Уровень агрессии в сообществе можно измерить. Существуют количественные показатели, такие как Глобальный индекс мира (Global Peace Index) и Индекс внутреннего насилия (IVI) для определения и сравнения уровня насилия в разных странах. Судя по всему, мир сейчас переживает самый крупный всплеск агрессии со времен Второй мировой войны. «Это не просто всплеск — это структурный сдвиг. Сегодняшний мир гораздо более жестокий и гораздо более раздробленный, чем десять лет назад», — заявила в 2025 году Сири Аас Рустад, директор по исследованиям Института изучения проблем мира в Осло (PRIO). С тех пор, кажется, лучше не стало.
В некоторых странах успела сложиться культура низкой толерантности к насилию на уровне семьи и сообщества. Там неприемлемы драки в школе, физические наказания в семье, криминализировано домашнее насилие, развита психологическая помощь. Снижение или относительная стабильность уровня насилия в таких сообществах, несмотря на политические перипетии, — тоже глобальный тренд, по крайней мере он оставался таковым до последних лет.
Амбивалентны не только глобальные тренды уровня агрессии, но и отношение к ней в обществе. Толерантность к агрессии может быть одновременно и очень низкой, и крайне высокой в разных обстоятельствах. В США ребенок, который дерется в школе, имеет шанс получить диагноз «поведенческое расстройство» (conductive disorder) и медикаментозное лечение. При этом полицейский ICE чувствует себя вправе убить неудачно подвернувшегося под руку мирного согражданина. Другой пример: израильский Кнессет (парламент) принял закон о введении смертной казни за террористические убийства. Формулировки закона фактически подразумевают, что применять его предполагается главным образом к палестинцам. Скорее всего, закон не будет принят во всех инстанциях, но в широких общественных кругах он активно обсуждается. Сообщество может оплакивать жертв теракта и чтить их память, но не проявлять эмоциональной реакции на убийство нескольких тысяч мирных людей в других странах.
Та же амбивалентность — внутри нас. Многие ловят себя на сочетании злости и бесчувствия, жалости к жертвам и привычного цинизма. Часто приходится слышать: «Мы так привыкли слышать о насилии, что устали ужасаться». Эффект усиливается благодаря медиа и социальным сетям. Мы имеем дело с толерантностью к жестокости на всех уровнях — от Трампа до зрителя новостей.
Жестокость и бессилие имеют сходную природу. Это невозможность управиться со своей и чужой агрессией. Конкретная реакция — изолироваться, обратить агрессию на себя или на других — зависит от темперамента и опыта конкретной личности. Многие в этих условиях формулируют задачу так: как не расчеловечить других и остаться человеком самому?
Первый из распространенных подходов к решению этой задачи можно условно назвать терапевтическим. В его основе понимание насилия как травмы для всех участников: не только жертв, но и зрителей и тех, кто проявляет жестокость. Каждый из участников по-своему переживает свою беспомощность. Не обязательно это ПТСР — чаще тревога или хронический стресс. Всё это меняет эмоциональный фон, напрямую влияет на способность испытывать сочувствие и повышает вероятность поведения изоляции, самоагрессии и агрессии. Терапевтический подход предполагает и существование так называемых «психопатов», которые в силу опыта и нейрохимических особенностей мозга изначально не способны к состраданию и склонны к жестокости. Здесь с научным обоснованием всё не так просто.
Да, агрессивное поведение отчасти наследуется и также во многом обусловлено семейными факторами. Но вряд ли можно полностью объяснить поведение агрессоров только психопатией. Точно так же терапия детских психотравм или попытки научить агрессора «управлению гневом» не останавливает насилие в семье. Люди могут обладать предрасположенностью к насилию по генетическим причинам или из-за плохого опыта, но они с меньшей вероятностью будут поступать агрессивно, если знают, что в обществе это порицается.
