В январе и феврале в России практически каждую неделю подростки нападают с оружием на одноклассников и учителей в школах и колледжах — а за 3 и 4 февраля случились целых три таких нападения. В течение месяца после новогодних каникул в школах погибли 11 человек и столько же пострадали. Что происходит с российскими детьми, кто в этом виноват и можно ли с этим справиться? Отвечает психолог Юрий Лапшин — до 2022 года он возглавлял психологическую службу в одной из московских школ, сейчас работает в международной школе Le Sallay Academy (Париж).
психолог
„
— Если посмотреть даже на «лихие» 1990-е, а потом на 2000-е, в сообщениях о нападении на школы фигурировали все-таки взрослые. Первый зафиксированный случай, когда в школу с оружием пришел подросток, это февраль 2014 года: 15-летний десятиклассник, вооруженный карабином и винтовкой, убил двух человек и одного ранил в 263-й школе в подмосковном Отрадном.
— Да, его звали Сергей Гордеев.
— Это первый случай, о котором просто стало известно, или действительно всё началось в 2014-м?
— Трудно сказать. Возможно, есть и более ранние случаи, но вряд ли они были в 1990-х и в начале 2000-х.
— Почему? Вроде бы время было достаточно жесткое?
— Потому что тогда, на мой взгляд, в 1990-х годах уж точно, школы были гораздо свободнее в том, что они делали, как жили, как общались с детьми. Ведь нападения подростков в школах — это результат какого-то длительного неблагополучия, организованного человеком. „
Часто это буллинг, может быть, и конфликт с учителем. В нескольких случаях к таким вещам приводила даже ревность, но чаще всего это все-таки буллинг.
Такой поступок — результат длительного терпения, длительного молчания, отложенного аффекта. Для того, чтобы он прорвался в нападении со стрельбой или в поножовщине, нужно, чтобы сначала человек долго терпел и молчал. Это значит, что какое-то неблагополучие долго не замечали.
— Это должна быть такая сжатая пружина?
— Это должна быть пружина, которая довольно долго сжималась, а ее игнорировали.
— Почему эти «пружины» начали разжиматься к середине 2010-х?
— Мое мнение, именно мнение, состоит в том, что это, возможно, связано с «майскими указами» Путина. В 2012 году Путин потребовал, то есть фактически обязал регионы, чтобы там повысили зарплаты учителям, чтобы заработки учителей были не ниже средних по региону, а потом чтобы каждый год только повышались.
— Но реально-то зарплаты у учителей тогда не повысились, об этом много говорили и писали. Точнее, они повысились, но за счет увеличения нагрузки, а в реальном выражении только снижались.
— Вот именно. Руководителей органов власти в регионах стали наказывать, если формально зарплаты учителей не повышались. При этом норма оплаты одного часа в школе оставалась прежней или медленно росла, и повышение происходило за счет увеличения интенсивности труда. В школах стали увольнять совместителей с малым количеством часов, а это часто были творческие люди из каких-нибудь вузов, более свободные специалисты. Всё больше работы стало делать всё меньшее число людей.
Второе — постепенно пошел тренд на единообразие, на формализацию работы в школах, на введение всё большего количества единых регламентов. Таким образом, из школы стали уходить и свободное внимание, и творчество.
— Еще ведь 2012–2013 годы — это начало борьбы за «традиционные ценности» в России. Помните, было дело Pussy Riot, появился «закон Димы Яковлева», начались разговоры о «скрепах». Эти «скрепы» могли уже тогда сыграть свою роль в том, что происходило с детьми?
— На мой взгляд, в школе главной «скрепой» все-таки стало навязывание единых стандартов и требований, увеличение количества отчетности, проверяющих органов и частоты проверок. Кроме того, стал расширяться спектр вопросов, по которым педагоги должны отчитываться.
