В воскресенье, 22 марта, беженцы из приграничных районов Курской области — Суджанского и Глушковского — планировали собраться на Красной площади Курска с тем, чтобы обратиться к региональным властям и поставить перед ними вопросы о том, как жить дальше. Это собрание так и не состоялось. Еще накануне активистов полицейские стали вызывать на «профилактические беседы» и вручать им предостережения о запрете проведения митингов. Между тем людям действительно есть что обсудить с властями. С августа 2024 года они мыкаются по ПВРам и съемным квартирам. У многих возникли проблемы с получением жилищных сертификатов. А с конца прошлого года люди, оставившие свои дома, не получают и регулярных компенсаций, на которые они, потеряв работу, жили. Речь о той самой ежемесячной выплате в 65 тысяч рублей на каждого жителя приграничья, лишившегося дома. Такую выплату в феврале 2025 года учредил Путин. В мае 2025 года власти — и лично тот же Путин — обещали сохранить эту выплату до возвращения людей в свои дома, но обещания не сдержали. В начале декабря губернатор Курской области Александр Хинштейн написал в своем телеграм-канале: «Правительством России принято решение осуществить выплату за декабрь, а после перераспределить средства на другие меры поддержки для восстановления и развития Курской области: нужно дать новый импульс экономике региона». После этого заявления Хинштейна в Курске случился стихийный митинг. То, как он прошел, исчерпывающе объясняет, почему нынешний митинг власти решили не допускать. На том, декабрьском, митинге к собравшимся вышла главный советник губернатора Курской области Виктория Пенькова, которая, по сути, возложила вину за утрату домов на самих суджан, заявив, что «мужчинам нужно было не бежать от ВСУ, а защищать свои дома». Эти слова вызвали ропот среди собравшихся. Ну а вскоре полиция задержала участницу митинга Алену Лисковую (ее отпустили без протокола). Кроме того, приглашение «пообщаться» получили и другие суджане. Не только представители власти искали вину суджан в том, что происходило и происходит в приграничье. Бойцы российской группировки войск «Север» и вовсе заявили, что жители выходят на протесты с требованием вернуть выплаты по указке ЦИПСО (Центра информационно-психологических операций Украины). «По оперативным данным, враг, не имея успехов на фронте, пытается раскачать ситуацию в тылу с целью дестабилизировать обстановку. Для этого в Курске готовится почва для проведения акций протеста наиболее уязвимой категории населения — переселенцев из приграничья. ЦИПСО использует боты и фейковые аккаунты в соцсетях, создает дипфейки, чтобы вывести людей на митинги, внушая переселенцам ложные тезисы о том, что их населенные пункты не будут восстанавливать, а их судьбы никому не интересны», — говорилось в публикации на канале российских военных «Северный ветер». «Ветер» рассказывает про жизнь суждан из приграничных населенных пунктов, которые лишились буквально всего, — а теперь и обстоятельства их нынешнего существования объявлены «дипфейком».

Текст впервые опубликован на сайте проекта «Ветер».
«Как будто мы по своей воле наехали сюда»
Александр родом из Замостья, это населенный пункт в Курской области, который отделен от самой Суджи лишь мостом. До оккупации ему принадлежали два дома: в одном жил он с семьей, в другом — его отец.
Разговаривая со мной, Александр, будто бы под протокол, вспоминает, как для него выглядел заход ВСУ. Перечисляет события по дням и часам, приводит названия улиц, по которым ехал, называет точное количество сгоревших машин, увиденных им, называет имена знакомых, встреченных по пути, и кем они были до того, как жизнь всех суджан сломалась.
— Первый прилет был около трех ночи 6 августа 2024 года. Ну, как обычно, думаю, сейчас постреляют минут сорок, потом наши дадут ответку. И как бы всё утихнет. Но нет — всё ближе и ближе ложились снаряды, разрывы были недалеко. Чуть позже попали в газовую трубу, была вспышка, зарево. Думал, попали в наш гараж, но вышел — нет, ничего. И, смотрю, труба газовая горит. Пытался дозвониться МЧС, но никто трубку не брал, — вспоминает Александр.
В девять утра он повез жену и детей в Курск к знакомым, но сам вернулся: в Замостье оставался его отец, бросить которого Александр не мог. Следующим утром, 7 августа, он вновь поехал в Курск: нужно было отвезти жене документы, купить бензин для генератора, так как электричества в поселке уже не было. Тем утром на выезде из Суджи уже стояли российские военные, которые сообщали жителям, что блокпост работает только на выезд, поскольку ВСУ зашли на территорию Курской области. Серьезность слов российских военных подтверждал сгоревший гражданский Hyundai и военный «УРАЛ», стоявшие на дороге в город.
Но вечером Александру всё же удалось прорваться обратно домой. А утром 8 августа он вывез из Суджи отца. „
Александр предлагал уезжать и односельчанам, но вывезти людей не получилось: к кому-то было сложно проехать из-за украинских блокпостов, а кто-то сам отказывался.
Особенно мужчина сокрушался о 80-летней жене своего знакомого дяди Коли, которую он уговаривал уехать, но она отказалась и лишь велела позвонить родне в Курске со словами, что всё хорошо. Ее судьбу Александр не знает, но сомневается, что пенсионерка смогла пережить оккупацию.
Тем, кто всё же выехал, правительство Курской области в ноябре 2024 года определило выплату для компенсации аренды — по 20 тысяч рублей на семью и до 40 тысяч, если семья многодетная. Но свободного жилья в Курске оказалось меньше, чем тех, кто в нем нуждался. Так что стоимость аренды сразу взлетела, превысив установленные властями нормы для компенсаций. Да и с детьми не все арендодатели пускали. Можно было уезжать в другие регионы, но многие были привязаны к Курской области работой, родней или простым нежеланием начинать свою жизнь с нуля в чужом регионе.
