Специальный антитеррористический суд в столице Кении Найроби предъявил 26 февраля обвинение Фестусе Омвамбу, задержанному несколькими днями ранее на границе с Эфиопией. По данным спецслужбы африканской страны, которые цитирует Би-би-си, Омвамбу обманным путем завербовал на «СВО» около тысячи граждан Кении (доказано 25 случаев), некоторые из них погибли. Самый скандальный эпизод этой истории в том, что, по сведениям правозащитной группы Vocal Africa, связанной с баптистскими конгрегациями США, в подборе наемников участвовали структуры РПЦ в Кении. Созданный в конце 2021 года «патриарший экзархат Африки» неоднократно отчитывался об особых успехах своей прозелитической миссии именно в этой стране.
Смертельная ловушка
Как рассказал пресс-секретарь полиции Кении Майкл Мучири, вербовщик Омвамбу предлагал кенийцам квалифицированную работу в РФ, в том числе в сфере охраны, после чего отобранные кандидаты получали туристические визы, садились в самолет — и исчезали. Родственники завербованных забили тревогу, требуя от правительства страны разобраться в происходящем.
Наконец, правительство через посольство Кении в Москве смогло выяснить, что сейчас на передовой на территории Украины находится не менее 89 кенийцев, еще 39 — в госпиталях с боевыми ранениями, не менее 28 человек пропали без вести. Несколько граждан Кении, вернувшихся на родину из России, подтвердили Associated Press, что Омвамбу инструктировал их в помещении, где они ожидали отправки «на работу», а также регулярно созванивался с ними, избегая переписки. Как правило, между вербовкой и отправкой в РФ проходило около двух недель — все клиенты Омвамбу благополучно получали визы и пересекали границу. По прибытии в РФ у них забирали паспорта, отправляли в тренировочные лагеря на одну-три недели, после чего кенийцы оказывались на передовой. В отчете кенийской спецслужбы, на который ссылается Би-би-си, говорится о преступном сговоре вербовщиков с персоналом кенийских аэропортов, сотрудниками иммиграционной службы, Управления уголовных расследований (DCI), агентства по борьбе с наркотиками и Национального управления занятости. Завербованным обещали зарплату в эквиваленте 2400 долларов США, с одноразовыми бонусами в эквиваленте 6000–8000 долларов.
22 сентября прошлого года Би-би-си опубликовала историю 36-летнего кенийского спортсмена Эванса Кибета, оказавшегося в украинском плену. Он умолял украинские власти не выдавать его в РФ. По словам Кибета, вербовщики заманили его в Россию под предлогом участия в спортивных соревнованиях: он получил визу на две недели и с небольшой сумкой отправился в полет. Через две недели ожидания в гостинице «российский партнер» взялся помочь спортсмену продлить срок пребывания в стране, предложив ему подписать какие-то бумаги на русском. „
Сразу после этого Кибета посадили в машину, забрали его телефон и паспорт и куда-то повезли. Весь путь занял около семи часов. Он оказался в военном лагере, где какой-то офицер предупредил его: «Или будешь воевать, или мы тебя убьем».
В течение недели спортсмена обучали обращению с автоматом, причем инструкторы не говорили по-английски, а Кибет не понимал русского. Он утверждает, что в военных действиях не участвовал, а сразу после переброски в район Волчанска ушел в лес, дошел до украинских позиций и сдался в плен. Представитель украинского Координационного штаба по вопросам обращения с военнопленными Петр Яценко рассказал, что в лагерях для военнопленных на территории Украины содержится довольно много иностранных наемников ВС РФ, в частности граждан Кении, Сомали, Сьерра-Леоне, Того, Кубы и Шри-Ланки.
Посольство РФ в Кении в довольно эмоциональной манере опровергло факты вербовки африканцев, называя публикации об этом «опасной и безответственной пропагандистской кампанией». Однако тут же оговорилось, что российские законы разрешают иностранцам участвовать в вооруженной «борьбе против поддерживаемого НАТО украинского нацизма плечом к плечу с российскими военнослужащими». Формально посольство РФ в Кении не выдало ни одной визы лицам, которые заявили, что едут в Россию с целью участия в «СВО». Это и понятно: раз речь идет о мошеннической схеме, ее жертвы не ставили перед собой такой цели.
ЧВК «Экзархат»
Базирующийся в Турине правозащитный проект Bitter Winter опубликовал 24 февраля собственное расследование о причастности Африканского экзархата РПЦ к поиску наемников для ВС РФ. Проект, учрежденный журналистами и учеными из Центра изучения новых религий (CESNUR) и возглавляемый профессором Луиджи Берцано, специализируется на защите прав верующих в Китае и других недемократических странах.
Схема, раскрытая правозащитниками, довольно проста: Москва вливает довольно большие средства в экзархат, рассматривая его как основной инструмент «мягкого» проникновения РФ на континент. Ранее православный Александрийский патриархат, чьей канонической территорией является Африка, жаловался, что РПЦ переманивает его клириков, предлагая им зарплату сразу в четыре раза выше, чем они получали в своей прежней юрисдикции. Значительные суммы выделяются по церковной линии на образовательные и гуманитарные проекты в африканских странах, что привлекает в храмы РПЦ молодежь. „
Кения занимает лидирующее место по темпам прироста адептов Московского патриархата: в стране создано уже десять благочиний (церковных округов) РПЦ.
Молодым людям предлагают перспективу обучения в России за церковный счет. Действительно, несколько граждан Кении обучаются в Московской духовной академии и в Пензенской духовной семинарии. Но судьба многих «новообращенных», если верить Bitter Winter, складывается более драматично: после приезда в РФ «их документы конфискуют, на их имена открывают банковские счета, которые почему-то контролируются военными командирами… Следующий шаг — отправка в армию». В 2024 году «Новая газета» рассказывала о семинаристах из Угрешской духовной семинарии (расположена на территории Николо-Угрешского монастыря в подмосковном Дзержинском), в частности гражданах Кении, отправившихся на «СВО» после работы на строительстве одного из монастырей в Рязанской области.