Я тогда работал в одной из московских школ, и с определенного момента нам стали приходить требования сообщить, сколько учеников записались в «Юнармию». А у нас нисколько не записалось. От этого удавалось отбрыкиваться тем, что школа, мол, ориентирована на высокий уровень образования, наши ученики участвуют в олимпиадах, «Юнармия» нам не по профилю. Но в принципе расширение запросов, по которым требовалась отчетность, происходило постоянно. И всё больше становилось регламентации.
У нас была довольно свободная школа, мы с коллегами сами составляли положение о психологической службе, регламенты, календари, стараясь соответствовать закону, но придерживаться какой-то разумной логики, чтобы в школе было больше свободного внимания, больше возможности откликаться на запросы детей. Я руководил психологической службой и встречал с огромным неудовольствием требования присоединяться к выработке единых стандартов.
Например, считалось, что психологи должны большую часть времени работать с определенными категориям людей: с детьми с ограниченными возможностями здоровья, с детьми в трудной жизненной ситуации, из групп риска, с проблемами социализации. Причем принадлежность к каждой категории определялась на основе справки медико-психологической комиссии, постановки на учет в полиции и так далее.
— Но если говорить о нападениях в школах, то далеко не всегда их совершают дети из этих категорий. Если школьных психологов изначально ориентируют на конкретные категории детей, как они вообще могут выявить, если что-то происходит со всеми остальными?
— В том-то и дело. Педагоги и психологи скованы регламентами, которым они обязаны следовать. И хорошо, если администрация в школе понимает, что психологу для работы необходимо предоставлять много свободы, поскольку главные его ресурсы — активное внимание, творческая готовность к контакту, способность создавать ситуации, в которых такой контакт становится возможным.
Вообще, психолог должен работать не только с «трудными» детьми, а с любыми. Он должен работать и со взрослыми в школе, и с учителями. Каждый взрослый имеет дело со многими детьми, поэтому может, если окажется в плохом состоянии, многим причинить неприятности. И неслучайно на учителей тоже время от времени нападают.
— В сентябре 2017 года в Ивантеевке под Москвой девятиклассник с секачом и винтовкой напал на учителя информатики. В ноябре того же года в колледже студент убил преподавателя ОБЖ и покончил с собой. В 2020 году в Ульяновске восьмиклассник ударил ножом учителя математики. В Березниках, Пермский край, десятиклассник полоснул ножом по горлу пожилую учительницу. Но гораздо чаще все-таки какие-то счеты сводили с одноклассниками. Причина этого — обида?
— Это же на самом деле очень тяжелое решение. Очень непросто напасть на кого-то с оружием. Это ломает жизнь самому нападающему. Если человек в какой-то момент решается на это, значит, он до того долго не решался на что-то иное. Например, волосы в зеленый цвет покрасить, кого-то выругать, матом послать. Или он не имеет интеллектуальных и творческих каналов для реализации собственной энергии, собственной субъектности. Так что я думаю, что это может быть и обида, и результат какой-то несвободы.
Кстати, я пришел работать в школу как раз в 2014 году. До этого я со школами тоже работал, но в более свободном режиме — как специалист университета и некоммерческой организации. „
Придя в школу, я обнаружил там очень много несвободы, и ее уровень постоянно рос. Учителя с ног сбивались, пытаясь как-то выполнить все формальности, чтобы школу потом не ругали.
К счастью, мне довелось работать и в таких школах, где к этому относились спокойно.
Есть еще важный момент. Если мы посмотрим на школы, где происходят шутинги, то практически не увидим среди них школы высокого образовательного уровня, такие, куда дети специально поступают, чтобы учиться тому, что им интересно, у педагогов, которым интересно учить. Мы не увидим среди них и школы с каким-то художественным компонентом. Возможно, это неслучайно. Точно так же я не могу вспомнить ни одного случая нападений на кружки по интересам.
— То есть всё дело в степени свободы в школе?
— Я думаю, что это важнейший фактор школьных нападений. Ну и формальность работы в школе, и усталость людей, которые там работают.