Семья Александра тоже перебралась в Курск. Он говорит, нашел хорошего хозяина, который сдавал сразу две квартиры в одном доме, еще и сочувствовал вынужденным переселенцам. Суджанин с женой и детьми въехал в одну квартиру, а его отец расположился на другом этаже этого же дома. Только вот власти усмотрели мошенничество в попытке Александра получить компенсацию на аренду двух квартир. По их логике, все его родные должны были жить в одной квартире и на одну компенсацию. И не важно, что дома, в Суджанском районе, у них были разные дома. Можно и потерпеть — так, должно быть, рассуждали власти.
Александр пытается вернуть положенную выплату на аренду квартиры для отца. Но пока ему этих денег не платят, да и непонятно, вернут ли потраченное за прошедшие месяцы, когда Александр платил за квартиру из собственного кармана.
Накоплений, впрочем, у него немного: раньше помогали «путинские» 65 тысяч рублей, с них и платили за квартиру. А сейчас, когда эта выплата отменена, он не представляет, как будет жить.
С возвращением семьи Александра в собственные стены всё вообще не просто. Понятно, что восстанавливать дома в приграничье в нынешней ситуации бессмысленно. Так что людям, по идее, должны выдавать жилищные сертификаты, на которые они могли бы купить себе новое жилье. Но тут свои подводные камни: во-первых, зачастую сумма сертификата такова, что не позволяет купить хоть сколько-то сопоставимое с утраченным жилье. Ну а во-вторых, отец Александра, например, вообще не сможет получить жилищный сертификат. Дело в том, что его дом был оформлен на сына, у которого, получается, в собственности было сразу два дома. Но „
восстанавливать зажиточным селянам их былое благополучие, порушенное войной, власти не намерены. Сколько бы домов ни было у человека в собственности, сертификат ему будет выдан только один.
Вообще, как работает сертификат? Власти оценивают стоимость дома, исходя из его площади, потом выдают бумагу, где написана сумма. Ориентируясь на эту сумму (которая зачастую имеет мало общего с рыночными реалиями), человек и должен найти жилье. Если новый дом или квартира окажутся дороже утраченной — доплатить разницу из своих накоплений или взять кредит. Ну и еще момент: сертификат не предполагает расходов на ремонт, покупку мебели и бытовой техники.
Дом, где жил Александр со своей семьей, был взят в ипотеку, платить оставалось совсем немного. Сейчас в этом доме полностью провалилась крыша, нет окон, пробиты стены, нет дверей.
Дом отца тоже разрушен: провалилась крыша, разрушена пристройка с ванной и туалетом, а в старой деревянной части жилья украинские солдаты выпилили новую дверь. Под домом была стрелковая ячейка.
Александр рассказывает, что первыми выплатами, которые получила его семья, были единовременные 150 тысяч за потерю жилья. Они пришли то ли в конце августа, то ли уже в сентябре 2024 года, он точно не помнит. Александр с семьей тратили их в первую очередь на одежду и обувь: при эвакуации ведь никто не стал доставать из шкафов теплые зимние вещи, чтобы взять с собой. Никто и не думал, что оккупация затянется.
«Президентские» 65 тысяч появились только в феврале 2025 года, спустя полгода после начала их скитаний. А теперь и этих денег нет.
— А как после отмены выплат будете жить? — спрашиваю Александра.
Он несколько секунд обдумывает мой вопрос и честно отвечает: «Не знаю». Где-то на заднем фоне слышен громкий возглас жены, слушавшей наш разговор: «Палатку ставить будем».
Жена Александра до оккупации работала в суджанском муниципальном кинотеатре. Неизвестно, существует ли он сейчас в принципе.
После начала оккупации бюджетникам платили две трети их зарплаты. У жены была зарплата 15 тысяч рублей, так что осталось 10 тысяч. В 2025 году ее сократили: в Курске нет рабочих мест, а в Судже тем более нельзя работать. У самого Александра пенсия около 30 тысяч — на эти деньги он теперь и живет с женой и двумя детьми. Плюс пенсия отца 20 тысяч, но она целиком уходит на аренду квартиры. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
В теории в Курской области всё еще работают пункты временного размещения, куда можно приехать. На практике это почти невозможно для семей, где есть дети: им сложно жить со множеством чужих людей, без кухни, зачастую без собственного туалета и душа.
— Власти же наши, наверное, сожалеют, что мы все живые оттуда выехали, — рассуждает Александр. — Траты у властей, дескать, большие. А мы просили кого-нибудь? Вообще, Конституция, государство, должно гарантировать сохранность имущества, жизни, здоровья. Где эти гарантии?
Александр проводит обидные параллели:
— У нас все показывают, как на Украине люди из, допустим, Донецкой области уезжают во Львов. И их львовяне не считают за людей, говорят, уезжайте обратно. Здесь у нас все смеются. А по факту мы в такой же ситуации. „
У нас тут тоже переселенцев не любят. Как будто мы по своей воле наехали сюда.
И действительно, под постами о страданиях суджанцев в популярном телеграм-канале «Курский БомондЪ» множество таких вот, например, комментариев (стилистика авторская):
«А почему вы молчите, что получаете 20 тысяч на съем квартиры, 65 тысяч на каждого члена семьи. У нас живет в подъезде семья из 5 человек, 300 тысяч в месяц получают, плюс какие-то продукты. Никто из них не устроился на работу, говорят: “А зачем?” Полетели в Турцию отдохнули (до этого с их слов “никогда не были”) . Не хотите отчуждения — откажитесь от сертификата и всё. Как всё закончится, отстроят всю инфраструктуру, и будете опять жить в своем доме, на своей земле».
Под этим комментарием почти 300 положительных реакций.
«В чем ущемлены эти люди, я понять не могу?! К слову, сужу по своим вынужденным соседям, они нигде не работают, значит в деньгах не нуждаются».
«Что (они) пережили? 7 из 8 из них сели в машины и уехали в Курск, а теперь живут припеваючи, в квартирках, мечты сбылись у них. Только не надо мне рассказывать, про ниибаца коттеджи, а то Донбасских беженцев напоминают: у всех был коттедж на 200 квадратов и квартира в центре. Наслушались».