Поэтому терапевтический подход имеет очевидные ограничения: он объясняет внутренние механизмы воспроизводства агрессии, ее «способ передачи от человека к человеку». Но сам уровень травматизации, распространенность этих механизмов, «иммунитет общества к агрессии» зависит от социальных переменных. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
В том числе за это терапевтический подход критикуют слева — например, израильская учёная Ева Иллуз в своей книге «Социология против психотерапии». Второй подход к определению причин агрессии: неравенство в ее распределении вызвано несправедливостью в обществе. Если уменьшать неравенство и бороться с социальным злом, меньше людей будут получать травмы, чувствовать бессилие, расти жестокими и делать жертвами других. Жестокость и бесчувствие — во многих случаях «естественная» реакция на ненормальные обстоятельства. Излишняя психологизация агрессии, как личной, так и общественной, ведет к отказу от борьбы и смещение фокуса внимания с необходимости изменений на поиски причины в себе. Невозможно вылечить травму, когда каждый день происходит ретравматизация.
Однако и социальный подход неполон: до конца непонятно, что яйцо, а что курица. С одной стороны, социальное зло плодит травмы. С другой — жестокость акторов насилия и защитное бесчувствие жертв и зрителей и есть то, что мешает бороться за общественные изменения.
Наконец, есть и третий подход — условно консервативный, и в последние годы он приобретает всё большую популярность среди интеллектуалов. Согласно этому подходу, новые нормы человечности и ненасильственного общения лицемерны и лживы: они лишь кратковременное отклонение от обычных людских практик. Консерваторы предлагают не патологизировать страдание и не называть его «травмой», так как оно неискоренимо. Война и потери, жестокость и бесчувствие, насилие и покорность, ненависть к чужакам — в природе человека.
Проблемы этого подхода также очевидны. Консерваторы любят рассуждать о биологической обусловленности агрессии, но исследования последних десятилетий подтверждают: социальный и психологический опыт меняет нейрохимию мозга. Кроме того, немалый вклад в уровень агрессии вносят также наблюдение и подражание. Агрессивные сообщества растят агрессивных взрослых, мягкие — мягких.
Но с некоторыми ограничениями и консервативный подход несет в себе зерно истины. „

Страдания — действительно часть жизни, и не всякий трудный опыт становится травмой. Существуют традиционные способы справляться с горем и бессилием, и есть формы, в которых «природная» агрессия может быть полезной.
Искоренить жестокость в земной жизни, вероятно, не получится. Нужна готовность дать отпор агрессору, приходящему, чтобы разрушить хорошие традиции «мягких» сообществ. Европейские страны сейчас на практике осознают эту часть истины, усиливая боеспособность своих армий.
Подведем черту. Каждый из трех подходов описывает феномен жестокости и бесчувствия со своей стороны и потому неполно. Но каждый из них предлагает работающие инструменты для того, чтобы справляться с агрессией и бессилием. Терапевтический подход поддерживает психические и психологические внутренние механизмы, укрепляя то, что в этой традиции называется «я», «самость». Социальный подход мотивирует помогать другим и бороться за улучшение условий жизни. Консервативный подход позволяет проживать страдание с помощью ритуалов и траура (но не кровной мести или «естественной» ненависти к чужакам), дает здоровое понимание того, что применение ответной силы иногда неизбежно.
Но главная особенность любого из подходов к агрессии и бессилию заключается в их конкретности и непосредственной привязке к ситуациям, в которых мы оказываемся. Как телефон с GPRS, человек пытается непрерывно определять сам себя в качестве такового. „

Практика бытия человеком и заключается в том, что я всё время пытаюсь понять, какое именно поведение прямо сейчас, в данной ситуации, будет наиболее человеческим. Как себя вести? Бить или нет в ответ? Что я сделаю с тем, кто обидел моего близкого? А если бьют незнакомца, пройти мимо или ввязаться?
Вопросы эти очень конкретные, и возможность отвечать на них сильно зависит от того, насколько близко мы находимся к краю той или иной воронки насилия. У тех, кто оказался в самом эпицентре агрессии, возможности ограничены: часто они находятся в экстремальном состоянии, теряют «я» или временно отказываются от него, мало способны к сочувствию. Можно называть это травмой, страданием или как-нибудь еще, но в таком состоянии действия человека в немалой степени определяются случайностью. Он может остаться в изоляции, может влиться в бесчувственную или агрессивную массу, которая перестала быть сообществом людей.
