграться на подневольном. Именно поэтому Минобороны с начала полномасштабной войны занято тем, что заставляет российских мобилизованных подписывать контракты.

16 марта в США вручат очередную премию «Оскар», и один из номинантов в категории «Лучший документальный фильм» снова связан с Россией. «Господин Никто против Путина» — уже получивший специальный приз «Санденса» и премию BAFTA — рассказывает историю Павла Таланкина, педагога-организатора и видеографа в обычной провинциальной школе в уральском городе Карабаш. Человек либеральных взглядов, Таланкин с ужасом наблюдает, как после начала полномасштабного вторжения в Украину его школа превращается в инструмент патриотической пропаганды: здесь начинают проводить «Разговоры о важном», приходят выступать бойцы ЧВК «Вагнер», а на уроках истории рассказывают о нацистах в Украине. Всё это Таланкин снимает на камеру, фиксируя, как на происходящее реагируют учителя и дети, — а проведя последний звонок, уезжает из России, чтобы вывезти с собой файлы и сделать из них документальный фильм. Хотя Таланкин стал публичным лицом картины, сама идея фильма принадлежала Дэвиду Боренштейну — режиссеру-документалисту из Дании, который случайно наткнулся на письмо, где Таланкин жаловался на свою работу и связался с ним. В титрах режиссерами значатся и Боренштейн, и Таланкин, а автором сценария — только Боренштейн. Редактор «Новой газеты Европа» Александр Горбачев поговорил с Боренштейном о том, с чего начался «Господин Никто», как итоговый сюжет фильма определили соображения безопасности и что он понял про путинскую Россию.
режиссер-документалист
„
— Расскажите, как для вас начался этот проект? В фильме Павел отвечает на некий опен-колл в соцсетях, и потом вы с ним связываетесь. А с вашей стороны как это выглядело?
— Да, примерно так и было. Он ответил на некое объявление одной российской компании: они хотели узнать, как «специальная военная операция» изменила людей и их работу. И он написал письмо, которое мы зачитываем в фильме, — о том, что его превращают в пропагандиста и ему это совершенно не нравится. Но компания-то была из России, и они, конечно, не собирались делать ничего критичного по отношению к войне. Однако люди пересылали Пашино письмо друг другу, и в итоге кому-то пришла в голову идея, что надо показать этот текст иностранцу — может быть, он сможет помочь. Так оно в итоге оказалось у меня. Я специально это рассказываю в очень общих выражениях, чисто по соображениям безопасности, — некоторые люди всё еще находятся в России.
— А вы к тому времени сами искали какую-то историю про Россию? Или вас сообщение Павла навело на эту мысль?
— Да, я уже закидывал какие-то удочки в Россию. Мы как бы искали друг друга, не зная друг о друге. Понимаете, в те первые дни войны мы находились в состоянии шока от того, что Россия пошла на полномасштабное вторжение. У вас, наверное, так же было: мы видели, как Путин собирает войска, и думали: окей, ну, бог с ним, ничего не произойдет. А потом оно произошло. И мне очень хотелось понять почему. „
Я понимал, что будет много фильмов о войне. Но мне сразу хотелось снимать что-то об идеологии, которая стоит за войной, потому что мне вообще интересна идеология.
Я уже три фильма сделал про идеологию и пропаганду. Я десять лет работал в Китае, я снимал там в школах, в больницах, в официальных учреждениях. Мне казалось, что благодаря это опыту я могу тут предложить какой-то план действий. Чего у меня не было, так это честного настоящего голоса изнутри России. И им оказался Паша.
— Помните, каким был ваш первый разговор? Вы нервничали?
— Да нет, я бы сказал, нас очень увлекала идея сделать что-то вместе. Тут важно понимать, что всё происходило очень быстро. Когда мы начинали, на улицах еще шли антивоенные протесты, еще не было нового закона об измене Родине (вероятно, имеются в виду законы о «фейках» и «дискредитации» армии. — Прим. ред.), новую редакцию закона об иностранных агентах еще не приняли. Мы, честно говоря, в тот момент не понимали до конца, во что ввязываемся. Была, например, гипотеза, что я могу сам приехать в Россию и снять фильм на месте, а Паша будет просто персонажем.