В деревне Кинури в кенийской долине Мукурвейни недавно прошли символические похороны Чарльза Уайтаки Вангари — молодого футболиста, отправившегося в прошлом году в Россию по линии «экзархата Африки». На нынешнее Рождество семья Вангари узнала, что молодой человек «погиб в результате взрыва» и его тело невозможно найти. Служащий в Найроби священник РПЦ на условиях анонимности рассказал правозащитной группе Vocal Africa (цитируется по американскому баптистскому изданию Word and Way), что функция церкви ограничивается поиском кандидатов для обучения в России, причем этих кандидатов якобы предупреждают об опасности вербовки. По словам священника, ни один из отправленных им в Россию студентов не попал в ВС РФ, но, возможно, от имени церкви выступают и злонамеренные вербовщики. Проверить это в современных африканских церковных реалиях очень сложно.
Известно, что с самого момента своего создания 29 декабря 2021 года «экзархат Африки» РПЦ был наиболее активен в тех странах, в которых базировались российские милитарные группы (поначалу это была преимущественно ЧВК «Вагнер», теперь — «Африканский корпус»).
Формальной причиной «вторжения» РПЦ в Африку стало признание Александрийским патриархатом Православной церкви Украины, которую в Москве считают «раскольнической». Но такое же признание со стороны православных иерархов Греции или Кипра не привело к вторжению РПЦ в эти страны. Причиной создания весьма затратного проекта «экзархата» стало использование церковной крыши для решения деликатных вопросов, которые сложно решать чисто военными или дипломатическими средствами. Скандал с вербовкой кенийцев, в частности, показывает, какого рода вопросы решаются под крышей храмов.
Еще со сталинских времен церковное прикрытие считалось одним из самых эффективных при организации работы спецслужб за границей. Нынешний патриарх Кирилл также начинал свою карьеру с работы в Женеве под прикрытием представительства РПЦ при Всемирном совете церквей. А первый «экзарх Африки» митрополит Леонид (Горбачев), о котором подробно рассказывала «Новая газета Европа», кичился своими связями с российскими силовыми структурами и ЧВК «Вагнер» (на чем и погорел: поддержав мятеж Пригожина, лишился всех своих постов и был «сослан» в Краснодар). О своих (и своего начальства) планах Леонид говорил в 2022 году: „
«Поверьте, дело не станет. Сейчас в разработке полномасштабная программа не только развития приходов, но и полноценного присутствия… на континенте».
Постпригожинский «экзархат» сегодня возглавляет митрополит Константин (Островский), не стремящийся к такому яркому пиару, как его предшественник. И такой стиль, в общем-то, соответствует духу времени, когда «СВО» окончательно перешла в стадию войны на истощение: пушечное мясо востребовано гораздо больше, чем громкая пропагандистская фраза.

По разным оценкам, 15–20 миллионов россиян исповедуют ислам. Хотя большинство мусульман живут в Татарстане, Башкортостане и республиках Северного Кавказа, верующие разбросаны по всей стране. И если в традиционно мусульманских регионах религиозная принадлежность редко становится поводом для трудностей, то в других частях России мусульмане часто сталкиваются с непониманием, нетерпимостью или просто бытовыми сложностями. Исламфобные настроения в России распространены и скорее не порицаются: в Перми местные жители протестуют против строительства мечети под лозунгом «Русские против исламизации», а глава Совета по правам человека (СПЧ) называет молитву в общественном месте «провокацией». Сами мусульмане жалуются не только на предвзятое отношение, но и на сложности с тем, чтобы практиковать религию. Например, в Москве всего четыре официальных мечети, в Петербурге — две. В некоторых регионах мечетей нет вообще, и местным жителям не хватает мест для намаза. «Новая-Европа» спросила мусульман, живущих вне традиционно мусульманских регионов, сталкиваются ли они с трудностями и непониманием в повседневной религиозной практике.

Все имена героев изменены
Герман, 18 лет, талыш, Санкт-Петербург
Я родом из Краснодара, там мечетей нет. Были какие-то попытки их строить, но это не приветствовалось. При этом в Краснодаре больше парней с Кавказа, поэтому относятся лояльнее. В Санкт-Петербурге, конечно, тоже к тебе никто не лезет, но всё равно чувствуется меньше толерантности.
Хотя в Питере, конечно, полегче практиковать религию. Тут как минимум есть мечети — две или три. Есть одна главная Соборная мечеть. Я там был не раз, на джума (коллективная пятничная молитва. — Прим. ред.). Там очень красиво.
В регионах вроде Чечни или Дагестана есть отдельные комнаты, чтобы помолиться. Когда я пару раз был в Астрахани, там тоже видел молельные комнаты, на остановках междугородних автобусов. Но Астрахань — это отчасти мусульманский регион. То же самое я заметил и в Адыгее. А вот в Питере нет мест, где можно было бы совершать намаз (обязательная молитва в исламе, которая читается пять раз в день. — Прим. ред.). Грубо говоря, тебе приходится молиться там, где тебя застало время намаза. По-другому никак.
Тут либо пропускаешь и возмещаешь, либо делаешь хуже. На юрфаке есть преподаватели, которые относятся к этому с пониманием, а есть те, которые не поймут. Поэтому к каждому нужен свой подход. Надо чаще об этом говорить, чаще требовать. Я иногда отпрашиваюсь во время занятий, но не говорю, что мне надо помолиться. Всё-таки вера — это интимный момент. Я не хочу привлекать к этому много внимания.
Как мусульманину мне, конечно, не нравится, что нет инфраструктуры, но у нас с духовным развитием есть вопросы не только в регионах, но и в стране в целом. Церквей у нас достаточно много, и это логично, потому что около 80% населения христиане, православные (по данным последнего опроса ВЦИОМ, православными себя считают две трети опрошенных. — Прим. ред.). Но если бы в Краснодаре построили мечеть, это было бы очень круто. А если рассуждать шире, про разные конфессии, у нас есть и буддисты. То есть здесь нужен комплексный подход.
Но в целом тут, в Санкт Петербурге, всё есть. Единственное, что я заметил, — цены на халяльные продукты выше обычных. Это нормально, потому что на них спрос меньше. Но меня это затрагивает как студента, как человека, который на данный момент малоимущий.
В целом я оценил бы жизнь где-то на восемь из десяти. Отношение людей вокруг бывает разное, и то, как ты реагируешь, зависит от настроения. Например, однажды я куда-то торопился, на учебу или на тренировку, и очень быстро запрыгнул в автобус, не выпустив людей. Я знаю, что нужно, чтобы сначала люди вышли. Я стою в автобусе, перевожу дыхание, а ко мне поворачивается какой-то дед и называет чуркой. Взрослое поколение не особо подвержено влиянию социальных норм, поэтому я просто посмеялся внутри. „
Еще была история, как я в магазине покупал грецкие орехи на развес. Я их по одному складывал в пакет, а мне продавщица сказала, что для этого надо брать перчатку, и сказала, что я с гор спустился.