Помогать людям вылезать из воронки — работа той части общества, которую пока туда не затянуло. Если мы еще не там, то можем применять любой из подходов или все три сразу и за себя, и за того парня и помогать другим выходить из цикла жестокости и бесчувствия. Не стоит ждать здравого смысла от людей внутри агрессии. Они будут способны проявлять его позже, но не сейчас. Их внутренние механизмы бытия человеком заработают, если люди извне будут вытаскивать их, а не позволять затаскивать туда себя. Это в точности как с агрессией семейной. Нельзя осуждать жертву за то, что она превысила пределы необходимой самообороны, или за то, что она годами не может уйти от абьюзера. Мы не знаем, каково им внутри. Мы можем только пытаться протянуть руку.

Уровень агрессии в сообществе можно измерить. Существуют количественные показатели, такие как Глобальный индекс мира (Global Peace Index) и Индекс внутреннего насилия (IVI) для определения и сравнения уровня насилия в разных странах. Судя по всему, мир сейчас переживает самый крупный всплеск агрессии со времен Второй мировой войны. «Это не просто всплеск — это структурный сдвиг. Сегодняшний мир гораздо более жестокий и гораздо более раздробленный, чем десять лет назад», — заявила в 2025 году Сири Аас Рустад, директор по исследованиям Института изучения проблем мира в Осло (PRIO). С тех пор, кажется, лучше не стало.
В некоторых странах успела сложиться культура низкой толерантности к насилию на уровне семьи и сообщества. Там неприемлемы драки в школе, физические наказания в семье, криминализировано домашнее насилие, развита психологическая помощь. Снижение или относительная стабильность уровня насилия в таких сообществах, несмотря на политические перипетии, — тоже глобальный тренд, по крайней мере он оставался таковым до последних лет.
Амбивалентны не только глобальные тренды уровня агрессии, но и отношение к ней в обществе. Толерантность к агрессии может быть одновременно и очень низкой, и крайне высокой в разных обстоятельствах. В США ребенок, который дерется в школе, имеет шанс получить диагноз «поведенческое расстройство» (conductive disorder) и медикаментозное лечение. При этом полицейский ICE чувствует себя вправе убить неудачно подвернувшегося под руку мирного согражданина. Другой пример: израильский Кнессет (парламент) принял закон о введении смертной казни за террористические убийства. Формулировки закона фактически подразумевают, что применять его предполагается главным образом к палестинцам. Скорее всего, закон не будет принят во всех инстанциях, но в широких общественных кругах он активно обсуждается. Сообщество может оплакивать жертв теракта и чтить их память, но не проявлять эмоциональной реакции на убийство нескольких тысяч мирных людей в других странах.
Та же амбивалентность — внутри нас. Многие ловят себя на сочетании злости и бесчувствия, жалости к жертвам и привычного цинизма. Часто приходится слышать: «Мы так привыкли слышать о насилии, что устали ужасаться». Эффект усиливается благодаря медиа и социальным сетям. Мы имеем дело с толерантностью к жестокости на всех уровнях — от Трампа до зрителя новостей.
Жестокость и бессилие имеют сходную природу. Это невозможность управиться со своей и чужой агрессией. Конкретная реакция — изолироваться, обратить агрессию на себя или на других — зависит от темперамента и опыта конкретной личности. Многие в этих условиях формулируют задачу так: как не расчеловечить других и остаться человеком самому?
Первый из распространенных подходов к решению этой задачи можно условно назвать терапевтическим. В его основе понимание насилия как травмы для всех участников: не только жертв, но и зрителей и тех, кто проявляет жестокость. Каждый из участников по-своему переживает свою беспомощность. Не обязательно это ПТСР — чаще тревога или хронический стресс. Всё это меняет эмоциональный фон, напрямую влияет на способность испытывать сочувствие и повышает вероятность поведения изоляции, самоагрессии и агрессии. Терапевтический подход предполагает и существование так называемых «психопатов», которые в силу опыта и нейрохимических особенностей мозга изначально не способны к состраданию и склонны к жестокости. Здесь с научным обоснованием всё не так просто.