В самом начале я ведь знал про него только то, что он ответил на этот опен-колл. Я понятия не имел, что у него есть все эти сотни часов съемок из школы за несколько [довоенных] лет. По мере того как мы начали общаться, он начал мне присылать материал — просто записи того, как школьники тусуются в его кабинете, какие-то их арт-проекты, музыкальные клипы. И только спустя какое-то время я понял, что Паша — это не просто персонаж фильма, а такой же режиссер этого фильма, как я.
— Но ведь в фильме есть не только материал, который Павел снимал сам?
— Да. У меня был оператор, который приезжал в Карабаш и снимал что-то по моим указаниям. Но потом стало понятно, что Паша может быть полноценным соавтором — настолько у него много материала и настолько он классный. У него совершенно безумный подход к съемке. Он снимает очень странные вещи. Например, как он ест щи двадцать минут, — от первого лица. Или просто как он несколько часов гуляет по городу, здороваясь с людьми. В общем, всякая дичь, но когда я начал примерять ее в монтаж, я понял, что она очень круто работает. И, конечно, это было не так профессионально и красиво, как кадры, сделанные оператором, но я понял, что меня прямо тянет к этому материалу.
— А вы как-то режиссировали его действия? Говорили ему, что снимать?
— Нет, такой вариант просто не работал. Когда мне что-то очень нужно было снять, я посылал в Карабаш своего оператора. Паша работает на своей волне, у него свои идеи. Пару раз, когда я его о чем-то просил, я бы не сказал, что получалось хорошо. Он куда лучше, когда сам решает, что делать.
— В фильме очень связный сюжет — особенно красиво, что заканчивается всё последним звонком. Вы сразу это так и придумывали? Как вы вообще подходили к нарративу?
— Всё вышло очень естественно. Для нарратива нужны какие-то эмоциональные изменения и сильные эмоции. И мы проживали их буквально в прямом эфире каждый день, пока Паша из-под полы вел съемки, а мы за него переживали. А потом стало понятно, что, чтобы фильм состоялся, ему придется эмигрировать. Ему было по-настоящему тяжело принять это решение, и это мы тоже проживали прямо в моменте. В итоге оказалось, что все эмоциональные ставки есть в истории самого Паши. Ну и к тому же я как режиссер вообще люблю истории, которые рефлексируют о самих себе, сюжеты, где условия, в которых ты делаешь фильм, становится частью нарратива. Так и получилось, что, по сути, наш фильм — это история того, как делался фильм.
— В титрах вы с Павлом оба заявлены как режиссеры, но при этом сценарист у фильма один — это вы. Хотя всю дорогу мы слышим голос, говорящий с нами от первого лица. Как это объясняется?
— Смотрите, мы с Пашей говорили по телефону как минимум раз в неделю несколько лет. Я записывал эти разговоры — а дальше моя работа заключалась в том, чтобы превратить их в сценарий.
Вообще, режиссура в документальном кино — это интересное слово. Под ним понимают очень разные вещи. Многие режиссеры-документалисты вообще не монтируют свои фильмы: они снимают их и отдают режиссеру монтажа. Но я сам себе монтажер — и тут моя главная роль была именно в этом. Паша снимал, что считал нужным, в этом смысле он полноценный сорежиссер, это полностью его видение. А я собирал это в историю.
Собственно, процесс работы был схож с тем, как делаются фильмы, целиком построенные на архивах. Паша снимал всё подряд. Он не фокусировался на отдельных героях: историк Павел Абдульманов — один из восьми учителей, которые могли бы стать персонажами, Маша и Ваня — двое из двадцати учеников, которые могли бы стать персонажами. Мне нужно было взять этот огромный архив и слепить из него нарратив.