У меня тогда настроение было очень плохое. Я позвал администратора, попросил книгу жалоб, оставил свою жалобу. Через несколько дней мне пришел ответ от магазина, что продавщицу уволили. Даже акт об увольнении показали.
Зоя, 35 лет, ингушка, Москва
За последние три-четыре года во многих аспектах всё очень сильно поменялось, либо я просто стала больше это отмечать. Очень много халяльных мест, в Москве точно. С едой стало намного проще, стали открываться новые места, и производители поняли, что мусульмане — это тоже рынок. Сейчас в том же ВкусВилле появилось много продуктов с маркировкой «халяль». Раньше такого не было.
Раньше, чтобы комфортно жить в Москве и есть халяльную еду, нужно было знать специальные места. Халяльных заведений было очень мало, как и мест, где можно купить продукты. В основном это были специализированные мясные магазины, еще в Ашане была отдельная марка такой продукции.
В московских заведениях официанты как будто стали замечать, что есть люди, которые не едят мясо. Например, ты заходишь в какую-нибудь кофейню, смотришь на сэндвич, а бариста говорит: он вам, наверное, не подойдет, потому что там мясо. Я всегда это замечаю, потому что это приятно, раньше я такого не встречала. У людей теперь есть представление о том, что если я в хиджабе, то есть вещи, которые я не ем. Сейчас очень много арабских туристов, и именно с тех пор, как этот туризм усилился, как будто стали больше обращать внимание на мусульман.
Но есть сложности. Я соблюдающая мусульманка, я пять раз в день молюсь. Москва точно не приспособлена для того, чтобы можно было комфортно сделать намаз. Для этого нужен коврик, место и возможность взять омовение. Это практически невозможно. Мы приспосабливаемся, но сам город для этого никак не устроен. В теории можно зайти в общественный туалет, но я же не буду задирать ноги в раковину. Плюс по правилам раковина должна быть чистой. На работе я как-то выкручиваюсь, молюсь в собственном кабинете.
Кстати, на работе у меня недавно был забавный случай. Я арендую офис в коворкинге. Как-то раз я во время работы вышла из офиса на кухню, где обедают только сотрудники и администраторы, клиенты или уборщики туда не заходят. Так вот я захожу на кухню, а мне женщина, которая там сидит, говорит: «Девушка, это кухня только для сотрудников». Я не знаю, за кого она меня приняла, но звучало так, будто за уборщицу.
Я уже давным-давно такие ситуации отрефлексировала. Раньше это, конечно, не было забавным, казалось каким-то высокомерием. Но сейчас это просто вызывает смех и мысль: если человек такой зашоренный, то что поделать. Со временем я научилась не принимать это на свой счет.
Айша, 21 год, талышка, Астрахань
В Астрахани очень легко быть соблюдающей мусульманкой. Ты как будто находишься в Дагестане или в Чечне. Область у нас многонациональная, многоконфессиональная — на соседних улицах могут быть мечеть и церковь. Большинство заведений, особенно в центре, халяльные, нет проблем с тем, чтобы найти место, где помолиться. Как и в кавказских регионах, там есть молельные комнаты, комнаты для омовения. То есть ты можешь просто идти гулять, потом зайти в такое заведение, сделать намаз и пойти дальше.
На работе у меня тоже так. Я работаю в клинике, у нее есть филиал в Москве и в Астрахани. В Астрахани прямо в клинике есть отдельная молельная комната, а в Москве здание поменьше, но там в зоне ожидания лежит коврик. Любой пациент может им воспользоваться, а врачи делают намаз в ординаторской.
В Краснодаре, где я учусь, ситуация совсем другая, тут концентрация на христианстве, православии. Мы как делали? У моей тети маленький ребенок. Мы вместе с ней заходили в комнату матери и ребенка, там расстилали коврик и делали намаз.
Во всей Кубани нет ни одной мечети. Ближайшая от Краснодара мечеть — в Адыгее. У нас в культуре есть коллективная пятничная молитва, джума, которую мужчины обязаны посещать. И, получается, практикующие мужчины, которые живут в Краснодаре, обязаны ездить каждую пятницу в другой регион.
Покрылась я относительно недавно. Я хотела сделать это еще с первого курса, но очень переживала, какая будет реакция в Краснодаре. Сейчас я никакого негатива не замечаю. Даже преподаватели с кафедры поддержали, сказали, какая я красивая.
Есть молодые понимающие преподаватели, которые даже помогают мне делать намаз в университете. Например, они мне дают ключик от аудитории, я быстро всё делаю и возвращаю его. Но один раз я попросила ключ у преподавателя с другой кафедры, потому что оставалась последняя на зачете. Он спросил зачем, и я сначала засомневалась, а потом понадеялась на понимание и сказала, что мне нужно помолиться, четыре-пять минут максимум. „
В этот момент я вижу, как преподаватель начинает нервничать, а потом говорит: «Что за детский сад? Почему нельзя дома это сделать? У вас же в семь вечера молитва». Я ему ответила, что это другая молитва, но он всё равно сказал «нет».
Я в итоге просто поднялась на этаж выше, зашла в другой свободный кабинет и всё сделала.
Я не согласна, что университет — это не место для религиозных практик. Я думаю, если бы у людей была возможность делать это спокойно, у них появлялась бы любовь к месту, в котором они учатся. Они получали бы не только знания, но и поддержку, понимание.
Шамиль, 26 лет, дагестанец, Москва
Я переехал в Москву поступать в ординатуру, очень хотел в конкретный вуз, потому что там сильная практика. Если бы я не поступил, то остался бы в Махачкале. Я переживал, что не буду успевать молиться, не будет возможности. Были такие мысли. Но я попросил Всевышнего, сказал, что если поступлю, то не буду пропускать молитвы.
Когда я поступил в ординатуру, там было много мусульман, мы знали, где можно находить места для молитвы. Одно место было в подвале, там были мужская и женская раздевалки. Были еще какие-то места, где можно помолиться, не мешая людям. „
Тут самое главное — не беспокоить людей, никого не притеснять. Мусульмане переживают за это тоже. Это же чужое место. Поэтому мы должны брать разрешение, спрашивать: вас не беспокоит, можно ли здесь помолиться или нет.