Да, агрессивное поведение отчасти наследуется и также во многом обусловлено семейными факторами. Но вряд ли можно полностью объяснить поведение агрессоров только психопатией. Точно так же терапия детских психотравм или попытки научить агрессора «управлению гневом» не останавливает насилие в семье. Люди могут обладать предрасположенностью к насилию по генетическим причинам или из-за плохого опыта, но они с меньшей вероятностью будут поступать агрессивно, если знают, что в обществе это порицается.
Поэтому терапевтический подход имеет очевидные ограничения: он объясняет внутренние механизмы воспроизводства агрессии, ее «способ передачи от человека к человеку». Но сам уровень травматизации, распространенность этих механизмов, «иммунитет общества к агрессии» зависит от социальных переменных. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
В том числе за это терапевтический подход критикуют слева — например, израильская учёная Ева Иллуз в своей книге «Социология против психотерапии». Второй подход к определению причин агрессии: неравенство в ее распределении вызвано несправедливостью в обществе. Если уменьшать неравенство и бороться с социальным злом, меньше людей будут получать травмы, чувствовать бессилие, расти жестокими и делать жертвами других. Жестокость и бесчувствие — во многих случаях «естественная» реакция на ненормальные обстоятельства. Излишняя психологизация агрессии, как личной, так и общественной, ведет к отказу от борьбы и смещение фокуса внимания с необходимости изменений на поиски причины в себе. Невозможно вылечить травму, когда каждый день происходит ретравматизация.
Однако и социальный подход неполон: до конца непонятно, что яйцо, а что курица. С одной стороны, социальное зло плодит травмы. С другой — жестокость акторов насилия и защитное бесчувствие жертв и зрителей и есть то, что мешает бороться за общественные изменения.
Наконец, есть и третий подход — условно консервативный, и в последние годы он приобретает всё большую популярность среди интеллектуалов. Согласно этому подходу, новые нормы человечности и ненасильственного общения лицемерны и лживы: они лишь кратковременное отклонение от обычных людских практик. Консерваторы предлагают не патологизировать страдание и не называть его «травмой», так как оно неискоренимо. Война и потери, жестокость и бесчувствие, насилие и покорность, ненависть к чужакам — в природе человека.
Проблемы этого подхода также очевидны. Консерваторы любят рассуждать о биологической обусловленности агрессии, но исследования последних десятилетий подтверждают: социальный и психологический опыт меняет нейрохимию мозга. Кроме того, немалый вклад в уровень агрессии вносят также наблюдение и подражание. Агрессивные сообщества растят агрессивных взрослых, мягкие — мягких.
Но с некоторыми ограничениями и консервативный подход несет в себе зерно истины. „
Страдания — действительно часть жизни, и не всякий трудный опыт становится травмой. Существуют традиционные способы справляться с горем и бессилием, и есть формы, в которых «природная» агрессия может быть полезной.
Искоренить жестокость в земной жизни, вероятно, не получится. Нужна готовность дать отпор агрессору, приходящему, чтобы разрушить хорошие традиции «мягких» сообществ. Европейские страны сейчас на практике осознают эту часть истины, усиливая боеспособность своих армий.
Подведем черту. Каждый из трех подходов описывает феномен жестокости и бесчувствия со своей стороны и потому неполно. Но каждый из них предлагает работающие инструменты для того, чтобы справляться с агрессией и бессилием. Терапевтический подход поддерживает психические и психологические внутренние механизмы, укрепляя то, что в этой традиции называется «я», «самость». Социальный подход мотивирует помогать другим и бороться за улучшение условий жизни. Консервативный подход позволяет проживать страдание с помощью ритуалов и траура (но не кровной мести или «естественной» ненависти к чужакам), дает здоровое понимание того, что применение ответной силы иногда неизбежно.