К сожалению, вся это сильно регламентированная работа в коллективе с какими-то, возможно, жесткими традициями вертикальных отношений, работа без доверия, приводит к выгоранию специалистов. Я видел психологов, которые только заполняют отчеты, сидя в своем кабинете, и разговаривают только с теми, кого к ним уже привели. Активность, наблюдательность, желание помогать действительно утрачиваются. В одной из таких школ девочка из отцовского ружья застрелила одноклассницу и ранила еще несколько человек.
— Это Брянск, декабрь 2023 года. Девушка, 14 лет, принесла в школу отцовский дробовик и охотничий нож, выстрелила в подругу, ранила еще пять человек, потом покончила с собой.
— Да-да, я изучал этот случай, и в той гимназии были психологи. То же самое — в гимназии, куда мальчик пришел со страйкбольным автоматом.
— А вот один из недавних случаев: 3 февраля 2026 года в Уфе девятиклассник стрелял в учителя истории, с которым, видимо, был в конфликте.
— И в этой школе тоже были психологи, там висели графики их работы, к ним можно было обратиться. Видимо, не хватило как раз внимания с их стороны, активности, интереса. Хотя мне трудно говорить о людях, которых я не знаю.
— Что чаще всего толкает подростков на такого рода поступки? Вы упоминали буллинг. Но, например, Ильназ Галявиев, напавший на 175-ю гимназию в Казани в 2021 году, уже даже не учился там, он поступил в колледж. Кстати, в колледже были психологи, они там, кажется, следили за дресс-кодом. И вот он устроил бойню в школе, где, по словам знакомых, буллингу никогда не подвергался, а если что-то и было, то несколько лет назад. Застарелые обиды тоже приводят к таким вспышкам?
— Бывает, что к этому действительно приводят застарелые обиды, желание отомстить. Был случай, когда 34-летний мужчина, закончивший школу 17 лет назад, пришел туда убивать, надев для этого нацистскую майку. У него, очевидно, были проблемы с психикой. Но все-таки он пришел убивать именно в свою школу, которую закончил, повторю, 17 лет назад. Видимо, застарелая травма.
— Травма настолько сильная, что не дает покоя даже через столько лет? Почему вообще школа может так ранить?
— Школа — это главный институт социализации. Это институт сложного превращения человека из ребенка во взрослого. Институт, куда ребенок ходит, как на работу, на протяжении более чем десяти лет. Причем, как правило, в одну и ту же, у нас традиция такая — стараться не менять школы. Хотя, наверное, было бы лучше менять их в каждом образовательном звене.
И вот в школе формируются все или почти все концепции человека «о себе». Вначале — под влиянием оценок взрослых, педагогов. Потом — под влиянием сравнения себя с одноклассниками, со сверстниками, и это тоже происходит вообще-то при участии педагога. И одновременно школа — это место, где ты все время кому-то что-то должен, где ты оцениваешь себя, где тебе говорят, что делать, и требуют исполнения. Это место, где в принципе заложено мало субъектности, ее мало заложено в самом проекте школы как института. „
Конечно, школы различаются, но, как мы видим, не во всех школах и нападают. В такой школе, где не предполагается субъектности ученика, возникает много поводов для расстройства, для обиды, стыда, для других сильных чувств. Они становятся фоном, они накапливаются.
Что касается буллинга, то он, по моему убеждению, возникает и распространяется там, где взрослые его поддерживают, часто — неосознанно, где они пережимают именно с оцениванием детей. Там, где снижена возможность открытого и свободного контакта. А в целом — где недостает уважения друг к другу. Причем я говорю и об уважении во взрослом коллективе, между коллегами. Дети тоже оценивают друг друга, они смеются друг над другом, и часто они смеются над кем-то другим, чтобы не быть осмеянными. Особенно если взрослые с самого начала не замечают или не пресекают насмешки, оценки, а потом и издевательства.
— А как это чаще всего происходит? Учителя не замечают насмешки и издевательства или замечают, но не пресекают, игнорируют?
