В украинской армии незаметно для внешнего взгляда происходит смена поколений: все больше офицерских позиций занимают относительно молодые люди, которые пришли в армию простыми солдатами после 2014 года, часто — получив до этого высшее образование на «гражданке» и выбрав военную службу в качестве второй карьеры. Чтобы присмотреться к этим людям внимательнее и узнать, чем они живут и как думают о войне и своей роли в ней, спецкор «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился на боевые позиции украинской армии под Краматорском — и встретился и обстоятельно поговорил с майором Федором Никитиным, командиром батальона 56-й отдельной мотопехотной Мариупольской бригады с позывным «Дельфин».
«Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать»
В мою последнюю поездку в Краматорск мне пообещали встречу с комбатом бригады, воюющей на фронте, — однако я ожидал, что она случится в городе. Оказалось иначе. Мы с пресс-офицером сели в обычное такси, выехали на окраину обычного поселка, высадились под фонарем на конечной какого-то автобуса — после чего я услышал, что придется включить в телефоне режим «в полете» и пройтись.
И мы пошли — благо в тот день случились небольшие заморозки, и обильная густая грязь в поле покрылась твердой коркой. Брели мы около часа, пока не достигли полосы посадок: деревья вокруг были забросаны противодроновыми сетками, ограничивающими своеобразные туннели. Потом откуда-то сбоку появился внимательный солдат, выслушал, кто мы, откуда и к кому, — и открыл под нашими ногами неприметный люк вниз.
Увидеть целый подземный городок с обшитыми деревом полами, стенами и потолками я был не готов. В этом большом грязном поле в степи трудно держать армейскую чистоту: полы у входа покрывала тонкая жирная грязь, но стены кое-где сияли белизной — как мне пояснили, недавно восстанавливали один переход после того как поблизости приземлилась КАБ (корректируемая авиационная бомба).
В этом городке выстроена целая инфраструктура: спальни, комнаты связи, коридоры, где-то слева пахло настоящей столовой. На одном из поворотов мы нарвались на плакат с большим количеством черепов и надписью: «…А Я СУКА КАЗАВ…» («А я, сука, говорил…»).
За годы войны возникла новая плеяда командиров ВСУ. В последней поездке к фронту я встречал только таких: семеро офицеров, все в возрасте 35–38 лет, все с гражданским высшим образованием, все начинали простыми солдатами в 2014–15 годах. Их звания — от старшего лейтенанта до подполковника: разница обусловлена временем, когда человек пошел на офицерские курсы, и длительностью перерывов на мирную жизнь.
Бывшие добровольцы с гражданским образованием, не нюхавшие классического военного училища, — новая офицерская элита ВСУ:
война сама понемногу отсеивает тех, кто не справляется с современными реалиями боевых действий, людей с опытом советской армии в среднем звене уже практически не осталось. И эти умные, опытные, успевшие повоевать простыми солдатами в окопах с автоматом мужчины относятся ко всем разговорам о перемириях или гипотетическом прекращении войны философски. В основном они мыслят категориями службы в боевых частях до пенсии — долгая война фактически превратилась для них в профессию.
Один из таких людей — Саша: прошел срочную службу в 2009 году, в 2014-м пошел воевать, демобилизовался, пару лет поработал на стройке в Польше, получив, по его словам, бесценный организаторский опыт, потом вернулся в ВСУ, а теперь служит на позиции заместителя командира батальона, который держит в полосе своей бригады участок обороны на окраине Константиновки. Саша объясняет мне нюансы снабжения в эпоху новых военных технологий: доставлять бойцам в обороне припасы куда сложнее, чем россиянам обеспечивать своих атакующих. Позиция жива, пока себя не проявила: пока боец не начал стрелять, не вышел за едой, водой или боеприпасами, пока не натоптал вокруг себя дорожку в снегу или в грязи, пока над ним не завис грузовой дрон. А на любую обнаруженную позицию тут же летят дроны, снаряды и авиационные бомбы.
«Один НРК [наземный роботизированный комплекс] завозит на одну позицию 70–80 килограммов груза, это мизер, просто чтобы люди могли на плаву держаться, — объясняет Саша. — А по воздуху квадроптерами, гексоптерами не навозишься. Во-первых, дешевле и экономически выгоднее использовать те же Heavy Shot (одни из самых популярных украинских дронов-бомбардировщиков. — Прим. ред.), чтобы нанести удар по противнику или сделать разведывательный вылет, чем для обеспечения потребности своей позиции. Во-вторых, всего не перевезешь, особенно топливо не скинешь с воздуха так, чтоб оно не разбилось, как бы ты его ни паковал».
По словам Саши, россияне о таких вещах просто не думают: атакуют малыми пехотными группами, часто бойцы выдвигаются на позиции с минимум всего — автомат, пара рожков, пара гранат, минимум еды и воды. «Всем им втирают, что зайдешь на позицию, а там все есть, — объясняет мне офицер. — Потом им сбрасывают там [дронами] что-то минимально. Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать. А им параллельно! Они их толкают, толкают, толкают туда, где наши старые позиции, где стояли наши люди, — там всегда можно что-то найти поесть. У них там в наступлении печально с едой, очень печально».
Впрочем, Саша — не главный мой собеседник. В конце концов мы приходим в подземное помещение: видимо, зал для совещаний, хотя точное назначение подземных пространств мне никто не комментирует. Напоследок позволяют сфотографировать в коридоре, рассказывают, что над нами — шесть метров земли, и сообщают, что на разговор с хозяином у нас не больше 20 минут. Майор Федор Никитин с позывным «Дельфин» оказывается улыбчивым спокойным мужчиной с очень быстрой речью; мы говорим вдвое дольше. Это большая неосторожность с моей стороны — пресс-офицер страховался от возвращения в полной темноте.
«По общей логике противника вижу, что повоюем»
— Расскажите, где мы сейчас находимся.
— Четыре с половиной месяца строили этот командный пункт, но еще не закончили: нужно соединить пару соседних [комплексов]. Строили сами, лопатами и еще маленькими тракторами Caterpillar — эту локацию, пока была такая возможность, как раз с помощью тракторов рыли.
— Что напротив нас?
— Марково, Новомарково, Часов Яр, дорога Славянск — Бахмут… Если брать не логистические пути, а расстояние напрямик, до врага будет меньше девяти километров.
— Получается, если учесть, сколько от окраины города мы к вам шли, противник уже может накрывать Краматорск реактивными системами залпового огня?
— Да, вчера был залп кассетных ракет на Васильевку(один из пригородных поселков Краматорска). FPV-дроны в Краматорске уже обыденность, КАБы, такое ощущение, вообще очередями пускают. Очень мощно работают — ты просто не успеваешь мониторить все пуски во всех этих программах, просто смотришь — летит! Работают по-военному: слева направо, справа налево, один самолет выпускает два КАБа. Распределение целей в районе Краматорск — Дружковка очень грамотное, потому что взлетает два самолета, но делают такой интересный маневр, что выглядит [на радаре] эта пара, как один. Вчера, например, на протяжении одного часа было до 12 КАБов — это очень быстро и много. Бьют примерно в одну точку, пытаются выбить логистические маршруты, идет хаотично, но в кого-то всегда попадешь. Где нет нашей артиллерии, туда уже не бьют: понятно, имеют агентуру. Я такого формата огневого воздействия не видел с начала войны. Что будет дальше — думаю, только станут наращивать.
— Долго вы все это копали?
— С июля прошлого. Копали, переделывали, готовили. Уже можно говорить, где тогда был наш старый командный пункт — на Федоровке, потом мы переместились в другое место — тут еще было не достроено. Потом, когда уже можно было переместиться, то логистические пути оказались уже перекрыты FPV-дронами, «ждунами» (так называют новую разновидность FPV-дронов, которые доставляются дронами-матками к дорогам и ждут на обочинах целей. — Прим. ред.)…
Я прямо полюбил сейчас дождь, ветер, плохую погоду — она теперь хорошая [потому что дронам летать тяжелее]!
— Давно вы в Краматорске?
— Давненько. Я говорил с отцом, он у меня военный, всегда в силах специального назначения служил. И у меня поначалу были диверсионно-штурмовые группы, разведка, штурмовые войска. А вот теперь вдруг пехота. И батя мне говорит: «Все, конечная!» И я думаю, что Донбасс для нас конечная.
До 2024 года я здесь проездом постоянно бывал. В начале полномасштабного вторжения мы тут разгружались: тогда можно было пользоваться железной дорогой, и мы из Краматорска двинулись защищать другие населенные пункты. А сейчас вот, возможно, придется повоевать. Хоть и не хочется — все же на нашем направлении мы их к городу не пускаем, держим на Часов Яре и по населенным пунктам вдоль дороги на Бахмут. Но по общей логике противника вижу, что повоюем.
«Чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: “Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!”»
— Вы откуда сами?
— Из Ривне, а родился еще в Советском Союзе, в Воронеже — сейчас пока еще это Россия. Практически не помню этого, до двух лет там жил. Родители у меня были военнослужащие, сейчас можно об этом уже говорить — мама служила в спецсвязи, отец тогда в ПВО, потом уже в нашем 8-м полку спецназа. С детства всё время слышал одну фразу папы: «Учись, а то попадешь в армию!» Я попал в армию и тут же понял, какое продолжение у фразы папы: «Там дураков и так хватает, нужны умные!»
Попал я в разведбат, он был очень интересный, он и сейчас есть, воюет, но тогда, помню, наш комбат говорил: «В армии я разведчик, а по жизни — разбойник!» Отец мне советовал тогда, чтоб был поспокойнее — «а то попадешь в тюрьму». Сам разведбат при этом размещался в бывшей зоне для малолеток. „
Чего же мне теперь бояться? В разведбате был, в зоне жил, зеками в батальоне «Шквал» командовал, теперь вот пехота.