Но главная особенность любого из подходов к агрессии и бессилию заключается в их конкретности и непосредственной привязке к ситуациям, в которых мы оказываемся. Как телефон с GPRS, человек пытается непрерывно определять сам себя в качестве такового. „
Практика бытия человеком и заключается в том, что я всё время пытаюсь понять, какое именно поведение прямо сейчас, в данной ситуации, будет наиболее человеческим. Как себя вести? Бить или нет в ответ? Что я сделаю с тем, кто обидел моего близкого? А если бьют незнакомца, пройти мимо или ввязаться?
Вопросы эти очень конкретные, и возможность отвечать на них сильно зависит от того, насколько близко мы находимся к краю той или иной воронки насилия. У тех, кто оказался в самом эпицентре агрессии, возможности ограничены: часто они находятся в экстремальном состоянии, теряют «я» или временно отказываются от него, мало способны к сочувствию. Можно называть это травмой, страданием или как-нибудь еще, но в таком состоянии действия человека в немалой степени определяются случайностью. Он может остаться в изоляции, может влиться в бесчувственную или агрессивную массу, которая перестала быть сообществом людей.
Помогать людям вылезать из воронки — работа той части общества, которую пока туда не затянуло. Если мы еще не там, то можем применять любой из подходов или все три сразу и за себя, и за того парня и помогать другим выходить из цикла жестокости и бесчувствия. Не стоит ждать здравого смысла от людей внутри агрессии. Они будут способны проявлять его позже, но не сейчас. Их внутренние механизмы бытия человеком заработают, если люди извне будут вытаскивать их, а не позволять затаскивать туда себя. Это в точности как с агрессией семейной. Нельзя осуждать жертву за то, что она превысила пределы необходимой самообороны, или за то, что она годами не может уйти от абьюзера. Мы не знаем, каково им внутри. Мы можем только пытаться протянуть руку.

Власть явно не справляется ни с войной, ни с воспитанием патриотизма. При этом немалое количество россиян не только либеральных, но и консервативных взглядов переживают за то, что Путин делает с Россией. Так может быть, если либеральная оппозиция в 2026 году слаба, стоит рассчитывать на сопротивление правых патриотов?
Когда-то эту часть населения пытался представлять Алексей Навальный. Позже он отдрейфовал в либеральную сторону, но всегда повторял, что в стране обязательно должна быть партия, которая давала бы голос «национал-демократам» (скорее в общественном, а не в этническом смысле).
Путинизм с самого начала охотно использовал правую, в том числе националистическую повестку, а к 2020-м годам довел ее пропаганду до абсурда. При всем размахе проводимой идеологической работы власть, однако, с поставленной задачей очевидным образом не справляется. На это ей указывают даже самые преданные ее сторонники, вроде Прилепина и Ольшанского: зет-литература уныла, к зет-политике граждане равнодушны, и даже сама война теряет популярность и проваливается в прокате.
Еще активнее критикуют власть военкоры. Негодование по поводу нехватки боеприпасов, лжи командования, отключения Старлинка и блокировок Telegram заставляет балансировать между лояльностью и привлекательной ролью правдорубов. Всё время где-то рядом опасный намек на предательство армии властью. Опасность вполне реальная: несмотря на идеологическую близость, правый фланг регулярно терпит от власти, получая уголовные и административные дела.
Итак, война буксует, военкоры недовольны, правые подвергаются репрессиям. Вернемся к поставленному вопросу. „
Может ли быть такое, что именно националистические силы под лозунгом «за Отечество против царя» станут освободителями первого от второго?
Для начала попробуем отвлечься от российских реалий. Есть армия, которую «предают», множество вооруженных людей, среди которых постепенно растет «праведный гнев» на коррумпированную верхушку. Предположим, что находятся и храбрые люди чином повыше, готовые эти настроения поддержать и возглавить.
Тут вспоминается операция «Валькирия». В гитлеровской Германии националисты были одной из важных политических сил сопротивления. Именно они организовали заговор 20 июля и устроили покушение на Гитлера. Правые патриоты были проблемой для фашизма не только по причине того, что многие из консерваторов сохраняли высокие посты, но и потому, что за ними стояла опасная для рейха идеология: более последовательная, искренняя и менее отвратительная, чем у Гитлера, любовь к Германии. Против фюрера (с его массовыми убийствами) и за Отечество, как раз таки.