— Здесь грань довольно тонкая. Многое можно не замечать, но есть вещи, которых не замечать невозможно. Невозможно не замечать, если с ребенком не хотят рядом сидеть одноклассники. Невозможно не замечать, если у ребенка пропадают вещи, если он вдруг приходит с перемены, а у него что-то написано на спине. Можно не замечать других вещей, происходящих внутри детского сообщества, но если вы общаетесь с детьми, если дети вам доверяют, то рано или поздно кто-то о чем-то расскажет. И мы видим, что во многих случаях шутингов дети, перед тем как решиться на это, что-то пишут в соцсетях, чем-то делятся. И если это не доходит до взрослых, значит, контакта с детским сообществом нет. А вообще-то он необходим. Я не говорю о том, чтобы одни дети «стучали» взрослым на других.
— А как, если не «стучать»?
— В одной из школ, где я работал, мальчик высказал приятелю желание прийти в школу с ножом. Приятель реально испугался за него и поделился этим с учителем, которому доверял, а тот пришел ко мне. И вместе мы эту ситуацию разрулили.
— Когда-то ваши коллеги говорили мне, что психолога должно отдельно насторожить, если подросток «тихушник». Так называли мальчика, устроившего бойню в казанской школе. Можно ли вовремя увидеть таких опасных «тихушников»?
— Это самое трудное: замечать «тихих». Тех, кто не создает проблем, кто нормально учится, кто не привлекает внимания. Нужно анализировать, что мы можем понять о конкретном классе. Мы с коллегами разработали в свое время карту наблюдений на уроке: делали пометки, кто что сказал, кто сколько раз поднял руку, кто как ответил, кто как пообщался с соседом по парте, кто какое замечание получил, и так далее. Отдельно ты стараешься замечать тех, кто не сделал вообще ничего. А о каком из детей с тобой вообще никто никогда не говорил? О ком ты не помнишь, как он выглядит?
Это сложная работа, но очень интересная. При этом в иерархии коллег-психологов именно школьные психологи — это какие-то «окопные солдаты», и мне бы очень хотелось, чтобы отношение к ним изменилось.
— Какую роль тут играет интернет? После недавних происшествий в некоторых российских регионах стали говорить о том, что учителя обязаны изучать соцсети всех учеников, вылавливать там какие-то признаки. Насколько это эффективно?
— Это нереально отслеживать, и я не понимаю, как это должно происходить. Но об интернете надо говорить отдельно.
С одной стороны, информация распространяется очень быстро, остановить это нельзя. Нужно принять, что дети часто сразу узнают о том, что кто-то что-то совершил. Некоторые могут примерять поступок на себя. Возможно, это происходит неумышленно. Но если посмотреть на список, например, нападений на школы, то мы увидим странное сгущение: вслед за одним случаем возникают второй, третий… Через некоторое время волна успокаивается. Видимо, это важно учитывать и быть особенно внимательными тогда, когда уже что-то произошло. „
С другой стороны, интернет — это ведь еще и средство самовыражения, средство выражения какой-то авторской позиции. Это то, чего в школах вообще-то мало.
У детей мало возможностей для этого. Сразу добавлю: смотря в какой школе.
В интернете ты можешь 15 секунд кривляться, стараясь попасть в чей-то тренд, а можешь создать собственный тренд — и кривляться будут вслед за тобой. И, на мой взгляд, интернет, как и компьютерные игры, — это среда, где «играющий» — главный герой. Это способы самопроявления, способы тренировки какого-то своего «авторства». И не зря во многих случаях нападавшие на школы оставляли какие-нибудь отсроченные посты, как-то заранее заявляли о своих желаниях.
— Тимофей Кулямов, убивший 10-летнего Кобилджона Алиева в Успенской школе в декабре 2025 года, перед нападением отправил одноклассникам манифест.
— Да, и манифесты оставляют. То есть интернет — это не только место, где распространяется информация, которую кто-то может примерять к себе, но и пространство, где ребенок проявляет авторство, которого ему не хватает в обыденной жизни, в обычной школе. Это важный фактор, который теперь влияет на формирование взрослых из детей.