Когда у меня была практика с самого утра, мне приходилось во время нее молиться три раза. Я отпрашивался, напрямую говорил, что мне надо пойти помолиться. Сначала для моего куратора это было дико — она была хорошей женщиной, понимающей, но всё равно удивлялась. Некоторые ребята отпрашивались вроде как в уборную, быстро молились и возвращались, но мне было некомфортно врать.
Я заметил, хвала Всевышнему, что в Москве стало гораздо больше мест, где можно поесть халяльную еду. В этих же заведениях есть и молебные. То есть, если я гуляю и не рассчитал время для молитвы, я могу зайти в любое заведение, где халяль, и сделать это. Иногда нет проблем с тем, чтобы зайти в какой-то торговый центр в примерочную и там помолиться, коврик я всегда ношу с собой.
Было бы шикарно, если бы инфраструктуры было больше, и, я думаю, скоро она появится. Я вижу, как в соцсетях люди просят муфтия Москвы обратить на это внимание, чтобы люди не молились на улице. Иногда кому-то не нравится, что люди молятся на улице, но почему в Москве так происходит? Мало мест, где это можно сделать, мало мечетей. В Чечне или в республике Дагестан везде есть мечети.
В целом у меня проблем с практикой религии в Москве нет. Когда я поступал, я обещал Всевышнему, что хуже не станет и я продолжу молиться. Я доволен тем, что сдержал свое слово.
Кристина, 25 лет, ингушка, Санкт-Петербург
Я сама училась в Первом меде в Санкт Петербурге. Он очень большой — по сути как отдельное государство. Там было много мусульман: ингуши, чеченцы, ребята с Кавказа, из других уголков России. Мы знали, где можно совершать намаз, — были определенные точки, где обычно было свободно и почти никого не было. В этом плане всё было удобно.
Я жила в общежитии рядом с университетом. Поэтому я могла пойти домой, помолиться и вернуться. Мои друзья из группы или параллельных групп тоже приходили ко мне, мы молились и возвращались.
У нас было свое сообщество. Когда какие-то ребята поступали на первый курс, они почти всегда спрашивали, где можно молиться, есть ли какие-то свободные места. Им, естественно, подсказывали. Мы обычно молились в одном и том же месте. Конечно, если бы молебные комнаты были, это было бы очень хорошо, удобно — это мог бы быть просто какой-то закуток, где можно встать и помолиться. Это очень упростило бы жизнь многим людям.
Сейчас, на работе, у меня нет никаких сложностей с тем, чтобы практиковать религию. У меня в коллективе все молодые и относятся с пониманием. Например, когда идет месяц Рамадан и я держу пост, они не спрашивают меня каждый день о том, действительно ли мне мне нельзя есть. В прошлом году во время моего поста они даже не ели в той ординаторской, где в этот момент была я.
С халяльной едой раньше было сложнее. Когда я училась в университете, было очень сложно найти что-то халяльное. Первые года два мне всё это присылали из дома в огромных коробках. Сейчас очень много ресторанов, в том числе полностью халяльных. Очень много продуктов с соответствующей маркировкой.
Во время учебы у меня был скорее хороший опыт, понимающие одногруппники. Но, мне кажется, инфраструктуры всё равно еще не хватает. Хотелось бы, конечно, больше тех же самых мечетей в Питере. Насколько мне известно, сейчас их только две. Хотелось бы больше мест, куда можно просто зайти и помолиться в течение дня. Петербург — это не какой-то маленький городок, как условно где-нибудь в Ингушетии.

В Берлине 24 февраля, в четвертую годовщину начала полномасштабного вторжения России в Украину, состоялось сразу несколько акций. Самая крупная, украинская, прошла в парке «Люстгартен». Другая, российская, состоялась чуть позже у Дворца Слез. «Новая газета Европа» побывала на обеих акциях и теперь рассказывает, какими они получились – и чем отличались.

В материале присутствует нецензурная лексика.
Парк Люсгартен
По дороге к месту сбора встречаю многих участников акции. В поезде украинские подростки громко обсуждают немецкую школу и учительницу, называя ее Фрау. Пара мужчин тащат огромный скрученный в рулон украинский флаг. Дедушка на электрической инвалидной коляске — к ней прикреплен телефон, из динамика которого доносится лозунг «Слава Украине», а после — рэп на украинском про победу в войне.
К остановке возле Александерплац подходит парень лет тридцати: он заметно хромает и держится на плечо друга. Группа немецких подростков, до этого сидевших на скамейке, сразу уступает места. Его друг говорит по-русски: «Садись».
Пока ждем автобус, разглядываю панельные дома – типичное наследие ГДР. Балконы здесь кажутся слишком уж одинаковыми, выстроенными по единому шаблону, тогда как в России собственники обычно переделывали их на свой вкус, меняли цвет, остекление и даже форму.
За 20 минут до начала шествия я приезжаю на Музейный остров, где находятся музеи, посвященные Древнему Риму, Греции, Египту, Византии. Но сегодня на острове есть и более свежие исторические экспонаты — на этот раз речь идет об истории российско-украинской войны.
Замечаю группу людей, которая стоит полукругом и слушает инструктаж на украинском: «Не давайте интервью никому, говорите, что ничего не знаете».
Чуть поодаль от собирающейся колонны стоят двое парней с украинским флагом и надписью на нём «Дон€цк», написанный именно через знак «евро».
Один из них, Сергей, рассказывает, что уехал из Донецка в Киев ещё в 2014 году, когда только начиналась война. Периодически он ездил к родным в Донецк: «Видел оккупацию, видел ужасное состояние города региона видел тотальный розпач (отчаяние — Прим. ред.), не знаю, как это по-русски. Люди там видели, что их используют просто как расходный материал. Конечно, пропаганда делала свое, и были люди, которые говорили, что мы за Россию. Но в целом было прекрасно видно, что эта территория России не нужна. Это была разменная карта или плацдарм для будущего нападения».
«Те знакомые, которые у меня остались в Донецке, в начале войны были в шоке: они тоже не ожидали, что начнется такое масштабное вторжение. Но в целом, что там в Донецке, что в Украине — это все украинцы. Никто не хотел этой войны. Донецк никогда не стремился быть чем-то бОльшим, чем он есть на самом деле. Поэтому люди там такие же, как и в Украине. Поэтому особой разницы в реакции там не было», — объясняет Сергей.