— Расскажите про «Шквал».
— У меня был один из первых таких батальонов, отдельный штурмовой, мы подчинялись непосредственно пану Сырскому, входили созданную структуру стабилизационных войск (сеть штурмовых полков, которые использовали на находившихся под угрозой направлениях для стабилизации линии фронта. — Прим. ред.). Нас применяли — отдельными боевыми группами — одновременно и в Часов Яре, и в Торецке, и в харьковской кампании, и в Судже. Командный пункт был фактически передвижным, находился в транспортном средстве: «Старлинк», ноутбук, две радейки… Пока ты находишься в одном месте, мониторишь другую локацию подразделения. Сейчас полегче: стоишь на месте, в обороне, направление одно, задача одна.
— Как воюют бывшие заключенные?
— У меня был первый такой батальон — и это люди, которые вышли в первую очередь не за свободой (сейчас, возможно, таких больше), а именно воевать! У всех же есть семьи, родичи, а сейчас у нас, наверное, в 90% украинских семей есть или погибшие, или раненые, или кто-то, кто участвует в войне… Так что первые четыре месяца все были исключительно мотивированы — многие из них теперь двухсотые или пропали без вести: их просто максимально продолжительно использовали в боях.
Когда меня уже в пехоту перевели, я следил за своими, как они там. Мотивация у них была шикарная, работу они делали шикарно. И подготовка была соответствующая: их готовили инструкторы полка «Азов» вместе с бойцами [элитного штурмового батальона] «Волков Да Винчи» и Третьей штурмовой бригады.
Морально-психологически их хорошо встретили и хорошо держали. Этот мой бывший батальон существует и сейчас: их зачетный год закончился, они перестали быть специализированным батальоном, просто вошли в штурмовые войска с сохранением своего имени — «Шквал».
— А контракты у них какие были? С точки зрения денег и остального — такие же, как у всех?
— Контракты у них особенные — на год, а потом с них все снимается, выходят по УДО. То есть вот мой, например, когда заканчивается, то тут же автоматически продолжается, если военное положение действует. А в их контракте записано, что решение о продлении принимают они: у тебя контракт закончился, теперь ты вольный военнообязанный, можешь принять решение о продлении. А денежное обеспечение — как у всех, я сам поначалу этого требовал, хотя потом в некоторых моментах немного жалел, что они получились такими равноправными военнослужащими.
Наводить порядок в батальоне оказалось сложно — чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: «Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!»
Я повторяю, они очень хорошо работали. Уже потом, на третьей роте я видел, что наша система наказаний начала сбоить, и среди бойцов стали появляться те, кто хвастался, что освободился через какие-то преференции, вышел на войну на свободу. С такими случаются и плен, и самовольное оставление части.
«Когда погиб брат, пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать»
— Сколько вам сейчас?
— 36. И воюю я с 2014 года. Сегодня буквально общался с коллегой, он на пороге важных перемен — думает менять жизнь сержанта на офицерскую, спрашивал моего совета. А что я ему могу посоветовать — я всю жизнь, можно сказать, в армии, нашел с кем советоваться!
— А вы помните, каким гражданским были, до призыва?
— Конечно! Я работал инкассатором в Национальном банке и диджеем. Совсем другая, прекрасная жизнь — и было мне 24 года тогда…
А потом у меня произошли очень короткие периоды гражданской жизни. В 2015 году после ранения поучаствовал в выборах и недолго побыл депутатом местного совета. Но потом мой командир 130-го разведбата позвонил мне и сказал: «Чего ты там херней занимаешься? Что с ногой? Возвращайся! Ты мне нужен», — и я вернулся. Разведка — это не род войск, это состояние жизни. Еще во время срочной службы, когда никакой войны не было, я услышал фразу: «В разведку попасть легко, выйти невозможно, а иногда ты и сам не захочешь выходить».
— Вы сами когда стали офицером?
— Еще во времена АТО, в 2019 году. Высшее образование, срочная служба, прошел офицерские курсы в городе-герое Одессе. Потом немного притормозил службу — я с 2014-го на войне, у меня трое детей уже было: младшему десять, он родился, я уже воевал. Увидел его и покрестил через год. Серьезно задумался тогда о жизни.
В 2019-м я сменил разведывательный батальон на чуть более спокойное место, а в 2021-м, в конце года, и вовсе уволился. Решил, что пора с армией заканчивать, война тогда, в принципе, стояла на паузе, после коронавируса все были как-то так настроены…
А в 2022 году всё случилось вот так (щелкает пальцем): все в расположение! Я даже не почувствовал тот промежуток гражданской жизни, меньше полугода получилось. Попал сразу в 68-ю бригаду и сменил там две позиции — из управления опустился до командира роты. Была личная причина: погиб на войне родной брат. Я пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать, несмотря на ограниченную годность. Пришлось переподписывать контракт, снова проходить медкомиссию — я впервые столкнулся с тем, что на наших военно-врачебных комиссиях нужно доказывать, что ты достаточно здоров для войны.
Начало 2022-го оказалось сложным временем, но и интересным. Ты военный, который постоянно, с небольшим перерывом только, был в армии, а вокруг много гражданских, которые пришли воевать, — и ты все время их расставляешь: «Ты туда, ты сюда!» Быстро формировался такой кулак противодействия армии вторжения. Этот кулак из гражданских и военных нельзя никак терять!
Мотивация у меня всё время была такой же, как и в 2014-м, с очень небольшой поправкой на усталость. Просто когда погиб мой брат, я поехал, его похоронил, вернулся в часть — и мне всё время стало казаться, что вот сейчас он позвонит и скажет, что приедет ко мне, или я поеду к нему… Это чувство, этот страх сформировали мое желание вернуться в войска и снова работать [непосредственно по врагу] — и там, в войсках, пошло всё как-то веселее.
— Расскажите про брата.
— Он у меня вообще-то до того не воевал, пошел на войну в 2022 году: приехал из Чехии, из Карловых Вар, и попал по мобилизации в армию раньше меня — тогда гражданское население мобилизовывали быстрее военных в запасе. Помню, он два дня в учебном центре был уже, и к ним прилетела ракета. Их рассредоточили, потом отправили в части, и он попал под Чернобаевку. А дальше у нас странная традиция есть в армии: если ты даешь результат, то тебя не оставляют на месте, а перебрасывают на новое, спасать ситуацию. Он попал со своим батальоном в состав 115-й бригады под Северодонецк, там получил ранение, лежал в Бахмуте — я к нему прилетел туда из Угледара, по той самой дороге, которую мы постепенно сейчас теряем.
Я приехал к нему, подумал, прикинул и нашел путь, как его перевести к себе, — я тогда еще в управлении бригады был. Там он был в пехоте, а тут я его перемещал на сержантскую должность. В тот день он выполнял задание о доведении информации, вез секретные напечатанные карты командирам подразделений в селах под Угледаром, должен был вернуться ко мне — и не вернулся. Было такое богом забытое село Богоявленка, его стирали с лица земли. Брат попал под бомбовый удар. Это был первый раз, когда мы столкнулись с массированным применением русскими КАБов — тогда толком никто в практическом смысле не понимал, что это такое.
«Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон»
— Что сейчас угрожает Краматорску?
— Оборона. Местным жителям, которые решили остаться, нужно максимально вовлекаться в оборону Краматорска, искать в ней свое место. Не дай бог, если бы у меня на Ривненщине что-то подобное началось, скажу откровенно, я бы развернулся, бросил всё и поехал домой, не глядя на последствия. Думаю, что вопрос [с захватчиками] мы бы решили очень быстро. Не дай Бог, конечно.
Так что, если ты тут [в Краматорске] живешь и собираешься защищать свой дом, а это святое, то самое время прийти к нам. Я тут не очень понимаю отдельных таксистов из Славянска и им подобных особей мужского пола. Недопонимаю, почему вот эта особа мужского пола боится, а вот этот человек иногда даже пенсионного возраста работает в боевых условиях — и они оба из одного города, из Мариуполя. У меня есть мой заместитель, ему 56 лет, но он может взять меня и еще начальника штаба прихватить на ручки!
Может, я так рассуждаю, потому что я не местный и не совсем понимаю местной специфики: война кормит, при армии есть заработок, и много мужчин приезжает работать возле войны не местных, а на улице не различишь. Но я, бывает, гляжу на человека на улице и думаю: «Вот готовый гранатометчик!»
— А много у вас мариупольских бойцов?
— В батальоне? Процентов под 70. Есть еще Николаев и Запорожье — остальных уже меньше.
— Готов Краматорск к обороне, как считаете?
— Сами подходы к городу — да. Погода сейчас такая: с одной стороны, способствует тому, чтоб у них логистические пути загрузли. Грязь здесь особенная, вязкая! С другой — наши оборонительные сооружения слегка деформируются, но тут можно принять к сведению, что и противник видит деформированные, вписанные в рельеф препятствия и не очень их замечает. То есть наши заблаговременно подготовленные оборонительные структуры где-то деформированы, где-то подтоплены, где-то «замаскированы» их бомбовыми ударами — и это хорошо, они думают, что там никого нет.
Сам Краматорск не смотрел, если честно — редко там сейчас бываю. И вообще странно мне там — я могу выйти с позиций, вскочить где-то в машину и не «выйти из самолета» [не перевести телефон в рабочий режим]. И еще сирены непривычно слышать. Я раньше воевал и на других направлениях — Угледар, направление от Изюма до Лимана, Купянск — там сирен не было. Первый отпуск у меня был в 2024-м, и я тогда впервые узнал, что есть такие прифронтовые города, где даже светофоры работают!