Но, глядя на эту историю поближе, мы видим важную подробность. Как пишет Себастьян Хаффнер в своей книге «Некто Гитлер: политика преступления», «список казненных заговорщиков 20 июля напоминает выдержку из Готского альманаха» (фон Мольтке, фон Шуленбург, граф фон Штауффенберг и т. д.) То есть это были не просто военные и не просто оппозиция справа, но аристократы, со своими, пусть анахроническими представлениями о личной ответственности за судьбу страны. Они наследовали не только консерваторам XIX века, носителям романтической национальной идеи, но и независимой знати, над которой не было никакой верховной власти и которая сама изобретала свое политическое бытие.
Современные русские националисты не имеют подобного бэкграунда. Идеология — это ведь не только мысли, идеи. Это то, чем живешь, из чего вырос, это твоя прошивка. Консерватор старого образца «врос в почву», он тесно связан со своим народом, или религией, или территорией. На этом, а не на страхе перед чужаками и не на раболепстве перед первым лицом, держатся его достоинство и независимость.
В отличие от Европы, в России независимых консерваторов никогда не было. Исторически не существовало экономической и идейной базы для национализма отдельно от государства. Любое «за Отечество» испокон веков было равно «за царя». Таковы и предреволюционные черносотенцы, при всей скандальности их лидера Пуришкевича, и монархическая часть Белого движения. Если же представители аристократии становились в оппозицию монарху, они обычно придерживались либеральных, частично прозападных позиций (Дмитрий Голицын, пытавшийся ограничить власть императрицы с помощью «кондиций» в 1730 году, декабристы в 1824-м).
Русский националист, даже когда он недоволен властью, не может выйти из этого исторически предопределенного коридора. Ему просто не на чем основывать свою программу, кроме «святой Руси и монарха». Не поможет и церковь: она тоже давным-давно лишилась своей независимости. „
Получается, что никакой реалистичной традиционалистской модели России не существует без лояльности царю. Возможно, и трансформация Навального произошла потому, что в какой-то момент он это понял.
Русские националисты и традиционалисты на данный момент — реконструкторы несуществующего прошлого. Они обречены на эклектичные ролевые игры, в которых перемешаны лимоновский то ли левый, то ли правый кэмп, ряженое «родноверие», мужское государство и разнообразные исторические стилизации, от чучхе до немецкого национал-социализма. Даже такая заметная сила, как НБП, — по сути не партия, а «субкультурное комьюнити» с размытой идеологией.
Да и путинские проблемы с идеологией имеют те же корни. Как только скучные лоялисты и бюрократы пытаются придумать, как им стать интереснее и популярнее, они точно так же начинают выглядеть экзотическими маргиналами. Идеи Дугина, Караганова и прочих сатанистов, конечно, опаснее (у этих реконструкторов бомба настоящая, не картонная), но ведь не менее бредовые и эклектичные, чем у Мурза и Гиркина.
Ну а если кто-нибудь искренний слишком настаивает на том, что Родину он любит, а Путина — нет, тут же «происходит чудовищная ошибка»: патриота сажают или с ним что-нибудь случается. Плохо кончают и циники, если пытаются играть на патриотическом поле («Шойгу! Герасимов! Где боеприпасы?») и приобретают реальное влияние. Монополия работает плохо, но конкурентов устраняет эффективно. Так что чемоданчика с бомбой мы не дождемся — разве что табакерки, и то не факт.

Первое, что удивляет в некоторых реакциях на историю Эпштейна, — дремучие мифы, как будто напрямую взятые из форумов маносферы (общее название движений за маскулинность и мизогинию).
Виктор Шендерович: «Поразительное, в самом деле, открытие: мужчины, вне зависимости от политической ориентации, регулярно хотят секса, причем, как назло, предпочитают молодых». «Перестанем валить в одну грязную кучу, вместе с преступлением, саму человеческую природу».