«Несколько минут, и всё решится»
У Натальи, которая сейчас живет в Ленинградской области, в оккупации на хуторе Ивашковский (в восьми километрах от Суджи в направлении Курска) погиб отец. Она долго держится, когда вспоминает об августе 2024 года, но потом всё же начинает плакать. В разговоре она часто упоминает об отце в настоящем времени, не переделывая свой рассказ в прошедшее.
— У меня папа просто любит все новости, политику, — говорит она, когда начинает рассказывать историю его гибели.
Прежде ее семья жила в Сумах, но 16 лет назад они перебрались в Россию: дочка стала жить в Ленинградской области, а родители — в Судже. Там у них была родня.
Наталья рассказывает, что первым о заходе ВСУ узнал как раз ее отец — где-то в новостях услышал, что в Суджанский район вторглись украинские военные.
— А в новостях же передали, что зашли 300 человек, якобы пьяные вэсэушники, что там всё в порядке. Наша армия сильная, техника отличная. То есть тут проблем не будет, несколько минут — и всё решится, — вспоминает Наталья. Отец поверил.
Наталья была беременна и планировала поехать в Суджу в отпуск перед родами, он как раз должен был начаться 7 августа. В итоге поездку пришлось отменить. Нина, ее мама, позвонила шестого числа и сказала, что по району сильно стреляют, но «всё в порядке». Потом на хуторе у родителей отключился свет — и связь пропала. Как позже узнала Наталья, в тот же день из самой Суджи к ее родителям приехали двоюродная сестра Елена с мужем. Они хотели где-то пересидеть, в городе тогда уже было опасно.
На следующее утро стало ясно, что обстановка лучше не становится, поэтому муж сестры поехал за своей мамой в город, чтобы ее тоже забрать. Пока их не было, мама Натальи сварила огромную кастрюлю борща, ведь никто не планировал уезжать. Но уже к ночи загрохотало так, что они изменили решение.
На хуторе остался только отец, Иван Петрович.
— Он ни в какую. Говорил, мол, наши не сдаются, — вспоминает Наталья. — Здесь моя земля, я здесь буду жить. Нина, успокойся, всё решится. Это же какая армия у нас большая, всё есть, всё решат быстро. И он остался там. А мама уехала. Думала, только одну ночь переночует в Курске у дочки подруги.
Суджанка еще вспоминает, что отец первые дни оккупации ел тот самый борщ, который мама приготовила для родни.
Очень быстро стало понятно, что оккупация — это надолго. Наталья, как и мама, надеялась, что отца получится вывезти, что уж теперь-то он согласится уехать. Волонтеры всё обещали, что совсем скоро можно будет попробовать проехать. „
Нина почти весь август ждала, потому и не уезжала к дочке в Ленинградскую область: вдруг Ивана Петровича вывезут, а она уехала. Но эвакуации так и не случилось.
Судьбу отца Наталья узнала позже из рассказов односельчан, которым посчастливилось выехать.
На хуторе оставалось лишь семь человек, украинские военные относились к ним нормально. У них была возможность брать воду, пусть и из грязных колодцев. Отец Натальи даже сумел самостоятельно собрать урожай с их огромного огорода — этим и жил. С односельчанами каждое утро они обсуждали планы на день, у них была своего рода планерка. Часто Иван Петрович был ответственным за приготовление лепешек: хотя военные иногда и давали сельчанам хлеб, но его всё равно не хватало. Отец много обсуждал с соседями Натальину беременность и был уверен, что у нее будет мальчик. «Хорошо хоть Нина выехала, она ей нужнее, чем я», — пересказывали ей отцовы слова.
У Натальи действительно родился мальчик, как и загадывал Иван Петрович.
13 января Наталья наткнулась в телеграме на видеонарезку кадров с российского военного дрона. Девушка рассказывает, что узнала свой хутор, увидела группу украинских военных на нем, — а следом другое очень короткое видео, как дрон бьет по двум идущим по дороге мужчинам. Сначала Наталья не узнала своего отца среди них, только потом по рассказам односельчан поняла, что это видео — момент, когда отец был смертельно ранен.
В феврале 2025 года знакомые рассказали ей, что одна из соседок, Валентина, смогла выбраться с их хутора — просто пошла пешком по направлению к Курску и так сумела выйти из оккупации. Именно Валентина и рассказала семье о гибели их отца.
Наталья пересказывает ее разговоры с женщиной:
— Папа вместе с сыном Валентины шли по хутору и искали керосиновую лампу, чтобы помочь дяде Коле. По ним ударил дрон. Дядя Коля прибежал на крики, папа с сыном тети Вали лежали на земле.
Когда он это увидел, он побежал за тетей Валей. Та взяла тачку, приехала и забрала своего сына, как-то положила его в тачку. У них у обоих были повреждены ноги. У моего папы одна нога была почти оторвана. Там она еле-еле висела. Валентина говорит: «Я ему сказала, не переживай, я сейчас за тобой приеду». А он кричал, чтобы позвала солдат. Чтобы они помогли ему, перевязали ногу. Я у нее спрашиваю: «А что дальше было?» Она говорит: «Я не знаю». Она такая равнодушная женщина. Она не приехала за ним.
Прежде, еще в СССР, отец Натальи служил в ВДВ в Узбекистане. Он посвятил этому тату: самолет парит в облаках, из него выпрыгнул парашютист. По этой татуировке его тело и опознали, когда на хутор пробились российские военные.
Наталья упоминает множество страшных деталей про то, как они с матерью жили со своим знанием о смерти отца: ежедневно смотрели прогнозы погоды, чтобы понять, в каком состоянии тело и получится ли его вывезти; как узнавали, где и как сдать тест ДНК. „
Выплату за гибель получили сразу жена и мама отца. Только вот самой матери так и не сказали, что ее сын погиб.
Наталья говорит, что, когда мама приехала к ней в Ленинградскую область, она была одета «в непонятные лохмотья и выглядела как бомж». Все ее вещи остались в хуторе. Ей как раз очень пригодились те самые ежемесячные 65 тысяч рублей.