— Получается, Краматорск очень цивилизованный город…
— Очень! Как для прифронтового города — так совсем. Я с 2022 года в приятном удивлении — тогда вдруг понял, что на этом участке, от Славянска до Константиновки, я не гробил свою машину. На логистических маршрутах был хороший асфальт. Плюс приезжаешь сюда на какие-то совещания, посмотришь вокруг — фонтан есть!
— До вас докатываются обсуждения ситуации на переговорах? Вы верите, что Краматорск могут сдать?
— А для чего? Не вижу логики совсем. Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон. Если просто сдать, ничего не изменится, так что ничего подобного не будет. Тут это прекрасно все понимают.
Краматорск — это такой край географии Донецка, будем говорить откровенно. Есть еще населенные пункты, которые стоят, держатся, но с развитой работающей гражданской инфраструктурой осталось два последних города — Краматорск и Славянск, Дружковку я бы уже не учитывал. Я там не был с августа прошлого года, но смотрю наши общие группы, и там со смесью юмора и горя все время новости идут: вот выехал крафтовый ресторан из Дружковки, еще что-то поехало, не удержалось…
Так что Краматорск — это главное сейчас. Это место, где можно вспомнить, что такое быть гражданским. Ко мне сейчас пополнение приходит такое: «Мы же гражданские, не для войны». А кончилось «не для войны»…
Жена звонила вчера, зашел разговор о том, что случилось же нам родиться в такой интересный период истории. Но я в целом все это называю одним словом: «Справляемся!»

В украинской армии незаметно для внешнего взгляда происходит смена поколений: все больше офицерских позиций занимают относительно молодые люди, которые пришли в армию простыми солдатами после 2014 года, часто — получив до этого высшее образование на «гражданке» и выбрав военную службу в качестве второй карьеры. Чтобы присмотреться к этим людям внимательнее и узнать, чем они живут и как думают о войне и своей роли в ней, спецкор «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился на боевые позиции украинской армии под Краматорском — и встретился и обстоятельно поговорил с майором, командиром батальона 56-й отдельной мотопехотной Мариупольской бригады с позывным «Дельфин».
«Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать»
В мою последнюю поездку в Краматорск мне пообещали встречу с комбатом бригады, воюющей на фронте, — однако я ожидал, что она случится в городе. Оказалось иначе. Мы с пресс-офицером сели в обычное такси, выехали на окраину обычного поселка, высадились под фонарем на конечной какого-то автобуса — после чего я услышал, что придется включить в телефоне режим «в полете» и пройтись.
И мы пошли — благо в тот день случились небольшие заморозки, и обильная густая грязь в поле покрылась твердой коркой. Брели мы около часа, пока не достигли полосы посадок: деревья вокруг были забросаны противодроновыми сетками, ограничивающими своеобразные туннели. Потом откуда-то сбоку появился внимательный солдат, выслушал, кто мы, откуда и к кому, — и открыл под нашими ногами неприметный люк вниз.
Увидеть целый подземный городок с обшитыми деревом полами, стенами и потолками я был не готов. В этом большом грязном поле в степи трудно держать армейскую чистоту: полы у входа покрывала тонкая жирная грязь, но стены кое-где сияли белизной — как мне пояснили, недавно восстанавливали один переход после того как поблизости приземлилась КАБ (корректируемая авиационная бомба).
В этом городке выстроена целая инфраструктура: спальни, комнаты связи, коридоры, где-то слева пахло настоящей столовой. На одном из поворотов мы нарвались на плакат с большим количеством черепов и надписью: «…А Я СУКА КАЗАВ…» («А я, сука, говорил…»).
За годы войны возникла новая плеяда командиров ВСУ. В последней поездке к фронту я встречал только таких: семеро офицеров, все в возрасте 35–38 лет, все с гражданским высшим образованием, все начинали простыми солдатами в 2014–15 годах. Их звания — от старшего лейтенанта до подполковника: разница обусловлена временем, когда человек пошел на офицерские курсы, и длительностью перерывов на мирную жизнь.
Бывшие добровольцы с гражданским образованием, не нюхавшие классического военного училища, — новая офицерская элита ВСУ:
война сама понемногу отсеивает тех, кто не справляется с современными реалиями боевых действий, людей с опытом советской армии в среднем звене уже практически не осталось. И эти умные, опытные, успевшие повоевать простыми солдатами в окопах с автоматом мужчины относятся ко всем разговорам о перемириях или гипотетическом прекращении войны философски. В основном они мыслят категориями службы в боевых частях до пенсии — долгая война фактически превратилась для них в профессию.
Один из таких людей — Саша: прошел срочную службу в 2009 году, в 2014-м пошел воевать, демобилизовался, пару лет поработал на стройке в Польше, получив, по его словам, бесценный организаторский опыт, потом вернулся в ВСУ, а теперь служит на позиции заместителя командира батальона, который держит в полосе своей бригады участок обороны на окраине Константиновки. Саша объясняет мне нюансы снабжения в эпоху новых военных технологий: доставлять бойцам в обороне припасы куда сложнее, чем россиянам обеспечивать своих атакующих. Позиция жива, пока себя не проявила: пока боец не начал стрелять, не вышел за едой, водой или боеприпасами, пока не натоптал вокруг себя дорожку в снегу или в грязи, пока над ним не завис грузовой дрон. А на любую обнаруженную позицию тут же летят дроны, снаряды и авиационные бомбы.
«Один НРК [наземный роботизированный комплекс] завозит на одну позицию 70–80 килограммов груза, это мизер, просто чтобы люди могли на плаву держаться, — объясняет Саша. — А по воздуху квадроптерами, гексоптерами не навозишься. Во-первых, дешевле и экономически выгоднее использовать те же Heavy Shot (одни из самых популярных украинских дронов-бомбардировщиков. — Прим. ред.), чтобы нанести удар по противнику или сделать разведывательный вылет, чем для обеспечения потребности своей позиции. Во-вторых, всего не перевезешь, особенно топливо не скинешь с воздуха так, чтоб оно не разбилось, как бы ты его ни паковал».
По словам Саши, россияне о таких вещах просто не думают: атакуют малыми пехотными группами, часто бойцы выдвигаются на позиции с минимум всего — автомат, пара рожков, пара гранат, минимум еды и воды. «Всем им втирают, что зайдешь на позицию, а там все есть, — объясняет мне офицер. — Потом им сбрасывают там [дронами] что-то минимально. Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать. А им параллельно! Они их толкают, толкают, толкают туда, где наши старые позиции, где стояли наши люди, — там всегда можно что-то найти поесть. У них там в наступлении печально с едой, очень печально».
Впрочем, Саша — не главный мой собеседник. В конце концов мы приходим в подземное помещение: видимо, зал для совещаний, хотя точное назначение подземных пространств мне никто не комментирует. Напоследок позволяют сфотографировать в коридоре, рассказывают, что над нами — шесть метров земли, и сообщают, что на разговор с хозяином у нас не больше 20 минут. Майор с позывным «Дельфин» оказывается улыбчивым спокойным мужчиной с очень быстрой речью; мы говорим вдвое дольше. Это большая неосторожность с моей стороны — пресс-офицер страховался от возвращения в полной темноте.
«По общей логике противника вижу, что повоюем»
— Расскажите, где мы сейчас находимся.
— Четыре с половиной месяца строили этот командный пункт, но еще не закончили: нужно соединить пару соседних [комплексов]. Строили сами, лопатами и еще маленькими тракторами Caterpillar — эту локацию, пока была такая возможность, как раз с помощью тракторов рыли.
— Что напротив нас?
— Марково, Новомарково, Часов Яр, дорога Славянск — Бахмут… Если брать не логистические пути, а расстояние напрямик, до врага будет меньше девяти километров.
— Получается, если учесть, сколько от окраины города мы к вам шли, противник уже может накрывать Краматорск реактивными системами залпового огня?
— Да, вчера был залп кассетных ракет на Васильевку(один из пригородных поселков Краматорска). FPV-дроны в Краматорске уже обыденность, КАБы, такое ощущение, вообще очередями пускают. Очень мощно работают — ты просто не успеваешь мониторить все пуски во всех этих программах, просто смотришь — летит! Работают по-военному: слева направо, справа налево, один самолет выпускает два КАБа. Распределение целей в районе Краматорск — Дружковка очень грамотное, потому что взлетает два самолета, но делают такой интересный маневр, что выглядит [на радаре] эта пара, как один. Вчера, например, на протяжении одного часа было до 12 КАБов — это очень быстро и много. Бьют примерно в одну точку, пытаются выбить логистические маршруты, идет хаотично, но в кого-то всегда попадешь. Где нет нашей артиллерии, туда уже не бьют: понятно, имеют агентуру. Я такого формата огневого воздействия не видел с начала войны. Что будет дальше — думаю, только станут наращивать.
— Долго вы все это копали?
— С июля прошлого. Копали, переделывали, готовили. Уже можно говорить, где тогда был наш старый командный пункт — на Федоровке, потом мы переместились в другое место — тут еще было не достроено. Потом, когда уже можно было переместиться, то логистические пути оказались уже перекрыты FPV-дронами, «ждунами» (так называют новую разновидность FPV-дронов, которые доставляются дронами-матками к дорогам и ждут на обочинах целей. — Прим. ред.)…
Я прямо полюбил сейчас дождь, ветер, плохую погоду — она теперь хорошая [потому что дронам летать тяжелее]!