Кстати, незадолго до этих случаев появилась еще одна инициатива, если не ошибаюсь, от детского омбудсмена: чтобы классный руководитель еще и вел журнал учета конфликтов. То есть давайте что-нибудь еще нахлобучим на учителей, а потом будем с них требовать, если, не дай бог, что-то случится, а журнал не заполнен. Мы же знаем, как заполняются журналы: постфактум перед проверкой.
— В таких условиях можно ли вообще надеяться, что несчастные учителя что-то выловят? Или они начнут на всякий случай по любому поводу терзать детей, родителей и полицию, лишь бы подстраховаться?
— Пытаться что-то «вылавливать» можно только в том случае, если вы уже что-то о ком-то думаете, что-то вас встревожило.
— То есть в любом случае на первом месте — контакт с детьми?
— Конечно. И с детьми, и со взрослыми.
— Есть ведь еще и атмосфера вокруг детей, мы об этом говорили применительно к 2014 году. Если смотреть количество нападений в школах дальше, то каждый год их происходило в среднем по 5–6 случаев, за исключением 2020-го, когда был ковид — и только одно нападение. В 2022–24 годах — уже война, пропаганда, кругом детям показывают танки с автоматами, детей выкладывают на снег буквой Z и так далее, но уровень держится: шесть инцидентов в 2023-м, столько же — в 2024-м, до декабря 2025-го — два. И вдруг в конце прошлого года и начале нынешнего идет какая-то лавина: 16 декабря — 15-летний Тимофей Кулямов убивает мальчика-таджика, 22 января — в Нижнекамске семиклассник приходит в школу с ножом и петардами и ранит охранницу, 3 февраля — сразу два случая, девятиклассник со страйкбольным автоматом и семиклассница с ножом, 4 февраля — в Красноярске девушка подожгла и избила молотком одноклассников. Что такое произошло именно в 2025 году? Или что-то накопилось?
— Я могу предположить, что до критического уровня дошло количество военной пропаганды и вообще боевой риторики, когда «восстанавливать справедливость» непременно нужно методом войны, боя, когда героизм — это исключительно «боевой подвиг».
То есть появилось представление, что человек может изменить свою жизнь, решить разнообразные проблемы, уйдя на войну. Можно уйти из тюрьмы — и стать героем. И я боюсь, что количество военной риторики уже переходит в качество. По мере распространения оружия и боевых практик, возвращения людей с войны это будет только усиливаться. Мы же знаем, сколько сейчас в школах проходит встреч с военными, вернувшимися с фронта. Их даже работать в школы приглашают.
— Как вообще дети воспринимают все эти игры с оружием, эти построения буквой Z и прочее? В одной школе меня уверяли, что для них это увлекательная игра — не больше. А на самом деле как это действует?
— Действительно, много военной риторики, военных игрищ. Два года подряд «Движение первых» проводит общенациональную игру «Зарница». Если вы откроете их сайт, то увидите: школам предлагают формировать отряды, в которых есть командир, замполит, штурмовики, операторы дронов, военкор, медсестра и, кажется, сапер. Они действительно пытаются превратить войну в увлекательную игру, которая, между прочим, проходит по схеме всероссийских олимпиад.
Школьный этап, муниципальный этап, региональный, потом «вишенка на торте» — национальный. Последний — это уже просто практически война, это можно видеть на роликах в интернете. С поддержкой со стороны настоящей бронетехники. „
На сайтах школ можно увидеть призывы к старшим школьникам записываться в беспилотные войска.
Туда же уговаривают вступать студентов, не сдавших сессию. Уход на войну объявляют доблестью. И такого много вокруг.
— Но ведь что-то такое было и в советское время: «Зарницы» не сейчас придумали, автомат Калашникова мы разбирали и собирали, стреляли из какой-то винтовки в школьном подвале. Но к такой нормализации оружия, как сейчас, мне кажется, это не приводило.