Эти деньги Нина тратила на лечение рака, который у нее нашли уже в Петербурге, помогала дочери с тратами на ребенка, а также просто покупала продукты. У нее сейчас пенсия 17 тысяч рублей, и на такие деньги будет проблематично самостоятельно выживать без огорода. Слава богу, пока были выплаты, женщины успели купить одежду ребенку на вырост. Искали скидки — и покупали.
Наталья рассказывает, что дом ее родителей был записан на родню, тоже во избежание бюрократических сложностей. Поначалу — из-за наличия у родителей и у нее самой украинского гражданства, пока они не сделали российские паспорта, так было проще. А потом началась война.
Теперь, когда встал вопрос о сертификатах, родственники, на которых всё было оформлено, не спешат делиться.
«Как мы объясним ребенку, что дома нет?»
С суджанкой Ириной мы созваниваемся по видео. Она то и дело просит «пять минут подождать» и бежит успокаивать маленького ребенка. Когда Ирина уходит к малышу, в окошке зума остается вид на маленькую кухоньку и окно, за которым торчит край панельки.
Ирина родом из поселка Замостье, но переехала в Суджу. Муж у нее вахтовик, работает в Подмосковье. В августе 2024 года, перед наступлением ВСУ, он был как раз в отъезде, на работе. Ирина вспоминает, что ночью перед наступлением слышала взрывы, от них даже проснулся старший ребенок. Утром девушка заметила, что ее соседка собирается уезжать, Ирина попросилась с ней — хотя бы до мамы, которая тоже жила в Суджанском районе. Думала, вместе спокойнее.
С собой Ирина взяла только детей, телефон да сумку с паспортом, висевшую при входе.
Когда Ирина доехала до мамы, она получила сообщение от мужа: тот где-то услыхал, что в сторону Суджи едут украинские танки. Настаивал на том, чтобы семья уезжала. Ирина послушала мужа и уехала с детьми в Курск. На отправленные мужем деньги она сняла посуточно квартиру в Курске. Хотя про себя всё равно сомневалась в правильности решения: «Сейчас, как дурачки, уедем в Курск, а вечером вернемся».
Когда стало понятно, что возвращаться нельзя, к ней присоединилась и мама, которая поначалу отказалась ехать и которую вывозили уже волонтеры.
У семьи были кредиты на мебель, нужно покупать еду и одежду детям да и себе, платить за квартиру. Так что выплаты в 65 тысяч пришлись очень кстати. Конечно, старались что-то отложить, ведь на сертификат сложно купить что-то сопоставимое с жильем, которое было раньше в Судже.
Теперь выплат нет.
Ирина рассказывает, что ее маме 52 года, она еще не вышла на пенсию, работала в Судже. Из-за войны многие предприятия закрылись, мамино тоже. В 52 года сложно найти новую работу, из-за возраста брать ее никуда не хотят, а куда берут — там здоровье не позволяет работать. Теперь, когда выплаты отменены, жить ей стало не на что.
Саму Ирину тоже сократили ровно по этой же причине: предприятия закрылись. „
Ирина снимает квартиру за 35 тысяч, еще 10 составляет коммуналка — то есть к установленной компенсации за аренду докладывает из своих еще 25 тысяч.
Дешевле квартиру сейчас не найти, тем более если есть маленькие дети: хозяева боятся, что малыши испортят мебель и разрисуют обои, поэтому если и соглашаются сдавать, то за большие деньги.
Ирина вспоминает, как прежняя хозяйка подняла стоимость аренды, после чего им пришлось съехать: «Спрос высокий, сами понимаете, цена теперь 45 тысяч». Семья переехала в квартиру подешевле на окраине Курска.
Она рассказывает, что очень тяжело на переезд отреагировали именно дети, но никакой системной психологической помощи для них не было: максимум отдельные школы пытались что-то организовать сами.
«Старший за каждую игрушечку, которая дома осталась, переживает. Прям всё воспринимает. На каждый шум реагирует: что-то у соседей сверху упало, какой-то шум — он уже вздрагивает. Младшая смотрит на фотографии в телефоне и спрашивает: «Мама, а мы туда поедем? Папа, а когда мы туда поедем?» После этих вопросов, естественно, уже у нас слезы, потому что как мы объясним ребенку, что не факт, что вообще там от дома что-то осталось, — говорит Ирина.
На самом деле частично она знает судьбу своего дома. Его дважды навещали соседи. В марте они, вернувшись, показали Ирине видео:
— Мебелью, коврами там пользоваться невозможно. То, что не унесено, разбито, затоптано, засрано — в прямом смысле слова.
Холодильник прострелен, телевизор разбит. В мае они тоже ездили, но их уже не пустили: в доме жили военные.
У дома Ирины еще, можно сказать, счастливая судьба. Дом ее мамы разрушен полностью, «как будто стройматериалы только сложили, а не дом».
Ирина говорит, что дважды подавала документы на получение жилищного сертификата. Ее ноябрьское заявление чиновники просто потеряли, пришлось подавать еще одно в феврале. Сертификаты уже получили те, кто подавался на жилье позже, а Ирина — нет. Ей даже не сообщили, что документы потеряны. „
На маму Ирины было оформлено два дома: понятно, что сертификат они получат только один.
Свекровь Ирины только в конце декабря съехала из ПВР — они со свекром купили дом на сертификат, пусть и без отделки. Семья пыталась сделать ремонт как раз на те самые 65 тысяч выплат. После отмены, говорят, даже пришлось отказываться от кухни: они просто не могут рассчитаться за нее без этих выплат. Из ПВР их попросили съехать — изначально тамошняя администрация говорила, что после покупки дома можно жить еще два месяца, но на практике семью попросили съехать всего через месяц. Так свекровь со свекром стали жить в доме без мебели и без отделки.
У Ирины да и у многих других суджан до сих пор остались ипотеки за разрушенные дома — и их не получится списать. Ирина платит за ипотеку 21 тысячу рублей в месяц, еще 36 тысяч уходит на кредиты. Никакая страховка риск вторжения ВСУ не покрывает. Страховая настаивает, что оккупация не страховой случай.