— Давно вы в Краматорске?
— Давненько. Я говорил с отцом, он у меня военный, всегда в силах специального назначения служил. И у меня поначалу были диверсионно-штурмовые группы, разведка, штурмовые войска. А вот теперь вдруг пехота. И батя мне говорит: «Все, конечная!» И я думаю, что Донбасс для нас конечная.
До 2024 года я здесь проездом постоянно бывал. В начале полномасштабного вторжения мы тут разгружались: тогда можно было пользоваться железной дорогой, и мы из Краматорска двинулись защищать другие населенные пункты. А сейчас вот, возможно, придется повоевать. Хоть и не хочется — все же на нашем направлении мы их к городу не пускаем, держим на Часов Яре и по населенным пунктам вдоль дороги на Бахмут. Но по общей логике противника вижу, что повоюем.
«Чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: “Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!”»
— Вы откуда сами?
— Из Ривне, а родился еще в Советском Союзе, в Воронеже — сейчас пока еще это Россия. Практически не помню этого, до двух лет там жил. Родители у меня были военнослужащие, сейчас можно об этом уже говорить — мама служила в спецсвязи, отец тогда в ПВО, потом уже в нашем 8-м полку спецназа. С детства всё время слышал одну фразу папы: «Учись, а то попадешь в армию!» Я попал в армию и тут же понял, какое продолжение у фразы папы: «Там дураков и так хватает, нужны умные!»
Попал я в разведбат, он был очень интересный, он и сейчас есть, воюет, но тогда, помню, наш комбат говорил: «В армии я разведчик, а по жизни — разбойник!» Отец мне советовал тогда, чтоб был поспокойнее — «а то попадешь в тюрьму». Сам разведбат при этом размещался в бывшей зоне для малолеток. „
Чего же мне теперь бояться? В разведбате был, в зоне жил, зеками в батальоне «Шквал» командовал, теперь вот пехота.
— Расскажите про «Шквал».
— У меня был один из первых таких батальонов, отдельный штурмовой, мы подчинялись непосредственно пану Сырскому, входили созданную структуру стабилизационных войск (сеть штурмовых полков, которые использовали на находившихся под угрозой направлениях для стабилизации линии фронта. — Прим. ред.). Нас применяли — отдельными боевыми группами — одновременно и в Часов Яре, и в Торецке, и в харьковской кампании, и в Судже. Командный пункт был фактически передвижным, находился в транспортном средстве: «Старлинк», ноутбук, две радейки… Пока ты находишься в одном месте, мониторишь другую локацию подразделения. Сейчас полегче: стоишь на месте, в обороне, направление одно, задача одна.
— Как воюют бывшие заключенные?
— У меня был первый такой батальон — и это люди, которые вышли в первую очередь не за свободой (сейчас, возможно, таких больше), а именно воевать! У всех же есть семьи, родичи, а сейчас у нас, наверное, в 90% украинских семей есть или погибшие, или раненые, или кто-то, кто участвует в войне… Так что первые четыре месяца все были исключительно мотивированы — многие из них теперь двухсотые или пропали без вести: их просто максимально продолжительно использовали в боях.
Когда меня уже в пехоту перевели, я следил за своими, как они там. Мотивация у них была шикарная, работу они делали шикарно. И подготовка была соответствующая: их готовили инструкторы полка «Азов» вместе с бойцами [элитного штурмового батальона] «Волков Да Винчи» и Третьей штурмовой бригады.
Морально-психологически их хорошо встретили и хорошо держали. Этот мой бывший батальон существует и сейчас: их зачетный год закончился, они перестали быть специализированным батальоном, просто вошли в штурмовые войска с сохранением своего имени — «Шквал».
— А контракты у них какие были? С точки зрения денег и остального — такие же, как у всех?
— Контракты у них особенные — на год, а потом с них все снимается, выходят по УДО. То есть вот мой, например, когда заканчивается, то тут же автоматически продолжается, если военное положение действует. А в их контракте записано, что решение о продлении принимают они: у тебя контракт закончился, теперь ты вольный военнообязанный, можешь принять решение о продлении. А денежное обеспечение — как у всех, я сам поначалу этого требовал, хотя потом в некоторых моментах немного жалел, что они получились такими равноправными военнослужащими.
Наводить порядок в батальоне оказалось сложно — чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: «Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!»
Я повторяю, они очень хорошо работали. Уже потом, на третьей роте я видел, что наша система наказаний начала сбоить, и среди бойцов стали появляться те, кто хвастался, что освободился через какие-то преференции, вышел на войну на свободу. С такими случаются и плен, и самовольное оставление части.
«Когда погиб брат, пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать»
— Сколько вам сейчас?
— 36. И воюю я с 2014 года. Сегодня буквально общался с коллегой, он на пороге важных перемен — думает менять жизнь сержанта на офицерскую, спрашивал моего совета. А что я ему могу посоветовать — я всю жизнь, можно сказать, в армии, нашел с кем советоваться!
— А вы помните, каким гражданским были, до призыва?
— Конечно! Я работал инкассатором в Национальном банке и диджеем. Совсем другая, прекрасная жизнь — и было мне 24 года тогда…
А потом у меня произошли очень короткие периоды гражданской жизни. В 2015 году после ранения поучаствовал в выборах и недолго побыл депутатом местного совета. Но потом мой командир 130-го разведбата позвонил мне и сказал: «Чего ты там херней занимаешься? Что с ногой? Возвращайся! Ты мне нужен», — и я вернулся. Разведка — это не род войск, это состояние жизни. Еще во время срочной службы, когда никакой войны не было, я услышал фразу: «В разведку попасть легко, выйти невозможно, а иногда ты и сам не захочешь выходить».
— Вы сами когда стали офицером?
— Еще во времена АТО, в 2019 году. Высшее образование, срочная служба, прошел офицерские курсы в городе-герое Одессе. Потом немного притормозил службу — я с 2014-го на войне, у меня трое детей уже было: младшему десять, он родился, я уже воевал. Увидел его и покрестил через год. Серьезно задумался тогда о жизни.
В 2019-м я сменил разведывательный батальон на чуть более спокойное место, а в 2021-м, в конце года, и вовсе уволился. Решил, что пора с армией заканчивать, война тогда, в принципе, стояла на паузе, после коронавируса все были как-то так настроены…
А в 2022 году всё случилось вот так (щелкает пальцем): все в расположение! Я даже не почувствовал тот промежуток гражданской жизни, меньше полугода получилось. Попал сразу в 68-ю бригаду и сменил там две позиции — из управления опустился до командира роты. Была личная причина: погиб на войне родной брат. Я пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать, несмотря на ограниченную годность. Пришлось переподписывать контракт, снова проходить медкомиссию — я впервые столкнулся с тем, что на наших военно-врачебных комиссиях нужно доказывать, что ты достаточно здоров для войны.
Начало 2022-го оказалось сложным временем, но и интересным. Ты военный, который постоянно, с небольшим перерывом только, был в армии, а вокруг много гражданских, которые пришли воевать, — и ты все время их расставляешь: «Ты туда, ты сюда!» Быстро формировался такой кулак противодействия армии вторжения. Этот кулак из гражданских и военных нельзя никак терять!
Мотивация у меня всё время была такой же, как и в 2014-м, с очень небольшой поправкой на усталость. Просто когда погиб мой брат, я поехал, его похоронил, вернулся в часть — и мне всё время стало казаться, что вот сейчас он позвонит и скажет, что приедет ко мне, или я поеду к нему… Это чувство, этот страх сформировали мое желание вернуться в войска и снова работать [непосредственно по врагу] — и там, в войсках, пошло всё как-то веселее.
— Расскажите про брата.
— Он у меня вообще-то до того не воевал, пошел на войну в 2022 году: приехал из Чехии, из Карловых Вар, и попал по мобилизации в армию раньше меня — тогда гражданское население мобилизовывали быстрее военных в запасе. Помню, он два дня в учебном центре был уже, и к ним прилетела ракета. Их рассредоточили, потом отправили в части, и он попал под Чернобаевку. А дальше у нас странная традиция есть в армии: если ты даешь результат, то тебя не оставляют на месте, а перебрасывают на новое, спасать ситуацию. Он попал со своим батальоном в состав 115-й бригады под Северодонецк, там получил ранение, лежал в Бахмуте — я к нему прилетел туда из Угледара, по той самой дороге, которую мы постепенно сейчас теряем.
Я приехал к нему, подумал, прикинул и нашел путь, как его перевести к себе, — я тогда еще в управлении бригады был. Там он был в пехоте, а тут я его перемещал на сержантскую должность. В тот день он выполнял задание о доведении информации, вез секретные напечатанные карты командирам подразделений в селах под Угледаром, должен был вернуться ко мне — и не вернулся. Было такое богом забытое село Богоявленка, его стирали с лица земли. Брат попал под бомбовый удар. Это был первый раз, когда мы столкнулись с массированным применением русскими КАБов — тогда толком никто в практическом смысле не понимал, что это такое.
«Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон»
— Что сейчас угрожает Краматорску?
— Оборона. Местным жителям, которые решили остаться, нужно максимально вовлекаться в оборону Краматорска, искать в ней свое место. Не дай бог, если бы у меня на Ривненщине что-то подобное началось, скажу откровенно, я бы развернулся, бросил всё и поехал домой, не глядя на последствия. Думаю, что вопрос [с захватчиками] мы бы решили очень быстро. Не дай Бог, конечно.