«Сегодня я чувствую в какой-то части, наверное, разочарование от происходящего. Потому все "невидимые силы в Европе", если они и есть, боятся эскалации и так далее. Ну, а мы за все эти страхи платим кровью. Это ведь не деньги, это не газ, не нефть, а жизни людей. Но все равно мы на стороне Европы, мы с цивилизованным миром. Мы понимаем, что сейчас, в такой момент истории, что так сложились обстоятельства», — рассказывает Сергей о своих эмоциях в годовщину.
Рядом с ним две женщины, между собой говорят на русском.
«Мы из Киева, пришли сегодня поддержать свою страну», — говорит Вера. Она в Германии уже год. «И свой народ поддержать», — добавляет ее подруга. Она в Германии уже полтора года.
«Бомбят каждый день, — рассказывает Вера. — Сегодня чувствую сильное сожаление, что нет мира. Домой очень хочется. Как война кончится, вернемся» «Да мы даже с войной вернемся домой и будем Украину восстанавливать», — добавляет вторая киевлянка.
Среди колонны мелькают грузинские флаги. Одна из участниц с флагом сообщает, что пришла, чтобы выразить поддержку Украине от лица своих соотечественников. «Сегодня я чувствую только боль. Мне очень жаль украинцев, всех тех русских, которые сидят в тюрьмах России: Навального, Немцова», — говорит она и уходит — колонна двинулась и ей не хочется отстать.
В толпе виднеются и логотипы немецких партий: Die Grünen («Зелёные», лево-либералы), Die Linke («Левые»), FDP («Свободная демократическая партия»). Также развернуты большие флаги Украины и ЕС, их несут сразу несколько человек. "The 1940s called. They want their dictator back (Звонят из 1940-х. Они хотят вернуть своего диктатора — Прим. ред.)" — гласит плакат, который держит какая-то женщина.
На акции также изредка мелькают беларусские, бело-красно-белые флаги. «Ну а как не участвовать сегодня? Судьба всей Европы и тем более Беларуси сейчас зависит от того, что происходит в Украине. Украина должна победить, мы должны всячески помочь», — рассуждает беларус Дмитрий, несущий БЧБ (бело-красно-белый флаг, — Прим. ред.). Он уехал из Беларуси в другую страну (её он не хочет называть, — Прим. ред.) в 2020 году после 15 суток ареста, а теперь вот уже три года живёт в Германии.
«Я чувствую стыд невероятный. Я чувствую скорбь. Я чувствую солидарность с украинцами и очень хочу ее как то проявить. Поэтому я сегодня и пост в фейсбуке написал. Я старался сегодня всем украинцам, друзьям, которых у меня там очень много, что-то написать, как-то обозначить свое сочувствие», — говорит Дмитрий.
До войны Дмитрий много раз бывал в Украине — в Киеве, Харькове, Одессе, Львове и других городах. Сейчас, говорит, тоже хотел бы поехать, но он в статусе беженца и надолго выезжать из Германии ему нельзя.
Под колокольный звон одной из церквей шествие заходит на Дворцовый мост. По краям его возвышаются скульптуры ангелов. На всех подъездных дорогах дежурят полицейские, где-то поодаль даже видны автозаки.
В толпе вижу двух девушек с плакатами. На одном — «Puck Futin» (намеренно искаженная форма лозунга Fuck Putin – Прим. ред.), на втором — «Make vodka, not war» (Делайте водку, а не войну, — Прим. ред.). Участницы — немки, которые каждый год ходят на акции к годовщине войны. Плакаты также уже стали традицией — именно с ними девушки выходят каждый год.
«Я сюда пришла из принципа, потому что человеческое участие живет за счет того, что в таких ситуациях люди не остаются в стороне. И особенно в годовщины просто правильно выражать свою поддержку и солидарность с народом, который находится под угрозой и страдает от вторжения, — говорит она на немецком.
Из-за доносящегося «Слава Украине» у меня не получается расслышать её имя.
— Я удивлена, как мало здесь людей. Мы приходим сюда каждый год 24-го числа, и с каждым годом людей становится всё меньше. Это нас немного шокирует».
Толпа идет дальше. Колонна минует магазины и кафе. Вокруг кричат: «Слава Украине», «Слава ЗСУ», «Путин — Хуйло», «Русский военный корабль, иди нахуй», а также кричалки на немецком и иногда на английском. Пару раз даже вспоминают про Беларусь — толпа скандирует лозунги против Лукашенко. Вместе с ними слышен стук в барабаны, а также обсуждения в толпе: где-то рассказы о новой работе, где-то — о результатах языковых экзаменов. Некоторые говорят о пособиях.
«Это страшная дата — четыре года. Мир разделился на до и после. „
Сегодня меня в одном чате просили вспомнить знакомые, как ощущалось начало войны. Я все это заново пережила. Это
был шок, это был ужас. Мы все были предупреждены, но никто не хотел верить до конца», — рассказывает Наталья родом из Москвы, но живущая в Германии уже 33 года. Она катит велосипед с плакатом «Stop Trumputin» («Остановите Трампа и Путина». – Прим. ред.). Идея такого текста к ней пришла еще год назад, когда Трамп встречался с Зеленским и говорил, что у того «нет козырей».
Многие участники акции несут украинские флаги. Некоторые накидывают их себе на плечи, кто-то же просто использует брелки с украинской символикой, привязывает к одежде ленты. «243 окремий батальйон» (243 отдельный батальон. – Прим. ред.) — читаю на одном из флагов. Иногда у людей с такими флагами есть коробочки для сбора денег на нужды ВСУ. Также видны флаги «Русского добровольческого корпуса» — подразделения россиян, которое воюет в украинской армии.
Среди толпы замечаю девушку с необычным плакатом — бумага приклеена скотчем к двум веткам, а надпись «No more russian winter» («Больше никакой русской зимы». – Прим. ред.) написана от руки синей ручкой.
Девушка представляется Йосей и просит подтвердить, что я работаю в «Новой газете Европа». Она из Петербурга, сейчас учится в Германии и даже на акции в Берлине не перестает бояться возможных преследований или провокаций.