Автор: Виктория Литвин

В феврале 2025 года благодаря решению алтайского суда стало известно, что солдат срочной службы агитируют подписывать контракт по прямому указанию Министерства обороны. На деле агитация часто сменяется принуждением, и призывники регулярно оказываются на войне против своей воли. У некоторых из них, как у 22-летнего воркутинца Тимура Прозорова, получается бежать с фронта и скрыться за рубежом. Корреспондент «Новой газеты Европа» поговорил с дезертиром о том, как тот провел девять месяцев на одном из самых опасных участков фронта — на левом берегу Днепра, где российская армия ведет речную войну с массовым использованием дронов, как ему удалось совершить побег и что за видеоигру про «маразматика, загубившего сотни тысяч жизней ради своих амбиций», он делает сейчас.
Воркутинские ящеры
Тимур Прозоров родился и вырос в Воркуте, но всегда хотел уехать оттуда: год за годом всё дорожало, работы становилось меньше, а с началом войны стали закрываться даже «Пятерочки» и «Магниты». Если бы он знал, через что ему придется пройти, прежде чем он покинет родную страну.
В 2023 году Тимур закончил Воркутинский политехнический техникум по специальности «системный администратор».
— Мне нравится настраивать серверы, налаживать автоматизацию, хотелось стать полноценным квалифицированным инженером. Год я работал в том же техникуме, затем ушел делать игры, — рассказывает Тимур.
Он собрал команду, и меньше чем за год они разработали видеоигру «Русы против Ящеров: Арена», вдохновившись псевдоисторическими лекциями «профессора» Багирова — давним интернет-мемом, иронизирующим над сторонниками теорий заговора. „
Вскоре реальность поставила Тимура в обстоятельства, похожие на эту игру, только роль «ящеров» сыграла российская армия.
В конце лета 2024-го Тимуру пришла повестка на срочную службу с требованием явиться в ноябре.
— У меня абсолютно не было желания служить. С 2014 года всё связанное с войной в Украине вызывало у меня негативные эмоции. В общении с друзьями и родственниками я давал понять: буду уезжать, здесь мне делать нечего. Мне противно нарушение права человека на жизнь. Сама идея о защите людей в Украине от якобы притеснений по языковому признаку кажется мне надуманной. Смотреть надо не на историческую справедливость, а на современные реалии: есть границы 1991 года, они ратифицированы, и вторгаться и нарушать их неприемлемо, — объясняет свою позицию Прозоров.
Денег у Тимура не было ни на жизнь в эмиграции, ни на адвоката, чтобы отбиться от призыва. Не было и на взятку: продвигать игру из-за санкций было почти невозможно, а казахстанский банк, через который он выводил деньги с продаж, отключили от SWIFT. Тимур обратился в «Идите лесом», но правозащитники лишь подсказали, как уехать. Что делать дальше, было неясно, тем более что в безопасных странах беглым призывникам редко одобряют политическое убежище.
Последняя надежда была на проблемы со здоровьем: он подготовил справки о плохом зрении, проблемах с давлением и желудком. Но медкомиссия в военкомате всё равно признала его годным. Возможности бежать у него тогда не было, поэтому в назначенный день он явился на пункт сбора по повестке.
Принуждение к контракту
9 декабря 2024-го Тимура повезли в 126-ю гвардейскую часть в Крыму, где срочников сразу же стали агитировать подписывать контракт — сначала добровольно. Им говорили, вспоминает Тимур, что взвод, который они приехали замещать, погиб в пьяном ДТП. Потом признались, что солдат окружили и взяли в плен. Доверия эти рассказы не вызывали — призывники соглашались на контракт в основном из-за денег. „
— Идейные есть лишь среди офицеров, майоров и полковников, сидящих в кабинетах на вольготных условиях. Тебе в лесу, в блиндаже, нельзя ни купить еду, ни сходить в столовую, а офицер может спокойно выезжать в город или домой.
Понятно, что он кажется более идейным: оторван от реальности и ужасов не видит, — говорит Тимур.
По его словам, когда поток добровольцев, прибывающих в часть, иссяк, «пряник» сменился «кнутом». Срочников выматывали «по уставу»: заставляли постоянно отжиматься и стоять в наряде по 14 суток подряд. Солдат «подбадривали» ударами в живот и пощечинами, приговаривая: «Надо подписывать [контракт], Родина зовет».
— Раз в три дня еще подходили и говорили: «Ты не мужик, что ли? Давай подписывай», — рассказывает Прозоров. — Если на контакт не идешь, то «либо сам подписываешь, либо за тебя это сделаем, кандидатуру твою уже выбрали». То ли всерьез, то ли в шутку... Слишком далеко, впрочем, не заходили.
Тимур объясняет, что наряды начинались в полдень и заканчивались через сутки. После этого солдаты должны были являться на инструктаж, а потом их вновь ставили в наряд. Он вспоминает, что времени не выделяли ни на еду, ни на сон. Пытка, правда, немного облегчалась тем, что под вечер офицеры уходили отдыхать, сослуживцев можно было попросить принести «Сникерс» или «Доширак» и прикорнуть, но ненадолго: ночью с проверкой приходил дежурный части. Наряд Тимура продолжался восемь дней, с перерывом лишь на один. Он не выдержал и подписал контракт:
— Я решил выбрать меньшее из зол — 36-й инженерно-саперный полк, который не должен был находиться непосредственно на линии боевого соприкосновения, максимум в пяти-десяти километрах, — и сразу же искать способы сбежать, — объясняет свою логику Тимур. — Контрактник хотя бы может выходить в город, получает довольствие, может уехать в отпуск и что-то придумать.
«Обучение» и «экипировка»
Через две недели после того, как Тимур согласился, его вместе с сослуживцами отвезли в часть под Новоозёрным в Крыму, оттуда их должны были переправить на прифронтовую территорию. Но на них была «офиска» — обычная зеленая форма, и командование боялось получить выговор за новобранцев, одетых не по уставу.