Так что, если ты тут [в Краматорске] живешь и собираешься защищать свой дом, а это святое, то самое время прийти к нам. Я тут не очень понимаю отдельных таксистов из Славянска и им подобных особей мужского пола. Недопонимаю, почему вот эта особа мужского пола боится, а вот этот человек иногда даже пенсионного возраста работает в боевых условиях — и они оба из одного города, из Мариуполя. У меня есть мой заместитель, ему 56 лет, но он может взять меня и еще начальника штаба прихватить на ручки!
Может, я так рассуждаю, потому что я не местный и не совсем понимаю местной специфики: война кормит, при армии есть заработок, и много мужчин приезжает работать возле войны не местных, а на улице не различишь. Но я, бывает, гляжу на человека на улице и думаю: «Вот готовый гранатометчик!»
— А много у вас мариупольских бойцов?
— В батальоне? Процентов под 70. Есть еще Николаев и Запорожье — остальных уже меньше.
— Готов Краматорск к обороне, как считаете?
— Сами подходы к городу — да. Погода сейчас такая: с одной стороны, способствует тому, чтоб у них логистические пути загрузли. Грязь здесь особенная, вязкая! С другой — наши оборонительные сооружения слегка деформируются, но тут можно принять к сведению, что и противник видит деформированные, вписанные в рельеф препятствия и не очень их замечает. То есть наши заблаговременно подготовленные оборонительные структуры где-то деформированы, где-то подтоплены, где-то «замаскированы» их бомбовыми ударами — и это хорошо, они думают, что там никого нет.
Сам Краматорск не смотрел, если честно — редко там сейчас бываю. И вообще странно мне там — я могу выйти с позиций, вскочить где-то в машину и не «выйти из самолета» [не перевести телефон в рабочий режим]. И еще сирены непривычно слышать. Я раньше воевал и на других направлениях — Угледар, направление от Изюма до Лимана, Купянск — там сирен не было. Первый отпуск у меня был в 2024-м, и я тогда впервые узнал, что есть такие прифронтовые города, где даже светофоры работают!
— Получается, Краматорск очень цивилизованный город…
— Очень! Как для прифронтового города — так совсем. Я с 2022 года в приятном удивлении — тогда вдруг понял, что на этом участке, от Славянска до Константиновки, я не гробил свою машину. На логистических маршрутах был хороший асфальт. Плюс приезжаешь сюда на какие-то совещания, посмотришь вокруг — фонтан есть!
— До вас докатываются обсуждения ситуации на переговорах? Вы верите, что Краматорск могут сдать?
— А для чего? Не вижу логики совсем. Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон. Если просто сдать, ничего не изменится, так что ничего подобного не будет. Тут это прекрасно все понимают.
Краматорск — это такой край географии Донецка, будем говорить откровенно. Есть еще населенные пункты, которые стоят, держатся, но с развитой работающей гражданской инфраструктурой осталось два последних города — Краматорск и Славянск, Дружковку я бы уже не учитывал. Я там не был с августа прошлого года, но смотрю наши общие группы, и там со смесью юмора и горя все время новости идут: вот выехал крафтовый ресторан из Дружковки, еще что-то поехало, не удержалось…
Так что Краматорск — это главное сейчас. Это место, где можно вспомнить, что такое быть гражданским. Ко мне сейчас пополнение приходит такое: «Мы же гражданские, не для войны». А кончилось «не для войны»…
Жена звонила вчера, зашел разговор о том, что случилось же нам родиться в такой интересный период истории. Но я в целом все это называю одним словом: «Справляемся!»

Переговоры между представителями России, Украины и США на последней стадии свелись к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

По данным самых разных источников, переговоры между представителями России, Украины и США свелись на последней стадии к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

По данным самых разных источников, переговоры между представителями России, Украины и США свелись на последней стадии к территориальному вопросу. Москва требует вывести украинские войска со всей территории Донецкой области, что фактически означает сдачу Краматорска и Славянска — двух украинских городов, которые в 2014 году успели побывать под контролем пророссийских сил, а с тех пор уже 12 лет существуют в непосредственной близости от линии фронта. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился в родной Краматорск — на сегодняшний день, по некоторым оценкам, там остаются не менее 50 тысяч человек, — чтобы выяснить, чем живет город сейчас и как здесь относятся к разговорам о будущем.
Полоса препятствий
— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.
Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.
Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом.
— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.
«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке.
Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.
«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.
Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.
Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.
Автобус № 14
Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера. „
Между тем в Краматорске светится уличная иллюминация, всё еще работают загсы, банки грузят деньгами банкоматы, а по своим маршрутам продолжают ездить муниципальные автобусы и троллейбусы от местного Трамвайно-троллейбусного управления.
На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.
Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.
Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг.
— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.
Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы.
— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь.
Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так.
— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.
Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь. „
— Батя мой в школе уже немцем после войны не назвался, побоялся, — продолжает Андрей. — Я на немецком не говорю, ни одной бумажки про свою национальность не имею, в Германию родню искать не собираюсь.
Его место — здесь, на 14-м маршруте.
Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.
Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.
И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы.
— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]!
В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.
Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. „
И особенно тяжелое впечатление на всех произвело участие в сражении за Бахмут тысяч бывших заключенных. Реальная Россия оказалась очень отличной от той, что показывают по телевизору. C тех пор список городов только ширился.
Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.
— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака.
Он флегматично отвечает:
— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.
Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.
«Где такие караси?»
Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей.
Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина.
— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!
Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали.
— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!
Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.
Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос:
— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?
Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает:
— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!
По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. „
Да и к тому же куда бежать, непонятно: фронт близко, так что бомбы, ракеты и снаряды прилетают за считанные секунды. Дроны так просто летают где-то время от времени — то машину подожгут, то магазин.
— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.
«Ехать некуда»
В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет.
— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park). Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать.
— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.
Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. „
— Смысла нет, работу я там не нашел — там таких, как я, своих хватает, — объясняет Олег. — Буду тут сидеть до последнего, а там как война покажет. До лета, думаю, досидим точно.
Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.
— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.
Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.
Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.
Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.
Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет?
— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя.
Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?
Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. „
— Если стену снарядом вывалит в доме, может, начнем вещи собирать, но ехать некуда! — говорят мне два краматорских предпринимателя, соль местной земли.
Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.
Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.
Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.
Гражданские вне понимания
— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама.
Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.
— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам.
В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: „
если они остались здесь до сих пор — значит, поставили на теме отъезда твердую точку. Чтобы сдвинуть их с места, должно случиться что-то совсем личное.
— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.
Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших.
В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.
— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.

В ночь на 22 февраля во Львове произошел теракт: когда наряд полиции приехал по ложному вызову на ограбление магазина, случился взрыв, потом еще один, погиб человек. Исполнительницей оказалась женщина, которая, по словам следователей, под руководством куратора из России собрала и заложила самодельное взрывное устройство. На следующий день взорвали отделения полиции в Днепре и Николаеве — в последнем пострадали семь человек. Сообщения о терактах в Украине, организованных местными жителями, которых наняли на эту работу кураторы из России, появляются практически каждую неделю. Размах диверсий очень разный — от заказных убийств до поджогов релейных шкафов, однако методы их организации практически не отличаются. Вербовщики заманивают в соцсетях подростков или представителей других уязвимых категорий населения перспективами легкого заработка или шантажом; разные этапы операций поручают разным исполнителям; «человеческим ресурсом» организаторы акций совершенно не дорожат. Спецкор «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев поговорил с людьми, которых завербовали россияне, с сотрудниками украинских силовых служб, которые расследуют эти преступления, и рассказывает, как на территории Украины действуют целые сети вербовки и исполнения диверсий и терактов. Все имена в тексте изменены.
Остановить Малого
В сентябре 2024 года Сергей, парень из украинского села рядом со столицей, поступил учиться в техникум на маркетолога. В Киеве он поселился в общежитии, а соседом у него оказался Артем — молодой человек из такого же села, но расположенного с другой стороны от города: один из приятелей жил по Житомирской трассе, другой — по Одесской. Общались они по-украински, хотя русский Сергей тоже любил послушать, например, группу «Кино». Вскоре выяснилось, что Артем знает, как быстро и легко заработать много денег, а главное — готов делиться этими способами с соседом.
Сергей, большой круглолицый парень, разговаривает медленно, с расстановкой, как будто бы размышляя над каждой отдельной фразой. Младший сын, которого в семье всегда называли Малым, он рос вдумчивым и упертым.
— У нас мама три года назад умерла, он с отцом жил, объясняет его старшая сестра Оксана.
Их отец — убежденный патриот Украины, был на Майдане в 2014 году, но, по словам дочери, «мужик строгий, воспитание детей — это совсем не про него. Сергей и так мало что расскажет, а если что происходит, никогда не откроется».
Первый раз Артем взял Сергея «на дело» в декабре 2024 года: надо было рисовать на стене граффити с адресом интернет-сайта, за ночь можно было заработать 1000 гривен (20 евро) — платили по 50 гривен за один адрес. Сам Сергей на этот сайт не заходил и вообще, по его словам, не особенно интересовался новостями и чужими делами, а заработанное потратил «на еду и кино». Была у него и мечта: двенадцатый айфон, небольшой, чтобы помещался в ладонь, — подержанная, но рабочая модель стоила 15 тысяч гривен. О том, что ровно такой ему собирается подарить летом на день рождения сестра, Сергей не знал, так что решил копить на телефон сам. Когда техникум ушел сначала на зимние каникулы, а потом на дистанционное обучение, парень практически ежедневно стал работать на большом складе кем-то вроде грузчика — за 500–600 гривен в день. На завлекающие звонки Артема он не реагировал: был постоянно занят.