И заниматься этим было очень интересно еще и потому, что многие решения были обусловлены соображениями безопасности.
Мне иногда ужасно хотелось отправить в Карабаш оператора, чтобы он глубже поснимал истории каких-то персонажей. Но я понимал, что не могу себе это позволить: мы просто не смогли бы эвакуировать из России нескольких человек. Именно поэтому я сразу понимал, что наш главный фокус — на Паше. А то, знаете, некоторые ругаются: мол, Паша такой эгоистичный, он сделал фильм про себя любимого „
Правда в том, что если бы это было кино о других людях, нам бы пришлось их вывозить. Так что одна из исходных вводных была такой, ну и еще я сразу понимал, что понадобится закадровый голос.
И что мне надо быть очень осторожным: раскрывая героев, я не могу включать в фильм моменты, где они сказали лишнего.
А дальше это часто работало так, что я часто начинал раскручивать какую-то историю с конца. Вот я роюсь в архиве и натыкаюсь на сцену: ого, Маша приходит на могилу своего брата, погибшего на войне. Интересно, а что там раньше было про Машу, где она появлялась, в каких сценах? О, оказывается, она рассказывала Паше, что ее брата мобилизовали и что она писала ему письмо. Я как будто искал иголки в стогу сена и собирал эти арки второстепенных героев, начиная с финала.
— Я правильно понимаю, что, получается, в архиве были люди, которые говорили на камеру что-то против войны? И вы не включили их в фильм по соображениям безопасности?
— Если бы такое было, я бы не смог включить это в фильм. Это всё, что я могу сказать.
— А вам не кажется, что это искажает картину? Потому что у вас получается, что большинство персонажей волей-неволей поддерживают войну, а в реальности это, может, и не так.
— Да, наверное, это можно считать некоторым искажением. Но, мне кажется, реакция большей части населения Карабаша на войну — это апатия и отчуждение. Даже если они против войны, у них есть эта идея: ну, я ничего тут не могу поделать. И на мой взгляд, в фильме это хорошо видно. Конечно, соображения безопасности как-то определили картинку. Но для меня то, что мы видим в фильме, полностью отражает сотни часов сырых съемок, которые я перелопатил.
Вы же понимаете, что ни один документальный фильм никогда не может исчерпать свой материал? Я вот, например, очень хотел показать, как в школе проходили выборы президента. Там очень крутая съемка, которая что-то рассказывает об отношениях Паши с его мамой: он вместе с ней заходит в кабинку для голосования и снимает, как она ставит галочку за Путина.
— А почему вы это не включили? Вроде это безопасно.
— Чисто по драматургическим причинам. Иногда приходится убивать своих любимых. У тебя есть сцена, которая тебе нравится, но она просто не влезает в фильм, ломает течение истории.
— Вы сказали, что много исследовали китайскую пропаганду. Можете сравнить ее с российской? Чем они отличаются?
— Ну, тут важно, что про Китай я знаю гораздо больше. Я учился там в аспирантуре, я прожил там десять лет, я бегло говорю на китайском. Но да, для этого фильма я посмотрел сотни часов российской пропаганды и десятки часов того, как люди в Карабаше говорят о политических вопросах, и, конечно, у меня было искушение как-то сравнить это с Китаем.
Я бы сказал так: китайская пропаганда кажется более изящной, она больше направлена на то, чтобы убедить людей в чем-то. В Китае пропаганда становится частью твоей эмоциональной архитектуры, люди по-настоящему принимают ее близко к сердцу. „
Когда иностранец начинает как-то спорить с ней, люди в ответ выдают тебе ровно те аргументы, которые заложила в них пропаганда, они правда так думают.
В Карабаше я вообще такого не увидел. Мне не показалось, что так уж много людей по-настоящему верят в пропаганду или используют ее аргументы. В Китае тебе скажут: Тайвань — это территория Китая. Я не видел, чтобы люди в Карабаше говорили: да, украинцы всегда были нашими братьями-славянами. Но вот что я от них слышал постоянно, так это что жизнь — это страдание. Наша судьба — страдать. Мир ужасен. Люди всегда гибли на войне и будут гибнуть. Тут ничего не поделаешь.