— Они нашли форму на «Авито» за 500 рублей: вся рваная, обгоревшая, измазанная в бензине, застежки не работали, в паху у меня была дырка, — вспоминает мой собеседник. — Нас отправили на обучение под Каланчаком в Херсонскую область — [там] не хватало пилотов дронов, и шел срочный набор. Поселили в блиндаже и отправляли в «лабораторию» (место сборки и обслуживания дронов. — Прим. ред.), тренировали на симуляторах, чтобы выяснить, пригодны ли мы вообще. Но потом забирали всех под предлогом «если не захочешь так, пойдешь в штурм».
«Обучение» длилось всего три дня, и Тимура с сослуживцами вернули обратно в Крым на дообмундирование. Экипировку предстояло купить за свой счет, а зарплата еще не поступила, так что деньги пришлось просить у родственников. „
Тимур горестно вспоминает решение сэкономить на спальном мешке: после ночевок на морозе у него до сих пор иногда немеют ноги.
Из Крыма Тимура отправили в штаб батальона в бывшем винограднике под Новоалександровкой в Херсонской области. Там ему вновь предстояло стоять в нарядах.
— Ночью военная полиция привезла человека, который должен был ехать на задание, но забухал, бутылку не спрятал и попался на КПП. Его посадили в яму (в полевую тюрьму под открытым небом для проштрафившихся военных. — Прим. ред.), чтобы протрезвел, нас поставили охранять — посреди ночи в январе. Он, значит, лежал в спальнике, отсыпался, а мы стояли на морозе, — вспоминает Прозоров.
Вскоре Тимура вызвали на «лабораторию», где он познакомился со своим будущим расчетом: с «Вирусом» и «Домовым». «Вирус», по совпадению, тоже был геймдевелопером, много работал с компьютерами, отсюда и позывной. Тимур получил вампирское прозвище «Цепеш» за характерную форму зубов. «Домового» же, по воспоминаниям Тимура, так называли, потому что он был «расхлябанным, просто шел по волне», а также был постоянно накурен.
Наркотики на фронте, по его словам, — обычное дело: траву курил каждый третий, некоторые предпочитали «соли». Но абсолютным фаворитом был противосудорожный препарат, который в больших дозах работал как стимулятор: возрастала физическая подвижность и поднималось настроение. В России его цена около 1000 рублей за банку, а на позициях продавали за три-четыре тысячи.
«Мясные» лодки
Тимура командировали поочередно в Пищановку, Подстепное, Олешки и Крынки (населенные пункты в Херсонской области) — запускать дроны с минами на противоположный берег. По его словам, он налаживал антенны и выставлял дроны, до последнего избегая пилотирования, ведь именно на управляющем «птицей» лежала основная ответственность за сбросы мин и результативность. Командование требовало делать семь вылетов в день, теряя не больше двух дронов, — иначе могли отправить «на лодку» или перевести в штурмовые подразделения.
Отправка на упомянутую «лодку» в российских частях близ Днепра — это местный аналог отправки в штурм. Раз в две-четыре недели и ВС РФ, и ВСУ пытались занять стратегические точки на противоположном берегу — реку надо было пересекать на весельных лодках. Тимур утверждает, что за всё время, пока он был на войне — с января по сентябрь 2025 года, — ни одна такая попытка не увенчалась успехом: «лодка» фактически была смертным приговором.
— В блиндаже было шесть человек, двое из них пили алкоголь, — вспоминает один из таких случаев Тимур. — Командир части на пьянку реагировал крайне негативно, если это делали рядовые бойцы. С пьяными офицерами ничего не бывало, а солдаты попадали под разнос. „
«На лодку» отправили всех шестерых. «Если не пили — чего не остановили?» — любимая формулировка начальства. В итоге шестеро «двухсотых», другого исхода быть не могло.
Тимур объясняет почему: лодку для пересечения реки запускали по узкой речке Конке, впадающей в Днепр с юга. Однажды штурмовое подразделение выставляло на нее плавучий дрон БЭК (безэкипажный катер), которым должен был управлять расчет Тимура, — и уже через две минуты его уничтожили украинские дроны.
— Единственный путь, чтобы донести лодку до речки, — это заезд на Антоновский мост, — рассказывает Тимур. — По открытой болотистой местности не дойти: раньше «отработают». Даже если лодку на воду поставили, дальше два препятствия: с оккупированной стороны наши же сослуживцы скидывают «путанки» — веревки с грузиками, которые наматываются на мотор, — и всё, приехали... Допустим, Конку волшебным образом проплыли, дальше — Днепр, очень большое открытое пространство, течение сильное, быстро его не преодолеть. Лодку хорошо видно, и она становится простой мишенью.
Как-то раз Тимур лично наблюдал участь «лодочников», просматривая трансляцию с камеры дрона. Российский отряд поплыл по Днепру на Херсон со стороны поселка Дачи — и примерно на трети пути в посудину влетела украинская «птица», убив всех четверых членов экипажа.
Песок и камни вместо мин
Альтернативным наказанием был перевод в постоянно находящийся под атакой ВСУ поселок Дачи, прямо у кромки берега Днепра. О нем Тимуру рассказывали разведчики. Военных оттуда не эвакуировали — некоторые находились там около двух лет. Даже припасы доставляли туда исключительно сбросами с дронов. Прозоров описывает «суицидальные» задачи, которые ставили там перед российскими военными:
— Под Антоновским мостом солдаты ВСУ иногда делали вылазки на левый берег. [Чтобы помешать этому], до участка моста через Днепр из Олешек должна была доехать радиоуправляемая тележка и подорвать остатки бетонной конструкции. Задачу ставили так: «Разбирайтесь, как хотите, она должна доехать». В мосту много дыр от обстрелов, и она, естественно, застревала. Делать нечего — бегали, доставали и подпинывали ее ногами. Но чаще, чтобы жизнью не рисковать, сами же по ней и «отрабатывали» втихаря от начальства — мол, уничтожил противник. То же наши расчеты делали с БЭКами, которые были плохо собраны и глохли, а командиры приказывали штурмовикам лезть в лодку и их доставать. Людей просто было жаль: они чуть ли не вплавь по Конке идут, а этим (командованию и сборщикам оборудования в «лабораториях») ничего не объяснишь, — рассказывает дезертир.