А потом он увидел в инстаграме у соседа новенький айфон — как выяснилось, тот купил его на деньги, заработанные с очередного «заказа». Артем предложил и ему такую работу — с гонораром аж в 80 тысяч гривен, больше полутора тысяч евро. И тут Малой не устоял.
Задание оказалось тяжелым, но 17-летний Сергей понимал это постепенно, по мере того как влипал всё глубже. Сначала для него в Киеве сняли квартиру на сутки. Оттуда отправили на такси по координатам — откапывать в земле схрон с пакетом. Внутри оказались гранаты. „
— Такие гладенькие зеленые в пакете лежали, три штуки, и взрыватели отдельно в связочке, — рассказывает Сергей.
— А четвертая граната не такая: она вроде как пластмассовая, импортная, и взрыватель там тоже с пластмассой — я за нее так и не взялся.
Сергей должен был эти гранаты распилить, опираясь на видеоинструкцию, которую ему прислал Артем. Он же оплатил Малому такси и покупку еды — «хлеб, колбасу, сырок», всего на 250 гривен, — и снял уже на несколько дней другую квартиру у той же хозяйки, чтобы Сергей закончил работу.
«Наша задача — вывинтить детонатор, — говорил на видео (есть в распоряжении “Новой-Европа”) мужчина в черной военной куртке: лицо заблюрено, пальцы, как у сапера, крупные, в мозолях, волдырях и старых шрамах. — Если детонатор с коробки сидит на лаке [который его держит], вывинтить его руками не представляется возможным. Поэтому мы берем плоскогубцы…» Дальше мужчина объяснял: нужно отпилить взрыватель гранаты от специального замедлителя — куска трубки, который нужен, чтобы отсрочить взрыв на четыре секунды, — а потом медленно пальцами высверливать содержимое этого замедлителя малым сверлом, «двоечкой».
— Я плоскогубцами эту трубку взрывателя держал, а отпиливал ниже, потом рассверливал этот самый… замедлитель, чтоб порошок посыпался, ну а потом их, трубки, обратно соединять надо было, чтоб снова стало как было, — рассказывает Сергей. — В первый день одну гранату сделал, на второй день еще две. Потом поставили задачу леску купить для них.
Делал Малой самодельное взрывное устройство (СВУ): для него из гранаты вытаскивают кольцо и фиксируют чеку леской, к этой конструкции присоединяют перепаянный мобильный телефон и электроспичку. Предполагается, что после звонка телефон сработает, пойдет искра, спичка вспыхнет, капроновая леска быстро перегорит — и лишенная замедлителя граната сразу взорвется. Телефоны Сергею прислали в почтомат «Новой почты», но почему-то без сим-карт — за ними он отправился в один из магазинов сети АТБ: в Украине даже во время войны сим-карты продают без паспортов.
Важно понимать: любой работающий в Украине телефон сразу начинает получать самые разные СМС-оповещения — о воздушной тревоге, сообщения от армейских рекрутеров, от Государственной службы по чрезвычайным ситуациям, от Министерства внутренних дел, рекламу, наконец. Любое такое СМС теоретически тоже может дать искру и запустить процесс в рюкзаке у подрывника, на съемной квартире — где угодно. Заказчики диверсий не думают о судьбе исполнителей и относятся к ним как к расходному материалу.
Предполагалось, что на следующем этапе «задания» Сергей должен собрать устройство из разрозненных деталей, а дальше — либо передать его кому-то, либо взорвать — как повезет. Но когда он шел в супермаркет, Малой уже думал только о том, как бы «спрыгнуть с этой темы», не испортив себе репутацию в общежитии. Чем дальше, тем больше эта «простая работа за 80 тысяч» его пугала. Он долго бродил по супермаркету, а потом надел наушники и пошел обратно на снятую для него квартиру — и, видимо, задумавшись, пропустил нужный поворот к дому.
Это его и спасло.
Посылку с телефонами для СВУ уже вели оперативники Службы безопасности Украины: они знали, что в ней, но не знали, кому она предназначается. Зафиксировав Сергея как получателя, они установили квартиру, где он обосновался, проследили, как он покупал леску, и продолжали следить, когда Малой пошел в магазин за сим-картами. Покупка сим-карт означала, что набор собран: через минуты после возвращения в квартиру парень мог собрать рабочую бомбу. Когда на обратном пути он отправился не в ту сторону, они решили: надо брать — вдруг подрывник испугался и решил бежать?
— Он мог взорваться при сборке [СВУ] — такое часто бывает, — объясняет мне оперативник Андрей, принимавший участие в этом деле. — Мог вдруг проявить смекалку и уйти через крышу. У него в квартире могла быть девушка, например, и она с рюкзачком с бомбой могла выйти мимо нас в большой город — всё могло быть! В общем, когда он не пошел к дому, мы приняли решение о задержании.
Так Сергей по прозвищу Малой оказался обвиняемым всего-то по статье о незаконном обороте взрывчатых веществ. Если бы в СБУ рискнули и задержали его уже после того, как он собрал бомбу, это была бы уже совсем другая статья — о несостоявшемся, предотвращенном террористическом акте. За нее опера получили бы награды, Малой — большой срок, но и риск, что гранаты взорвутся и погибнут люди, был бы высок.
В итоге парень отделался малой кровью: отсидел пару суток до суда по мере пресечения, после чего его отпустили под залог под домашний арест по ночам — учли еще и его сотрудничество со следствием: благодаря этому удалось раскрутить целую сетку завербованных подростков. На залог после суда у семьи ушло 240 тысяч гривен, которые вернутся только после приговора, адвокат потянул еще на 120 тысяч. На суде, если всё будет штатно, Сергей может получить условный срок. Сейчас он живет под строгим присмотром старшей сестры Оксаны.
— У меня сыну 14 лет, я ему сказала, что, если учудит что-то похожее, выпутываться и собирать деньги будет на себя сам, — жестко говорит мне Оксана. „
— А брат уже на «исправительных работах» у меня! Сегодня перед встречей с вами могилу очередную копал, чтоб знал, как деньги достаются.
Я его еще в бар к друзьям устроила — чтобы с людьми больше общался. И сразу после освобождения под залог живет он у меня, под контролем! Да и папа наш жесткий, он такого не понимает, в селе у отца ему лучше пока не появляться.
Оксана — взрослая уверенная в себе умная женщина — выглядит немного растерянной. Она живет в Киеве, работает в похоронном бизнесе, деятельно планирует открыть свой магазин, откладывает деньги на ремонт квартиры и на расширение компании — всё по полочкам. И тут в семье такое. Как это могло случиться?
Таких, как Оксана и Сергей, по всей Украине как минимум сотни. Российские спецслужбы, пользуясь социальными сетями, активно вербуют украинских подростков (и не только подростков) для самых разных диверсий, обещая им простую работу и хорошую оплату. Кого-то, как Сергея, успевают остановить до того, как они выполнят просьбу кураторов. Кто-то, как исполнительница львовского теракта, доводит заказ до конца.
Множество возможностей для каждого
«Ищете работу с гибким графиком и достойной оплатой? Мы предлагаем: поджоги объектов по всей Украине. Высокую зарплату: от 1000$ до 5000$ за проект. Выплаты: BTC/LTC/USDT, Visa/MasterCard. Конфиденциальность: ваша информация в полной безопасности. Профессиональный инструктаж: подробные видео и фотоматериалы. Свободный график: работайте в удобное для вас время. Поддержка 24/7: наши кураторы всегда на связи».
За общими авансами следует подробный прейскурант: больше всего, 5000 долларов, предлагают за атаку на здание СБУ, чуть дешевле, в 3000 долларов, оцениваются здания полиции, прокуратуры, погранслужбы, электростанции и трансформаторы; совсем мало — 300 долларов — «стоят» железнодорожные шкафы. Отдельно оговорены «менее опасные, но не менее высокооплачиваемые варианты: наблюдение и разведка, установка систем видеонаблюдения, перевозка грузов, производство взрывчатых веществ». «За каждого приглашенного» предлагают бонус в 1000 долларов. «Спектр рабочих задач широк и предоставляет множество возможностей для каждого».
Такие объявления рассылаются в телеграме по ворованным базам данных уязвимых категорий населения, в первые месяцы вторжения отправляли и вовсе просто СМС. Задания, как правило, делят на мелкие этапы, каждый из которых вешают на разных исполнителей, — это повышает вероятность ошибки, но кураторы стараются брать числом.
— Контингент с ними работает не всегда умный, не всегда образованный, не всегда умелый, — рассказывает мне киевский сотрудник СБУ, которого я буду называть Виктором. — Они процессы дробят, за деньги используют людей на отдельных отрезках: откопать, передать, купить-отправить, собрать часть бомбы, положить под машину, прикрепить, установить напротив телефон с включенной камерой, чтоб куратор смог привести в бомбу в боевое состояние. На каждом этапе что-то сбоит, люди попадаются в сети неосторожные, не очень удачливые, да еще и интернет плохой бывает.
Отчеты об успешных диверсиях публикуются в телеграм-каналах, имитирующих «украинское партизанское движение»; в некоторых из них десятки тысяч подписчиков — большинство, вероятно, сторонников войны с российскими паспортами, но с помощью таких групп обладатели украинских могут почувствовать, что не одиноки. «🔥 Операция “Энергетический фронт” набирает обороты! 🔥Новый точный удар по инфраструктуре противника — по всей железнодорожной ветке выведены из строя реле-шкафы, управляющие движением поездов», — сообщают в одном таком канале.