«Я пришла сегодня, потому что не могу прийти на такой протест дома. Я чувствую много усталости, злости, невозможности примириться с тем, что для кого-то я всегда буду врагом, при этом знаю, что нужно чувствовать эмпатию, даже если тебя ненавидят» — объясняет Йося. Такой плакат она сделана на скорую руку, потому что не нашла других материалов. На надпись же ее вдохновил фильм, где «масленичная кричалка "Зима, уходи!" звучит, как антивоенный оппозиционный лозунг».
Шествие останавливается чуть дальше российского посольства, со сцены на немецком выступают организаторы и гости. Сбоку улицы Унтер-ден-Линдер фотовыставка — тоже на тему войны в Украине, но заметно, что фотографии висят давно — некоторые уже частично порваны, на других виднеются наклейки.
Бранденбургские ворота в конце улицы подсвечены в цвета украинского флага.
У Дворца слез
Место для российской акции в поддержку Украины выбрано символично — прямо у входа во Дворец Слез. Раньше это был КПП между между Восточным и Западным Берлином, а теперь это музей холодной войны и воссоединения Германии. Участники собираются через два часа после украинского шествия.
Главное различие от акции украинцев — здесь тихо. Почти никто даже не перешептывается. Слышны лишь речи организаторов и артистов, а еще громкое эхо их шагов по сцене, которое улавливает микрофон. Иногда шумят проезжающие рядом поезда.
«Наверное, самое важное, что мы можем сделать, — это выразить скорбь. Мы не можем смириться с тем, что происходит, что гибнут люди. И наша скорбь сегодня с теми людьми, которые потеряли близких на этой войне, с теми, кто пострадал, с теми, кто потерял дом, с теми, кто замерзает в Киеве, кто сидит без электричества в Белгороде. И эта война, которую начал Владимир Путин и его окружение, она, безусловно, ляжет тяжким грузом на всех нас. И у нас, наверное, никогда в жизни не будет более страшного дня, чем 24 февраля 2022 года», — говорит со сцены бывший политзаключенный, а также один из организаторов акции Андрей Пивоваров.
В руках одной из участниц замечаю тоненькую церковную свечку. На протяжении всего мероприятия приходят новые люди — им сразу же дают траурную свечу, а тем, кто пришел со своей, предлагают ее зажечь.
«Я просто пришел пораньше и по дружбе помогаю в организации. В прошлом году я волонтерил. Ну, тогда чуть масштабнее была акция. Здесь же особо и волонтеров не требовалось. Как в прошлом году, я просто уже ходил и зажигал свечи, — рассказывает парень, раздающий свечи. Он не называет свое имя в целях безопасности. — Для меня, как и для многих других, эта дата — большая трагедия. Не прийти бы я не смог в этот день просто. „
Эта война — большая боль, трагедия, которую никак невозможно переработать. Даже осознавать ее до сих пор как-то трудно,
потому что мозг пытается как то найти выход из этой ситуации. А выхода нет, потому что война продолжается каждый день. Новости, что бомбят города Украины, люди без тепла замерзают. Это большая боль, и она все никак не кончается».
«Мне кажется, прийти сюда — это минимум, который я могу сделать, — рассказывает Алена родом из Петербурга. — Я чувствую, хоть это и банально прозвучит, бесконечное чувство ужаса, страха, стыда и вины перед украинским народом». Она также ходила и на украинский марш, но пришла и на российскую акцию.
Чуть поодаль от всех стоит девушка, подошедшая уже в середине акции, — её зовут Екатерина, она из Донецка. Уехала из дома в 2019 году, теперь учится в Германии. На акцию она шла не целенаправленно, просто проходила мимо и решила поучаствовать.
«Для меня этот день в 2022 году означал продолжение хаоса и трагедии, которая была в моем регионе очень долго. Мои родители до сих пор в Донецке, и они почему-то верили первое время, что их вызволяют, они, конечно же, изменили мнение довольно быстро. Может быть, через полгода после начала полномасштабной войны», — рассказывает Екатерина. Она отказалась от участия в большой украинской акции: «Мне не приятны лозунги "Слава Украине" и другие, по причине происходящего в моём регионе».
На сцене тем временем закончили выступать с антивоенными стихами приглашенные гости, а все те, кто держал свечи, стали ставить их на землю.
«Мне кажется, в этот день говорить слова бессмысленно. Более того, мероприятие это как бы все-таки больше для антивоенных россиян”, — ответил Пивоваров на вопрос, почему выбран именно такой формат акции, а не, например, митинг. Политик отметил, что согласовал с украинской диаспорой, чтобы российская акция прошла после основного украинского шествия и не мешала ему.
Участники и российской, и украинской акции в конце смешиваются на станции Friedrichstraße. В «Макдональдсе» компания обсуждает на украинском судьбу военнопленных, мимо проходят участники российской акции.
На станции размещен социальный плакат с призывом помогать людям в Украине во время войны. На нем целая переписка — часть сообщений замазана, но самый длинный матерный манифест еще виден. «Да вы заебали сраться, успокойтесь уже. Путин идет нахуй. Зеленский идет нахуй. Русские и украинцы радостно бухают все вместе. Победа, анархия, Рок-н-ролл», — написал неизвестный автор.

По разным оценкам, 15–20 миллионов россиян исповедуют ислам. Хотя большинство мусульман живут в Татарстане, Башкортостане и республиках Северного Кавказа, верующие разбросаны по всей стране. И если в традиционно мусульманских регионах религиозная принадлежность редко становится поводом для трудностей, то в других частях России мусульмане часто сталкиваются с непониманием, нетерпимостью или просто бытовыми сложностями. Исламфобные настроения в России распространены и скорее не порицаются: в Перми местные жители протестуют против строительства мечети под лозунгом «Русские против исламизации», а глава Совета по правам человека (СПЧ) называет молитву в общественном месте «провокацией». Сами мусульмане жалуются не только на предвзятое отношение, но и на сложности с тем, чтобы практиковать религию. Например, в Москве всего четыре официальных мечети, в Петербурге — две. В некоторых регионах мечетей нет вообще, и местным жителям не хватает мест для намаза. «Новая-Европа» спросила мусульман, живущих вне традиционно мусульманских регионов, сталкиваются ли они с трудностями и непониманием в повседневной религиозной практике.