Миф номер один: секс для мужчины — насущная потребность, как вода, еда или сон. В реальности это не так. Критерий простой: что будет, если потребность не удовлетворена? Если не есть, не пить или не спать, наступает каскад физиологических изменений, ведущий к смерти. Без секса жить можно. Физический дискомфорт этого рода легко снять онанизмом.
Далее. Виктор Шендерович: «Проститутка, берущая деньгами, — самый простой и честный вариант конвертации мужского сексуального интереса (оттого, кстати, и самый популярный)». Юлия Латынина: «...толпы малолеток, которые стоят в очередь, чтобы запрыгнуть богатому мужику в штаны». „
Миф номер два: сексуальная работа — такая же, как и другие. Доказано множеством исследований, что это не так: проституция травмирует любую женщину, вовлеченную в это занятие.
Так что же, дело в дремучем консерватизме и менсплейнинге? Если бы это было так, авторы возмущенных постов сильнее всего налегали бы на то, что девушки «сами виноваты». Напротив, чем больше читаешь их посты, тем яснее, что больное место не там. Возмущающихся обнародованием файлов волнуют совсем не женщины, не их страдания или предполагаемые корыстные мотивы. То, что беспокоит их сильнее всего, — неприкосновенность частной жизни. Они ассоциируют себя с посетителями острова, которые спали со взрослыми девушками по (как им кажется) обоюдному согласию, и представляют, как мир полощет их грязное белье, обличая их в чем-то таком, что им самим казалось невинной шалостью.
Шендерович: «Те из гостей острова, кто не практиковал ни педофилию, ни насилие, выволочены теперь на свет божий вместе с преступниками, и мы имеем дело с массовым вторжением в частную жизнь». Он использует фразы вроде: «война с либидо», «ханжество», «новая этика» и сравнение происходящего с «советскими парткомами» и «глобальной Шурочкой из бухгалтерии».
Насчет «гостей острова» Шендерович, конечно, не прав. Как правильно замечает Анна Наринская, общий контекст происходящего настолько чудовищен (секс с несовершеннолетними, секс по принуждению и торговля людьми), что попытки оправдывать тех, кто там «просто развлекался с девушками, а преступлений не совершал», вызывают удивление. Вряд ли кто-либо из «гостей острова» просил девушек, с которыми имел дело, показать паспорт. И уж точно никто из них не мог быть уверен в том, что они вовлечены в происходящее добровольно.
Многие общались с Эпштейном и после того, как он был впервые обвинен и признан виновным в склонении несовершеннолетних к проституции в 2008 году. Кроме того, дело не сводится к сексу: речь о сообществе коррупционеров, повязанных своими преступлениями.
В рассуждении Шендеровича есть крупица здравого смысла. Минюст США обнародовал не только преступную часть переписки Эпштейна, но и те письма, в которых ничего особенного не обсуждается, в том числе письма начала двухтысячных. Нарушение неприкосновенности частной переписки — дело серьезное, тут и до исков к Минюсту недалеко.
Можно понять и интеллектуала Эткинда, который в своем посте сталкивает перегибы cancel culture американской элиты, которая «десятилетиями доставала нас все более нереальными, все более пуританскими стандартами поведения» и нынешний «омерзительный сексуальный скандал». Левые требования к культуре согласия кажутся Эткинду чудовищным ханжеством на фоне того, что «никто из этих нынешних подонков никак не пострадал: не лишился своих миллиардов, карьеры, власти, свободы». Кстати, напоминает он, студентки-то, в отличие от жертв Эпштейна, по определению совершеннолетние.
Иными словами: и эти люди запрещают нам ковырять в носу!
Латынина, Шендерович и Эткинд возмущаются разным и по-разному. Но все они уделяют больше внимания неправомерному вмешательству общества в частную жизнь, чем самой сути преступлений. Кажется, что глобальное партсобрание (нарушение Минюстом тайны частной переписки или перегибы общественной дискуссии) волнует их настолько же или даже сильнее, чем политики, насилующие детей.
Суть их боли: им хотелось бы, чтобы этика оставалась предметом исключительно частной жизни.