Сказать, сколько в Украине совершается террористических актов и диверсий — от поджогов машин до подрывов патрулей на вызовах, — невозможно: открытой статистики нет. Но есть десятки сообщений СБУ и Национальной полиции Украины о разоблачениях целых сетей диверсантов и приговорах — вплоть до пожизненного заключения — завербованным в телеграме изменникам Родины в лице подростков и вполне взрослых дядей, которые просто хотели заработать легких денег и, к примеру, поджигали релейные шкафы.
Вербовка одноразовых киллеров, поджигателей и подрывников носит в стране системный и массовый характер. Ею занимаются с чисто коммерческим размахом, борются с ней тоже массово и системно.
— У немцев процент раскрываемости подобных преступлений невысок, у нас — до 70%, — говорит мне оперативник СБУ Виктор. — В случае взрывов с жертвами ловим всегда практически всех, кроме тех, кто быстро бежал в Европу, но и там их достаем.
Примерно о таком же соотношении говорил в конце февраля министр МВД Украины Игорь Клименко: по его словам, раскрывается 76% таких преступлений, 26% из них совершают подростки.
Конкретных историй множество, оперативники хранят в памяти особенные — кажется, они искренне сожалеют о сломанных судьбах исполнителей.
В Ивано-Франковске подросток и его совершеннолетний друг собрали самодельные СВУ и пошли подрывать одно из них на вокзале. По дороге куратор занервничал и дистанционно запустил оба устройства — на съемной квартире и в руках у одного из подрывников. Взрослый парень погиб, а 16-летнему подростку оторвало обе ноги.
— Вы ведь понимаете, что он даже без ног — всё равно участник террористического акта и полноценный обвиняемый, хотя как он будет в такой комплектации сидеть, я не совсем понимаю, — поясняет мне оперативник.
В Харькове 15-летние дети два дня подряд носили бомбы под отделения полиции.
— Там медленный мобильный интернет всех спас: куратор пока с задержкой увидел полицейских, с задержкой послал сигнал на взрыв — они все в здание уже зашли, [и взрыв никого не задел]!
В Николаеве в семье у командира ВСУ случился конфликт: у дочки-подростка парня задержали за поджог автомобиля военных. У «кураторов» остался выход на девушку, и ей предложили всевозможную помощь, сочувствие и сценарий примирения с отцом: для папы должны были передать коробку с хорошим виски.
— С этой передачей всё было ненормально, — рассказывают мне опера. — Подрядили под это женщину, которая повезла в Николаев из Полтавской области коробку с самодельной взрывчаткой в СВУ, вместе с 14-летним сыном — его не на кого было оставить. Отец девочки как раз выехал на задание, дочка с ним не встретилась, а взрывчатка из отбеливателя — она же нестойкая, надо было как-то ее отобрать и реализовать. „
Эта женщина забрала у девочки передачу назад, ее завели в кафе, где были и военные, и там куратор дистанционно подорвал СВУ вместе с курьером.
Когда дочка узнала, что она отцу должна была передать, — вышла из окна. Плохая очень история.
Чтоб не связываться с нестабильными взрывчатыми средствами, которые не очень образованным подрывникам трудно синтезировать, придумывают схемы с гранатами — но тоже ошибаются. В Киеве поставили растяжку в квартире и вызвали полицию на адрес, сообщив о домашнем насилии.
— Те приехали, а там дверь приоткрыта. Стали заходить, а первый парень был опытный — услышал щелчок, крикнул: «Граната!» — и сам успел выскочить, — рассказывает оперативник Андрей.
Именно поэтому, по его словам, теперь парней вроде Сергея учат рассверливать гранаты, чтобы без замедлителя они взрывались мгновенно.
В марте 2025 года в Одессе убили активиста, участника «Правого сектора» Демьяна Ганула. Его застрелили на людной улице в нескольких сотнях метров от ближайшего отделения полиции; убийца не скрывал лица, сделал жертве контрольный выстрел в голову и ушел, оставив свои портреты на всех камерах слежения вокруг. Установлен был практически сразу, задержан через шесть часов после преступления.
— Это классический случай работы вражеских колл-центров, — рассказывает мне сотрудник СБУ. — Там сначала бабушка отправила «полковнику СБУ» все наличные деньги в доме — для «сверки номеров купюр» и «защиты от мошенников». А потом ее к «работе на СБУ» привлекли, а она уже сына уговорила. Тот пошел и «по заданию СБУ» убил человека среди бела дня, искренне считая, что «выполняет задание» и ничего ему за это не будет!
Вербовка подростков — настолько всеобъемлющая проблема, что СБУ и полиция пошли в народ. В некоторых школах теперь проводят специальные уроки, где рассказывают, что враг орудует в интернете: в телеграм-каналах, в чатах онлайн-игр, в объявлениях о быстром заработке «сегодня на сегодня» на сайтах вроде Work.ua. Сотни разработок для уроков или видео для подростков можно найти в интернете за пару кликов. Есть даже специальный чат-бот от СБУ — он называется «Спали ФСБшника». Это типичная борьба щита и меча, где тактика сторон видоизменяется ежемесячно.
Друг из деревни
Максиму в апреле исполнится 18. Он говорит по-русски, слушает российского рэпера Kizaru и даже ходит в его мерче.
— Это ребята антивоенные, в Испании сидят, у них магазин у нас на Крещатике есть (Kizaru высказывался против войны один раз, а в Испании живет из-за проблем с законом в России по наркотической статье. — Прим. ред.). — У Максима небрежная дорогая прическа с вычурным мелированием. — Бесплатная стрижка, как модель в одном барбершопе привлекали.
Максим не пьет кофе, качается в спортзале, занимается боксом, он из полной семьи, его мама работает в музее. Но и Максим — один из завербованных в телеграме исполнителей, несостоявшийся террорист.
Его приятель Дима всё время искал денег да и вообще был ненадежным товарищем: одолжил, к примеру, у Максима четыре тысячи гривен на игры и не отдавал уже полтора года. Но при этом всё-таки друг: познакомились еще детьми в деревне, куда Максим с родителями ездил на дачу; когда подросли, вместе «курили травку». «На этой теме», по словам Максима, Дима и начал общаться с куратором из телеграма, который называл себя просто FM.
Поначалу Диме предложили наносить граффити на стене — рекламировать каналы, где можно было купить «соль». Потом как-то раз попросили нарисовать адрес уже на автомобиле — за сумму в разы больше. По словам Максима, владелица автомобиля оказалась упертой и написала претензию в тот же самый телеграм-канал — и FM тут же предложил прислать ей номер карты и компенсировать деньги на полировку: до заявления в полицию дело не дошло. Очевидно, порча машины не имела никакого рекламного смысла: видимо, так проверяли способность агента выполнять любые задания.
Дальше был Retroville — торгово-развлекательный комплекс в центре Киева. Диме предложили за 100 долларов ночью пойти и сфотографировать горящую машину — поджечь ее должен был кто-то другой. Комендантский час, людей на улицах нет, подросток, который на улице фотографирует горящую машину, привлекает внимание: в итоге, когда кто-то попытался его остановить и задать вопросы, Дима убежал без снимков, но его дерзость куратор оценил — и далее предложил уже поджечь машину самому за 50 000 гривен.
Дима согласился. У него была наводка на конкретный двор и конкретную марку — «Шевроле Лачетти», но подросток перепутал и поджог другую, совсем случайную машину. Экстренные службы, приехавшие на пожар, не стали заморачиваться: списали всё на самовозгорание, хотя хозяин показывал следы на земле, огненную дорожку от бензина к автомобилю. Когда потом правоохранители шли по следам Димы, то эта сгоревшая машина в дело не попала — она была уже на свалке, а фотографии из телефона потерпевшего Уголовный кодекс Украины как доказательство не признает.
Деньги от россиян парень получал через криптобиржу, но вывести их сразу не мог из-за ограничений: как у несовершеннолетнего, у него была карта, привязанная к счету взрослого, откуда больше восьми тысяч в сутки выводить нельзя. Тут-то и пригодился киевский друг Максим: 16 тысяч вывели на его карту — Дима одновременно закрыл старый долг и показал товарищу, что делает серьезные дела. „
— Он мне тогда много чего предлагал, что, наверное на пожизненное потом бы потянуло, — рассказывает Максим, слегка улыбаясь.
— Ну, там, подорвать рельсы перед поездом — 5000 долларов. За 10 000 долларов предлагал подорвать машину не самого последнего мужика какого-то в Киеве — говорил, что у него автопарк на 300 тысяч, ему куратор рассказывал! Дима тогда уже догадывался, что это российская сторона, пробовал делать бомбу, скидывал мне голосовухи от куратора. Книжки показывал: ему присылали красивые электронные с картинками — как паять и всё такое.
Обустроив себе легкий заработок, Дима стал жить на два города — в своем селе и в Киеве, в квартире у друга, которого, впрочем, в свои дела не посвящал, в отличие от односельчан-одноклассников: им он предлагал попробовать, например, подорвать рельсы на железной дороге — за это FM сулил большие деньги.
— У подростков в 16–18 лет нет секретов, конспирации, критического мышления вообще, — поясняет мне сотрудник СБУ Виктор. — Все предложения о такой «работе» звучали примерно как приглашения пойти потрудиться на склад. Всё общежитие знало о такой возможности заработать: есть тема бомбу сделать, почту спалить, граффити наркошопа написать за деньги… Большинство на это не шло, но и в полицию тоже не обращалось.
Каждый свой видеоотчет для куратора — с очередным граффити или с сожженным автомобилем — Дима, чтобы похвастаться, отправлял своему киевскому другу Максиму, ничего не скрывая. Тот не соглашался участвовать в диверсиях, но помогал товарищу с покупками, когда тому нужны были специфические предметы: припой, например, или паяльник — по заданию куратора Дима пытался смастерить бомбу.