Требования, по мнению Тимура, были невыполнимыми: дронам мешали украинские средства радиоэлектронной борьбы, а российские РЭБ оставляли желать лучшего. Однажды плохо собранный дрон чуть не убил «Вируса», который, не соблюдая технику безопасности, проверял его не на полу, а на коленях, и дрон, взлетая, распорол ему руку от кисти до локтя. «Вируса» не лечили, а только перебинтовали и на следующий день заставили раненой рукой управлять дроном, который он неизбежно потерял.
Проблемы возникали и с боекомплектом, больше всего с «джониками» — минами с электронными взрывателями, реагирующими на изменения магнитного поля. Активаторы МАГ-3 для них часто бывали разряженными. „
Тимур вспоминает, как в Крынках мина взорвалась через десять секунд после подключения, уничтожив дрон и чудом не убив человека, который его выставлял.
Чтобы избежать отправки в штурм, расчеты придумали способ рисовать отчетность — «кругаля». Пилот вылетал один раз и вместо возвращения «птицы» на перезарядку наматывал круги между местом дислокации и точкой сброса. Затем видео с камеры дрона нарезали и отправляли наверх с отчетом про несколько вылетов. Тимур объясняет, что командир роты отвечал головой за частоту вылетов, поэтому закрывал глаза на «кругаля».
Тимур производил впечатление послушного и неконфликтного военного, ему доверяли следить за учетом боезапаса, чем он пользовался, чтобы иногда не взводить мины или вовсе заменять содержимое корзинок дронов на камни, песок или палки, — пилот не замечал подмены, если вес содержимого корзины не менялся. Говорит, это было возможно, только когда рядом не было других подразделений, которые бы увидели, что он делает. Иначе был риск получить статью за госизмену.
«Лепестки» в городском парке
Замена боеприпасов на пустышки имела большой смысл: основные точки сброса мин находились в Садовом, Приднепровском и Антоновке — жилых районах близ Херсона. Правозащитники Human Rights Watch сообщали, что из-за таких сбросов часто погибают мирные жители. Тимур добавляет, что гражданские гибли и на левом оккупированном Россией берегу.
Так, одной июльской ночью 2025 года в Олешках один из расчетов плохо закрепил корзинку с минами ПФМ-1 и ПФМ-2, мелкими противопехотными снарядами, известными как «лепестки», и те рассыпались в парке перед жилым домом, где базировались российские военные. На одной из мин подорвался местный курьер, который возил еду и лекарства в Олешки по частным заказам.
— Но никого не наказали, было неясно, кто именно виноват, — говорит Прозоров. — Из дома летало несколько расчетов. Если падали наши «лепестки», я старался их ликвидировать, но если полет ночной, то самому может не поздоровиться, а способов связи с местными, кроме как предупредить жителей дома, нет. Мина ПОМ-2 выстреливает патрон и выпускает «нитки» — если хоть одну задеть, взрывается мощнее «лепестков». Был случай, когда она выпала с дрона возле дома в кусты, а там в здании напротив ходят коммунальщики. Пришлось рискнуть и ее разминировать. Мне еще говорили: «Нафиг ты это делаешь?» — а я не хотел, чтобы пострадали местные.
Другие, наоборот, намеренно целились в жителей. Он вспоминает, как к ним с «мастер-классом» приехал известный российский дроновод с позывным «Буратино», которого Минобороны в своем телеграм-канале называет «героем»:
— Мы располагались в жилом доме у завода в Олешках, — говорит Тимур. — [Буратино] работал на оптоволоконном кабеле, а не на радиосвязи. При мне был случай, когда он перелетел через Антоновский мост и, пока искал цель, леска у него закончилась. И он просто ударил по жилому дому — думаю, целенаправленно.
Заложники
Периодически Тимур сталкивался с жестокостью по отношению к местным со стороны российских военных. Он вспоминает, что солдаты периодически приходили в местные магазины и забирали продукты, говоря, что заплатят за них позже. Позже, естественно никто не платил.
— В нашем подразделении был человек по имени Айнур с позывным «Шифу», — вспоминает Тимур. — Он нашел баллончик с краской и написал на стене подъезда «Слава России». К нему подошел местный, возмутился: «Чего это вы тут делаете?» Айнур ему говорит: «Если что-то не нравится, могу за автоматом сходить».
Прозоров рассказывает, что единственный способ для местных уехать из оккупированных Олешек — это с помощью украинских волонтеров перебраться на освобожденный берег, в Украину, правда, проделав очень долгий путь через Россию, страны Балтии и Польшу. Российская же армия никаких путей эвакуации не предлагала, хотя занимала жилые здания и подставляла людей под ответные обстрелы со стороны Украины. Мирные жители, по словам Тимура, постоянно от этого страдали и гибли. Более того, если солдатам поступал приказ занять жилое помещение, в котором кто-то жил, человека просто выгоняли из дома.
— Остаются чаще всего пожилые люди, — рассказывает Тимур про одно из таких выселений. — Был штурмовой полк, который занимался тоже [дронами] FPV-шками. На верхних этажах была удобная позиция, и там жил местный дедушка лет 65. К нему стучатся и говорят: «Нам нужно помещение, вы должны его освободить. У вас есть два дня, дальше мы будем применять силу». И всё — диалог окончен. Куда он пошел, я не знаю, либо перебрался на этажи ниже к знакомым, либо эвакуировался. „
Тимур признается, что очень хотел вступиться за пенсионера, но за любое проявление слабости сразу отправляли «на лодку» или переводили к тем, кто стоял на самом берегу.
— Если бы в выселении участвовал один расчет, как-то можно было бы договориться, — продолжает Тимур. — Но когда три-четыре расчета, в которых военные жалости к местным не испытывают, делать что-либо бесполезно. Можно было бы дать денег, но налички у нас не бывало, выплаты приходят на карты. А у местных — украинские счета, и переводы на них с российских карт заблокированы.