Такая точка зрения возможна в том случае, если мы не признаем связи между этикой и политикой, общественной жизнью. Похоже, именно это и роднит столь разных авторов. Каждый из них по своим причинам понимает политику как нечто внешнее по отношению к человеку, то, чем можно «заниматься». В этой логике можно отдельно практиковать этику, а отдельно политику.
Между тем ходить или не ходить к проституткам – это политическое решение; иметь или не иметь дело с Эпштейном — еще более политическое. Политика в деле Эпштейна, говоря химически, не перемешана с сексом, а вступила с ним в реакцию соединения. Когда ты делаешь «свое личное дело», одновременно получается политика, даже если ее никто не видит. Совместное потребление проституированных женщин и насилие над малолетками — сильное политическое заявление. И хорошо бы не оставлять эту политику тайной.
Почему это так не нравится нашим деятелям? Потому что для них политика и общество ощущаются как угроза. Недаром столько хлестких злых определений («глобальная Шурочка», «партсобрание»). Я свободный человек, делаю что хочу и перед обществом не обязан отчитываться.
Но если вы не даете отчета обществу, вы остаетесь вне политики. Как это называлось в Древней Греции, вы идиот.
Я думаю, что не только у Латыниной и Шендеровича, но и у всех, кто рос в СССР или России девяностых, есть эта проблема: мы состоим из отдельных кусочков. Здесь у меня мораль, а здесь публичный образ, а там вообще был не я, а какой-то несмышленый юнец. „
Поэтому и вызывает протест необходимость взять ответственность не то что за общественные, но и за собственные решения. Они не ощущаются ни как решения, ни как собственные.
Вот Марку Фейгину, попавшему в ПАСЕ, ставят на вид, что он в девяностые рассказывал о своем участии в осаде Сараево в войсках Ратко Младича, организатора геноцида в Сребренице. Насколько активно участвовал, неизвестно, но факт, что в те времена ему это не казалось чем-то плохим, а сейчас хвастаться уже не хочется. И вот он говорит: «...Очень сумбурное было время. Не то чтобы мне хотелось воевать, но так сложились обстоятельства».
Этические требования ощущаются для нас как угроза, а не как внутренняя потребность. Политика и этика сверху, а человек маленький и прячется от них, как воробышек: он мал, его все гонят, он никому не может навредить, ему все простительно, он ничего не должен, потому что ничего не может. Это самоощущение делает нас по определению плохими политиками, а в перспективе — людьми, воспроизводящими худшие практики тех, с кем мы боремся.
Мне вспоминается конспект Лиссабонской конференции по культуре 1988 года. Западные участники задают русскоязычным вопросы о колониализме, а те просто не понимают, чего от них вдруг хотят. Их самоощущение: мы жертвы тоталитаризма, едва выбрались глотнуть воздуха, а тут нам напоминают о каких-то не очень важных советских танках в Восточной Европе. За что?!
Однажды меня позвали на дискуссию «Политика и культура во время войны». Вместо речей я предложила всем присутствующим, включая себя, две минутки молча поразмышлять над этой темой, а потом поделиться: насколько размышление удалось и какие случайные мысли в него вклинивались.
Когда две минуты прошли, один из слушателей поспешил возмутиться: «Я чувствовал себя как в пионерском лагере во время сончаса! Вы хотите навязать мне чувство вины? По какому праву?!» Но я не говорила и не думала о вине. Он сам создал внутри себя этот контекст и ощутил себя обвиняемым невинным ребенком. Политика делается внутри, а не снаружи.
Хороший политик не боится ни чужой ответственности, ни собственной открытости. Вилли Брандт не служил в вермахте, а боролся с нацистами. Но когда стал канцлером Германии, преклонил колени перед Варшавским гетто, хотя был не обязан.
«Мы не должны, не собираюсь отчитываться», — эти слова описывают важнейшее и неотъемлемое право частного человека на частную жизнь. Но политика начинается там, где я пытаюсь все-таки дать отчет — пусть для начала не обществу, а самому себе. Может быть, это не так уж и страшно.