— Взрывчатка у него не получалась совсем, — рассказывает Максим. — В итоге ее ему прислали — в банке из-под спортивного питания на почтомат пришел кусок взрывчатки, пластида.
Дима предложил Максиму поучаствовать в деле — совершить ряд несложных действий за 20 тысяч гривен. Максим должен был купить сим-карты и вставить их в мобильные телефоны, прикрученные к банке с пластидом. А еще как-то приладить к бомбе большой магнит: в итоге купил его в «Эпицентре» за 200 гривен и прикрутил просто изолентой. Дальше бомбу должен был забрать из схрона Артем — тот самый друг Сергея из общежития. Максим положил пакет в подвале по указанному адресу, сфотографировал и отправил снимок и координаты — он в этом случае играл для Артема роль таинственного «русского куратора».
Взорвать планировали конкретную машину — старую «Альфа Ромео», очень похожую на военный автомобиль: обычно это так называемые «корчи», полноприводные внедорожники возрастом за 20 лет, часто кустарно перекрашенные в зеленый цвет, с черными военными номерами или вовсе не снятыми старыми европейскими, «рогами» установок радиоэлектронной борьбы на крыше и многочисленными характерными армейскими наклейками на заднем стекле вроде «Слабым — ***!». Но закрепить СВУ на корпус такого автомобиля у Артема почему-то не получилось — он просто положил его под колесо. А когда на телефон позвонили, взрыва не произошло.
Дима в тот момент уже ехал от греха подальше на автобусе к маме в Германию, где та давно жила и работала. Отсутствие взрыва здорово всех испугало, и Дима начал бомбить Максима сообщениями — мол, надо достать несработавшую бомбу: в конце концов, это ведь он ее собирал и ставил туда сим-карты! Максим лезть за взрывчаткой не захотел и предложил помочь в таком деле за 100 долларов своему однокласснику:
— Он почти беспризорник, ему всё равно — он пошел, да еще захватил с собой друга.
Возле машины ребятам показалось, что взрослые обращают на них внимание, и они испугались и побежали. Мало того — на бегу выкинули в кусты свой смартфон с перепиской о бомбе: нашли его потом с большим трудом.
Вскрылась вся эта история, когда с новой бомбой попались Сергей и Артем из нашей первой истории: подростки не чистили истории сообщений. Максима вычислили через пару месяцев по перепискам в телефонах десятков подростков. С обыском к нему пришли через два месяца после его неудавшегося подрыва. От одного Димы ветки расследования протянулись сначала в село, потом в Киев, потом по селам в сторону Одессы — как пожар. Максим теперь в статусе подозреваемого, но дойдет ли дело до суда без бомбы (ее так и не нашли), купленных им сим-карт, отпечатков на магните — вопрос, который еще будет решаться. „
— Мое убеждение, — говорит мне Виктор, занимавшийся этим делом, — состоит в том, что 80% наших подростков беспомощны перед психологической обработкой профессиональных кураторов.
Большая часть ребят были из патриотичных семей, всё понимающие. Но при правильной обработке через телеграм поплыли!
— Я не вижу прямой связи с бедностью, средой обитания. Важнее то, что в голове, — добавляет другой мой собеседник Василь, работающий в правоохранительных органах Черновцов. — Заходишь на обыск, а там гаджеты у всех, компьютеры, нормальный достаток. Сейчас дети лишены привычной социальной среды обитания: на улице он и не заговорит с незнакомым, а в интернете и поджог машины можно обсудить, якобы без последствий. К родителям он с этим не идет, замыкается — и снова отправляется в чат.
Подросток всегда хочет больше
Начиная работать над этим материалом, я представлял себе, как вербовщики из спецслужб выпрашивают у девочек-подростков голые фотографии, а потом шантажируют ими, заставляя устраивать взрывы. Всё оказалось гораздо проще.
На организацию терактов, по словам моих собеседников, работают целые коммерческие холдинги, большие колл-центры.
— Каждый такой колл-центр арендует сервер и VPN, физически их люди на удаленке могут быть где угодно, хоть в Сербии, — рассказывает Василь. — Времена прямых сообщений с номеров +7 давно минули, кураторы работают с украинских аккаунтов, часто на украинском языке, да еще и, бывает, под патриотическими лозунгами, под прикрытием, так сказать.
— Когда-то до войны в стране допустили существование криминальных колл-центров и появление целой сети наркошопов в интернете, — подытоживает сотрудник киевского СБУ Андрей. — Теперь эту инфраструктуру как отмычку использует Россия в войне против Украины. Ошибку эту надо осознать.
По словам оперативника Василя, аккаунты в телеграме на украинские сим-карты регистрируют зачастую сами же украинцы:
— Мы такого одного нашли, он 50 сим-карт купил, завел на них аккаунты и передал за деньги не особо известным ему людям. Так ему и предъявить нечего, и он сам не понимает, какие к нему претензии. Регистрация подобных аккаунтов на сим-картах украинских операторов — это ровно то, чем занимаются обычно для рекламы и раскрутки через комментарии всевозможных интернет-магазинов и коммерческих страниц в инстаграме.
Дальше начинают бомбить сообщениями всех — особенно тех, кто потенциально нуждается в деньгах.
— Я был год на ротации в Донецкой области, и у нас там базу Красного Креста то ли взломали, то ли купили, — рассказывает Василь. — И по всей этой базе пошли сообщения с предложениями быстро заработать. Там же в базе самые уязвимые категории — нуждающиеся в помощи, больные туберкулезом, ВИЧ-положительные, наркозависимые. Кто-то к нам обратился, кто-то не прореагировал, а кто-то…
Оперативник из Черновцов выделяет несколько самых уязвимых для афер категорий населения. Первая — это подростки, которые хотят финансовой независимости от родителей.
— Причем тут могут быть и дети из относительно состоятельных семей. Мы в наших краях общались с родителями одного такого «террориста», они довольно благополучны, говорят, что давали сыну в месяц на карманные расходы по 300 долларов, это больше 12 тысяч гривен — солидные деньги для наших нестоличных мест. Но подросток всегда хочет больше, хочет сводить девушку в кафе на свои деньги.
Другая категория — это наркозависимые, которых чаще всего стимулируют закладками, а не деньгами.
— Был случай в октябре — спалили «Лексус» за 45 тысяч долларов. Двое бывших военнослужащих на войне подсели на «соли», им обещали 30 тысяч гривен за поджог машины, но дали всего тысячу — чаще всего все эти теракты заканчиваются тем, что с людьми не расплачиваются, — рассказывает Василь.
(Женщине, которая организовала взрыв СВУ во Львове, обещали 60 тысяч гривен (1200 евро), но оплатили в итоге только комплектующие бомбы и проживание; поймали ее через десять часов после теракта.)
Дальше идут лудоманы — по словам оперативника, все они в странах СНГ общаются онлайн на одних и тех же сервисах, что облегчает для вербовщиков поиск людей в нужных регионах. И только потом — те самые девушки, которых шантажируют интимными снимками. „
— В Тернополе девочку из-за голых фото заставили подложить самодельное взрывное устройство под автомобиль, но взрыв предотвратили.
— Они меняют методики работы постоянно, — продолжает мой собеседник. — Например, сейчас они используют предложения о работе по расклейке объявлений. Причем это могут быть объявления с текстом: «Черновцы — это Европа!» — и QR-код ниже. Переходишь по нему, а там типичный телеграм-канал с распространением соответствующей информации. Расклейщику тут же предъявляют, что он распространял информацию, которая влечет криминальную ответственность, о нем можно сообщать уже в СБУ — все отчеты и фото есть! И всё — человек через банальные наклейки на столбах уже на крючке, идет дальше работать.
При этом россияне, используя всё те же инструменты, организуют диверсии не только в Украине, но и в Европе: согласно подсчетам Международного центра по борьбе с терроризмом (ICCT) и проекта Globsec, за четыре года случилось не менее 151 гибридной атаки. В 95% случаев их совершали люди, не связанные со спецслужбами, руководствуясь финансовой мотивацией; чаще всего — украинцы и белорусы.
Самый известный и исследованный случай — история 17-летнего украинского подростка Даниила Бардадима и его друга Александра. В марте 2024 года они уехали из Украины в Польшу — и вскоре начали получать задания от 31-летнего Сергея Чалого, которого знали по Херсону. В итоге Бардадим организовал небольшой взрыв в вильнюсском магазине IKEA и по запросу куратора должен был снять видео пожара в большом торговом центре в Варшаве; когда он ехал на очередное задание в Ригу, его арестовали и осудили на три года тюрьмы в Литве. Как сообщает The New York Times, ссылаясь на европейские спецслужбы и судебные документы, с российской стороны эти диверсии курировал 42-летний Алексей Колосовский — бывший таксист из Краснодара, связанный с криминальным миром и окологосударственными хакерами: именно он вербовал агентов и организовывал доставку материалов, из которых изготавливали СВУ.
— Они [европейцы] не готовы к новым вызовам, — говорит мне старший офицер СБУ, который часто участвует в миссиях по информированию европейских коллег о новой напасти. — В Европе уже присутствует саботаж и вербовка поджигателей через телеграм-каналы, российские кураторы действуют как в Украине и стараются вербовать в первую очередь украинских беженцев, прибывших с тех же оккупированных территорий. Но наши европейские коллеги глубоко не понимают, какие масштабы может принять такая война, если российские спецслужбы возьмутся за все местные целевые аудитории и масштабируют работу на многочисленных мигрантов, совсем необязательно русскоязычных. Об этом важно говорить, писать, рассказывать на всех доступных площадках. Времени осталось не так чтобы много.