Все имена героев изменены
Герман, 18 лет, талыш, Санкт-Петербург
Я родом из Краснодара, там мечетей нет. Были какие-то попытки их строить, но это не приветствовалось. При этом в Краснодаре больше парней с Кавказа, поэтому относятся лояльнее. В Санкт-Петербурге, конечно, тоже к тебе никто не лезет, но всё равно чувствуется меньше толерантности.
Хотя в Питере, конечно, полегче практиковать религию. Тут как минимум есть мечети — две или три. Есть одна главная Соборная мечеть. Я там был не раз, на джума (коллективная пятничная молитва. — Прим. ред.). Там очень красиво.
В регионах вроде Чечни или Дагестана есть отдельные комнаты, чтобы помолиться. Когда я пару раз был в Астрахани, там тоже видел молельные комнаты, на остановках междугородних автобусов. Но Астрахань — это отчасти мусульманский регион. То же самое я заметил и в Адыгее. А вот в Питере нет мест, где можно было бы совершать намаз (обязательная молитва в исламе, которая читается пять раз в день. — Прим. ред.). Грубо говоря, тебе приходится молиться там, где тебя застало время намаза. По-другому никак.
Тут либо пропускаешь и возмещаешь, либо делаешь хуже. На юрфаке есть преподаватели, которые относятся к этому с пониманием, а есть те, которые не поймут. Поэтому к каждому нужен свой подход. Надо чаще об этом говорить, чаще требовать. Я иногда отпрашиваюсь во время занятий, но не говорю, что мне надо помолиться. Всё-таки вера — это интимный момент. Я не хочу привлекать к этому много внимания.
Как мусульманину мне, конечно, не нравится, что нет инфраструктуры, но у нас с духовным развитием есть вопросы не только в регионах, но и в стране в целом. Церквей у нас достаточно много, и это логично, потому что около 80% населения христиане, православные (по данным последнего опроса ВЦИОМ, православными себя считают две трети опрошенных. — Прим. ред.). Но если бы в Краснодаре построили мечеть, это было бы очень круто. А если рассуждать шире, про разные конфессии, у нас есть и буддисты. То есть здесь нужен комплексный подход.
Но в целом тут, в Санкт Петербурге, всё есть. Единственное, что я заметил, — цены на халяльные продукты выше обычных. Это нормально, потому что на них спрос меньше. Но меня это затрагивает как студента, как человека, который на данный момент малоимущий.
В целом я оценил бы жизнь где-то на восемь из десяти. Отношение людей вокруг бывает разное, и то, как ты реагируешь, зависит от настроения. Например, однажды я куда-то торопился, на учебу или на тренировку, и очень быстро запрыгнул в автобус, не выпустив людей. Я знаю, что нужно, чтобы сначала люди вышли. Я стою в автобусе, перевожу дыхание, а ко мне поворачивается какой-то дед и называет чуркой. Взрослое поколение не особо подвержено влиянию социальных норм, поэтому я просто посмеялся внутри. „
Еще была история, как я в магазине покупал грецкие орехи на развес. Я их по одному складывал в пакет, а мне продавщица сказала, что для этого надо брать перчатку, и сказала, что я с гор спустился.
У меня тогда настроение было очень плохое. Я позвал администратора, попросил книгу жалоб, оставил свою жалобу. Через несколько дней мне пришел ответ от магазина, что продавщицу уволили. Даже акт об увольнении показали.
Зоя, 35 лет, ингушка, Москва
За последние три-четыре года во многих аспектах всё очень сильно поменялось, либо я просто стала больше это отмечать. Очень много халяльных мест, в Москве точно. С едой стало намного проще, стали открываться новые места, и производители поняли, что мусульмане — это тоже рынок. Сейчас в том же ВкусВилле появилось много продуктов с маркировкой «халяль». Раньше такого не было.
Раньше, чтобы комфортно жить в Москве и есть халяльную еду, нужно было знать специальные места. Халяльных заведений было очень мало, как и мест, где можно купить продукты. В основном это были специализированные мясные магазины, еще в Ашане была отдельная марка такой продукции.
В московских заведениях официанты как будто стали замечать, что есть люди, которые не едят мясо. Например, ты заходишь в какую-нибудь кофейню, смотришь на сэндвич, а бариста говорит: он вам, наверное, не подойдет, потому что там мясо. Я всегда это замечаю, потому что это приятно, раньше я такого не встречала. У людей теперь есть представление о том, что если я в хиджабе, то есть вещи, которые я не ем. Сейчас очень много арабских туристов, и именно с тех пор, как этот туризм усилился, как будто стали больше обращать внимание на мусульман.
Но есть сложности. Я соблюдающая мусульманка, я пять раз в день молюсь. Москва точно не приспособлена для того, чтобы можно было комфортно сделать намаз. Для этого нужен коврик, место и возможность взять омовение. Это практически невозможно. Мы приспосабливаемся, но сам город для этого никак не устроен. В теории можно зайти в общественный туалет, но я же не буду задирать ноги в раковину. Плюс по правилам раковина должна быть чистой. На работе я как-то выкручиваюсь, молюсь в собственном кабинете.
Кстати, на работе у меня недавно был забавный случай. Я арендую офис в коворкинге. Как-то раз я во время работы вышла из офиса на кухню, где обедают только сотрудники и администраторы, клиенты или уборщики туда не заходят. Так вот я захожу на кухню, а мне женщина, которая там сидит, говорит: «Девушка, это кухня только для сотрудников». Я не знаю, за кого она меня приняла, но звучало так, будто за уборщицу.
Я уже давным-давно такие ситуации отрефлексировала. Раньше это, конечно, не было забавным, казалось каким-то высокомерием. Но сейчас это просто вызывает смех и мысль: если человек такой зашоренный, то что поделать. Со временем я научилась не принимать это на свой счет.
Айша, 21 год, талышка, Астрахань
В Астрахани очень легко быть соблюдающей мусульманкой. Ты как будто находишься в Дагестане или в Чечне. Область у нас многонациональная, многоконфессиональная — на соседних улицах могут быть мечеть и церковь. Большинство заведений, особенно в центре, халяльные, нет проблем с тем, чтобы найти место, где помолиться. Как и в кавказских регионах, там есть молельные комнаты, комнаты для омовения. То есть ты можешь просто идти гулять, потом зайти в такое заведение, сделать намаз и пойти дальше.