Как работает связь у «первой армии мира»
Хотя российские расчеты от украинской стороны отделяли несколько километров и река, жизнь инженерных подразделений нельзя было назвать спокойной. Тимур показывает видео, на которых российские военные передвигаются исключительно бегом, боясь прилета украинской «птицы».
— Первую контузию я получил в Олешках: «птица» прилетела, когда я бежал с пятого на шестой этаж, — говорит Прозоров. — Жужжание, взрыв, звон в ушах, спутанное сознание, головокружение. Потом сутками мутило, когда закрывал глаза, слышал это жужжание. До сих пор, когда вижу дрон или слышу похожий звук, мне страшно.
Тимур объясняет, что украинские военные легко понимали, куда наносить удары: российские дроноводы и ответственные за РЭБ общались в телеграм-чате на 300 человек. Он появился спонтанно — командование не заботило, как коммуницируют подчиненные. Этот чат, по словам Тимура, просматривали и украинцы, особенно во время прямых трансляций для командования.
То же было, по его словам, и со связью. Рациями солдат не обеспечивали, расчет покупал технику в Олешках на рынке, пока тот был цел. Их не перепрошивали и использовали «как есть».
— Вся связь у «первой армии мира» держится на Starlink, — уверен дезертир. — Если его нет, ты остаешься без связи с внешним миром. Нет связи с КПП возле Олешек, нет спутниковой связи, единственный выход — идти на крышу и пытаться поймать сигнал с российской или украинской симки, а учитывая дроны, это почти самоубийство. Как-то в день оплаты Starlink, причем сразу у всех расчетов в одном доме, ВСУ сделали очень красивый «подарок»: в течение часа разбили нам все [терминалы]. Когда российская позиция раскрывается, все слишком долго договариваются о передислокации, а украинцы это видят, записывают и вырабатывают хороший план атаки.
Рассказ Прозорова об организации связи в российской армии косвенно подтверждается недавними сообщениями об успешном контрнаступлении ВСУ после того, как ВС РФ одновременно столкнулась с невозможностью использовать терминалы Starlink и замедлением Telegram, инициированным российскими властями.
Побег
Пришла очередь Тимура пилотировать дрон. Он оттягивал этот момент, как мог, но теперь приказ поступил напрямую от комбата. Поскольку точка запуска «птицы» в Крынках была всего в 13 метрах от позиции расчета, можно было самому выставлять дрон и взводить боеприпас. Тимур утверждает, что воспользовался этим, заменив содержимое «джоника» на песок. Второй вылет, по его словам, тоже удалось «смягчить», сбросив боекомплект не у дороги, а в кусты.
После месяца в лесу возле Крынок Тимуру наконец одобрили долгожданный отпуск.
— На границе оккупированной Херсонской области и Крыма, в районе Армянска, стоит КПП, где у военных требуют разрешение на выезд, — продолжает Тимур. — Я хотел сбежать раньше, пытался выбить поездку, чтобы купить батарейку для дрона Mavic. Но отпускали нас только в Крым, а через Крымский мост выезжать опасно, там дополнительная проверка. Еще больше проверок при выезде через оккупированные территории Запорожья и Донецка. Я пытался выбить дополнительное обучение в Москве, но меня не отпускали. Поэтому решил дождаться отпуска, а чтобы дали побыстрее, изображал послушание, вел себя тихо.
Прозоров добавляет, что среди его сослуживцев большинство так или иначе задумываются о дезертирстве и что если бы было ясно не только, как сбежать и выехать из страны, но и что делать дальше, то «все бы стали отпрашиваться на “закупки”». Тимуру тоже было страшно: как пересечет границу, где будет жить, сможет ли найти работу и выучить иностранный язык, но он рискнул, так как наконец дождался одобрения отпуска, возвращаться из которого обратно на фронт не собирался.
26 сентября 2025 года Тимур приехал в часть и на следующий день получил отпускной билет, доехал через оккупированные территории Запорожской и Донецкой областей до Таганрога и вернулся домой в Воркуту через Москву. Он отметился о прибытии 30 сентября, взял загранпаспорт и улетел из страны. (В распоряжении редакции имеются билеты и другие документы, подтверждающие эти факты.)
— Я заметил, что на контрактников никакие ограничения не распространяются, если нет допуска к секретной информации, — говорит Прозоров. — У всех, кого я спрашивал, не проверяли военный билет при выезде, и у меня тоже. Я спрашивал «Идите лесом» про пересечение границы, но времени было мало, ответ пришел, когда я уже был не в России (текущее местонахождение Тимура известно редакции, но не раскрывается по соображениям его безопасности. — Прим. ред.).
Чтобы запутать командование, Тимур не стал удалять Telegram и дождался окончания отпуска. На сообщения с требованиями вернуться ответил, что «забухал». Реакция была агрессивной — тогда он удалил Telegram, но его продолжали искать.
— Я сохранял связь со знакомыми в Воркуте, чтобы понимать обстановку, — продолжает Тимур. — Туда на машине приехали двое: человек с позывным «Кабардос» с каким-то старшиной. „
Пришли в вуз, где я учился и преподавал, знакомый там проболтался о моем запасном телеграме, куда мне сразу же стали писать: «Вернись, всё будет нормально, обещаю».
Я удалил и этот телеграм. Через две недели они уехали из Воркуты, расклеив листовки о моем розыске.
В январе этого года Тимур заказал справку о несудимости, в ней было написано, что он находится в розыске по статье «о самовольном оставлении части». Дезертир рад, что покинул Россию. Хотя жизнь в эмиграции и тяжела из-за тревожности от ПТСР и проблем с деньгами, но он не унывает.
— Если честно, просто хочется сесть и отдышаться, без этой гонки, — признается Прозоров. — Но образование у меня узкоспецифическое, и найти работу там, где я сейчас нахожусь, сложно, так что я перебиваюсь фрилансом: делаю сайты на заказ и администрирую. Недавно сел делать новую игру про Путина, политический симулятор с выбором действий, юмором и сатирой. Хочу его показать таким, каким он и является: маразматиком, загубившим сотни тысяч жизней ради своих амбиций.