Про это есть хорошая книга — ее написал политический антрополог Дэниел Ранкур-Лаферрьер, она называется «​​Рабская душа России: проблемы нравственного мазохизма и культ страдания». Ну и вы понимаете: я не претендую на то, что я эксперт, у вас как у россиянина наверняка может быть свой взгляд на эти вещи. Но мне эта книга реально помогла разобраться в том, что я увидел в материалах фильма. Ее автор пишет, что одна из главных правящих идеологий в России — это культ страдания. Дело не в том, чтобы убедить людей, что правительство делает всё правильно. Дело в том, чтобы создать своего рода образ мышления: жизнь — это тяжелый труд, и мир никогда не станет лучше. Поэтому пропаганда в России не пытается убеждать, она хочет тебя сломать. Она хочет, чтобы вы сказали: это полный абсурд, но придется продолжать, потому что мир — это ужасное место, и моя участь — в том, чтобы страдать. Именно так люди в Карабаше и говорили. Да, эта война ужасна, но весь мир воюет, и весь мир поломан. Да, наш режим ужасен, как и любой другой режим на планете. Так было на всём протяжении истории, и дальше тоже будет так.
— Знаете, это, конечно, звучит немного как экзотизация россиян. В то же время не могу не признать, что картина во многом знакомая, и вы действительно описываете один из способов взаимодействовать с пропагандой, насколько я сам могу наблюдать.
— Да, быть может, я экзотизирую. Но вот вам мои наблюдения. Обычные люди в Китае повторяют тебе тезисы пропаганды. В Карабаше я этого не видел. Ну, за исключением Павла Абдульманова, но он особенная история.
— Да, особенная, и я как раз хотел вас спросить про его роль в фильме. С одной стороны, это очевидный антагонист: он разделяет тезисы пропаганды, он рассказывает на уроках про нацистов в Украине, он фанат Берии и Павла Судоплатова. А с другой — похоже, что он искренне любит свою работу и детей, которым преподает, и, когда он плачет на последнем звонке, мы видим, что и в нем есть своя человечность. То есть он тоже вызывает какое-то сочувствие. Вы специально это делали?
— Я уже сказал, что не мог давать Паше слишком много инструкций, так как он сам по себе. Но одна из вещей, о которой я всё время его просил, — дай мне больше человеческих подробностей про Павла Абдульманова. Найди что-то, что вызовет к нему сочувствие. Было сложно, потому что Паша испытывал к нему сильное отторжение, ему не хотелось этого делать. Но я прямо на этом настаивал, мне хотелось очеловечить Павла Абдульманова.
Кстати, он еще на гитаре играет. В некотором смысле он тот самый клевый препод. Но это тоже не влезло в фильм.
— К вашему фильму, как вы, я уверен, знаете, много этических вопросов. Вы получали согласие на участие в фильме у тех людей, кто в нем появляется? Как вы это решали?
— Слушайте, ну, тут решение во многом мы отдали на аутсорс Би-би-си. Но меня часто спрашивают об этом, да, и это сложный вопрос. Ну представьте, что мы получали согласие. Мог ли бы я вам сказать, что мы это сделали? Нет, мне не следовало бы этого делать. Вот и весь ответ.
— А эти люди видели фильм? Что они о нем думают, вы что-то знаете об этом?
— Да-да, все в Карабаше смотрели фильм. Реакции самые разные. Конечно, есть те, кто злятся и чувствуют себя преданными. Но есть и те, кто полностью поддержал Пашу. Включая учителей. Не только в Карабаше, а по всей России. Это одна из тех вещей, о которых Паша любит говорить: за то время, пока делался фильм, тысячи учителей по всей России уволились. И Паша получал сообщения от других учителей, которые писали: да, кто-то должен был это сделать, кто-то должен был показать, что происходит в школах.