На работе у меня тоже так. Я работаю в клинике, у нее есть филиал в Москве и в Астрахани. В Астрахани прямо в клинике есть отдельная молельная комната, а в Москве здание поменьше, но там в зоне ожидания лежит коврик. Любой пациент может им воспользоваться, а врачи делают намаз в ординаторской.
В Краснодаре, где я учусь, ситуация совсем другая, тут концентрация на христианстве, православии. Мы как делали? У моей тети маленький ребенок. Мы вместе с ней заходили в комнату матери и ребенка, там расстилали коврик и делали намаз.
Во всей Кубани нет ни одной мечети. Ближайшая от Краснодара мечеть — в Адыгее. У нас в культуре есть коллективная пятничная молитва, джума, которую мужчины обязаны посещать. И, получается, практикующие мужчины, которые живут в Краснодаре, обязаны ездить каждую пятницу в другой регион.
Покрылась я относительно недавно. Я хотела сделать это еще с первого курса, но очень переживала, какая будет реакция в Краснодаре. Сейчас я никакого негатива не замечаю. Даже преподаватели с кафедры поддержали, сказали, какая я красивая.
Есть молодые понимающие преподаватели, которые даже помогают мне делать намаз в университете. Например, они мне дают ключик от аудитории, я быстро всё делаю и возвращаю его. Но один раз я попросила ключ у преподавателя с другой кафедры, потому что оставалась последняя на зачете. Он спросил зачем, и я сначала засомневалась, а потом понадеялась на понимание и сказала, что мне нужно помолиться, четыре-пять минут максимум. „
В этот момент я вижу, как преподаватель начинает нервничать, а потом говорит: «Что за детский сад? Почему нельзя дома это сделать? У вас же в семь вечера молитва». Я ему ответила, что это другая молитва, но он всё равно сказал «нет».
Я в итоге просто поднялась на этаж выше, зашла в другой свободный кабинет и всё сделала.
Я не согласна, что университет — это не место для религиозных практик. Я думаю, если бы у людей была возможность делать это спокойно, у них появлялась бы любовь к месту, в котором они учатся. Они получали бы не только знания, но и поддержку, понимание.
Шамиль, 26 лет, дагестанец, Москва
Я переехал в Москву поступать в ординатуру, очень хотел в конкретный вуз, потому что там сильная практика. Если бы я не поступил, то остался бы в Махачкале. Я переживал, что не буду успевать молиться, не будет возможности. Были такие мысли. Но я попросил Всевышнего, сказал, что если поступлю, то не буду пропускать молитвы.
Когда я поступил в ординатуру, там было много мусульман, мы знали, где можно находить места для молитвы. Одно место было в подвале, там были мужская и женская раздевалки. Были еще какие-то места, где можно помолиться, не мешая людям. „
Тут самое главное — не беспокоить людей, никого не притеснять. Мусульмане переживают за это тоже. Это же чужое место. Поэтому мы должны брать разрешение, спрашивать: вас не беспокоит, можно ли здесь помолиться или нет.
Когда у меня была практика с самого утра, мне приходилось во время нее молиться три раза. Я отпрашивался, напрямую говорил, что мне надо пойти помолиться. Сначала для моего куратора это было дико — она была хорошей женщиной, понимающей, но всё равно удивлялась. Некоторые ребята отпрашивались вроде как в уборную, быстро молились и возвращались, но мне было некомфортно врать.
Я заметил, хвала Всевышнему, что в Москве стало гораздо больше мест, где можно поесть халяльную еду. В этих же заведениях есть и молебные. То есть, если я гуляю и не рассчитал время для молитвы, я могу зайти в любое заведение, где халяль, и сделать это. Иногда нет проблем с тем, чтобы зайти в какой-то торговый центр в примерочную и там помолиться, коврик я всегда ношу с собой.
Было бы шикарно, если бы инфраструктуры было больше, и, я думаю, скоро она появится. Я вижу, как в соцсетях люди просят муфтия Москвы обратить на это внимание, чтобы люди не молились на улице. Иногда кому-то не нравится, что люди молятся на улице, но почему в Москве так происходит? Мало мест, где это можно сделать, мало мечетей. В Чечне или в республике Дагестан везде есть мечети.
В целом у меня проблем с практикой религии в Москве нет. Когда я поступал, я обещал Всевышнему, что хуже не станет и я продолжу молиться. Я доволен тем, что сдержал свое слово.
Кристина, 25 лет, ингушка, Санкт-Петербург
Я сама училась в Первом меде в Санкт Петербурге. Он очень большой — по сути как отдельное государство. Там было много мусульман: ингуши, чеченцы, ребята с Кавказа, из других уголков России. Мы знали, где можно совершать намаз, — были определенные точки, где обычно было свободно и почти никого не было. В этом плане всё было удобно.
Я жила в общежитии рядом с университетом. Поэтому я могла пойти домой, помолиться и вернуться. Мои друзья из группы или параллельных групп тоже приходили ко мне, мы молились и возвращались.
У нас было свое сообщество. Когда какие-то ребята поступали на первый курс, они почти всегда спрашивали, где можно молиться, есть ли какие-то свободные места. Им, естественно, подсказывали. Мы обычно молились в одном и том же месте. Конечно, если бы молебные комнаты были, это было бы очень хорошо, удобно — это мог бы быть просто какой-то закуток, где можно встать и помолиться. Это очень упростило бы жизнь многим людям.
Сейчас, на работе, у меня нет никаких сложностей с тем, чтобы практиковать религию. У меня в коллективе все молодые и относятся с пониманием. Например, когда идет месяц Рамадан и я держу пост, они не спрашивают меня каждый день о том, действительно ли мне мне нельзя есть. В прошлом году во время моего поста они даже не ели в той ординаторской, где в этот момент была я.
С халяльной едой раньше было сложнее. Когда я училась в университете, было очень сложно найти что-то халяльное. Первые года два мне всё это присылали из дома в огромных коробках. Сейчас очень много ресторанов, в том числе полностью халяльных. Очень много продуктов с соответствующей маркировкой.
Во время учебы у меня был скорее хороший опыт, понимающие одногруппники. Но, мне кажется, инфраструктуры всё равно еще не хватает. Хотелось бы, конечно, больше тех же самых мечетей в Питере. Насколько мне известно, сейчас их только две. Хотелось бы больше мест, куда можно просто зайти и помолиться в течение дня. Петербург — это не какой-то маленький городок, как условно где-нибудь в Ингушетии.