— Что вы думаете о последних новостях? Паша рассказал, что окологосударственное агентство «Регнум» ищет родителей детей, попавших в фильм, чтобы подготовить претензию от имени Совета по правам человека в адрес американской киноакадемии. Можете это прокомментировать?
— Паша снимал детей по заказу российского государства. Это российское государство написало сценарий, который дети реализуют в фильме.
— Есть еще одна этическая претензия к вашему фильму, которую озвучивала независимый российский политик Юлия Галямина. Она пишет, что из вашего фильма как будто следует, что единственный выход из показанной в нем ситуации — это уехать за рубеж и предать ее огласке. В то время как она указывает, что куча людей внутри России продолжают отстаивать гуманистические ценности, даже оставаясь внутри системы, продолжают учить детей чему-то хорошему, выбирают остаться с ними рядом, а не бросать. Что вы об этом думаете?
— Я думаю, что она абсолютно права: существует много способов сопротивляться. Я полностью согласен с этим тезисом. Как автор фильма я вот что могу сказать: у нас абсолютно не было мысли сказать, что Пашин способ сопротивления единственный. Ни в малейшей степени. И, мне кажется, фильм это максимально четко проговаривает: в конце концов, он весь снят от первого лица. Это очень субъективный фильм, мы даем точку зрения одного человека, его эмоции, его реакции. Конечно, есть и другие реакции, это ужасно важно, что люди остаются в России и продолжают бороться.
— В этом смысле у фильма сильный заголовок. Всё от первого лица — и при этом герой сразу назван мистером Никто.
— Моим рабочим названием всю дорогу было «Класс Путина», Putin's Сlassroom. Но у меня есть такое правило: когда я заканчиваю фильм, я даю его посмотреть нескольким своим друзьям в Дании и спрашиваю их, как его можно было бы назвать. Эти ребята очень хорошо придумывают заголовки. И вот они предложили мне такой. Поначалу я сопротивлялся, мне казалось, что такое название делает фильм более таблоидным, чем я видел. Но… Смысл названия в том, чтобы люди пошли в кино. Ты как режиссер должен сдерживаться от солипсизма, от того, чтобы сидеть в собственной голове. „
Паша пожертвовал всей своей жизнью ради этого проекта. Он очень многим рисковал. И я решил: окей, пусть будет заголовок, который работает. И он реально сработал.
Кстати, я говорил с некоторыми российским блогерами, и они считают, что если мы решим каким-то образом разместить этот фильм в российском интернете, мы для того, чтобы охватить больше людей, должны будем сменить название. Вы как думаете?
— Ну да, мне кажется, на Западе часто любят привязывать Россию к Путину, а россиян это раздражает. То есть тогда уж вообще убрать Путина из заголовка.
— Понял. Ну, как я уже и сказал, самое главное — чтобы люди смотрели. Так что если мы решим что-то такое провернуть, поменяем название еще раз.
Вообще, россияне были для меня важнейшей аудиторией. Как человек, который провел десять лет в Китае, я видел кучу китайских фильмов, которые нравятся иностранцам, а в Китае их считают просто идиотскими. Часто кино работает только с одной стороны границы. Я очень хотел сделать кино, которое бы работало и в России, и за ее пределами.
— Я как российский эмигрант часто сталкиваюсь со стереотипами о России и россиянах, которые не соответствуют действительности. Вы теперь тоже специалист по России — есть стереотипы, которые вас бесят?
— Ой, ну конечно. Существует множество людей, которые хотят изобразить всех россиян как врагов. И, конечно, реальность намного сложнее. В России столько разнонаправленных сил, такое разнообразие точек зрения и реакций. Для меня очень важно было, чтобы фильм показывал эту сложность, потому что не существует сценария, в котором мы сможем выбраться из этого дерьма, не поняв в полной мере, что происходит, какие идеологические силы имеют значение в России и как люди с ними взаимодействуют.
Демонизировать россиян и представлять всё черно-белым не поможет. Россия никуда не денется — поэтому нам нужно ее понять.