— При этом я помню, как мы, будучи мальчишками, мастерили пугачи, стрелявшие спичечным порохом, с удовольствием стреляли из пистолетов с пистонами, и нам нравился звук выстрела. Были взрывпакеты разной степени мощности и, между прочим, довольно много связанных с этим травм. Да, всего этого было много. Разница в том, что это происходило не внутри школ. Может быть, дело в том, что в советское время у детей было много уличной жизни, она шла во дворах, а школа не занимала так много детского времени.
Ну и главное, что интенсивность войны сейчас совершенно другая и информации о войне гораздо больше. Да, в наше время был Афганистан, нам рассказывали, что кто-то там выполняет какой-то «интернациональный долг», но и то рассказывали не очень много. Я жил в Центральной Азии, там мы этого побольше слышали. „
К нам в школы приходили участники войны — бывшие наши выпускники, такие странные проходили встречи. Было даже какое-то количество тех, кто хотел пойти на войну.
Но все-таки это была война где-то далеко, не здесь.
Сейчас, мне кажется, страна «уходит на войну» тоже очень по-разному, неоднородно. Чем меньше городки, чем дальше они от культурных центров — тем меньше возможности спрятаться в каких-то «пузырях», реализовываться в каких-то сообществах. И тем больше войны. Хотя шутинг, мне кажется, достигает очень разных городов.
— Что можно сделать с распространением этих шутингов? На что бы вы, психолог, предложили обратить внимание в первую очередь?
— Я думаю, что должно быть много обсуждений происходящего в профессиональных сообществах. Горизонтальных, подчеркну я, обсуждений.
— Горизонтальные — это у нас не приветствуется.
— Да, не приветствуется. Но и обращаюсь я ведь не к начальству, а к своим коллегам, к профессионалам, которые в силах, на мой взгляд, обсуждать это в своих кругах. Все-таки психология предполагает профессиональный обмен, интервизию, супервизию со стороны более опытных коллег, какие-то собственные практики. Я надеюсь, что такое обсуждение будет вестись в профессиональном сообществе.
— О чем? О том, как распознавать детей, вызывающих тревогу?
— Не только распознавать. Но вот недавно я посмотрел регламент, предложенный в Москве городским психолого-педагогическим центром. Там изложены признаки того, что ребенок находится в трудной жизненной ситуации. „
Это и признаки родительского небрежения, например, ребенок проявляет неумеренный аппетит — значит, дома его не кормят. Или — суицидальное поведение. Или — нахождение в ситуации насмешек и издевательств.
Да, всё это хорошо. Но если вы всё это уже видите, если вы можете уверенно об этом сказать, значит, ситуация уже сильно запущена.
Я бы предлагал психологам думать о том, как в их работе распределять внимание между разными классами, группами, чтобы не искать всё время под фонарем. С другой стороны, надо развивать контакт с теми, с кем работаешь, создавать возможности детям и взрослым выходить на контакт. Способы и находки для этого есть разные у разных специалистов и психологических служб.
— Война не кончилась, а когда кончится, начнут возвращаться «ветераны». Мы уже сейчас видим этот «куст» нападений в школах в январе-феврале 2025-го. Как это будет дальше развиваться? Что будет происходить с детьми?
— Ох…
— Боюсь, что это тоже ответ.
— Мне кажется, что если даже просто смотреть на количество этих случаев, то, видимо, оно будет нарастать. И они будут по-прежнему группироваться по два, три, четыре. По тем причинам, о которых я уже сказал.
Думаю, что существуют еще периоды, когда это наиболее вероятно. Например, февраль — это еще темное время, это самая длинная учебная четверть, один из наиболее тяжелых участков пути в школе.
Девочка, расстрелявшая одноклассников в Брянске из отцовского ружья, публиковала «ВКонтакте» свой дневник. Сначала она хотела прийти в школу с этим ружьем 1 сентября, именно в праздник, но не получилось, отец куда-то унес ружье. И она никак не решалась, ждала, оттягивала, а потом испугалась, что отец ружье снова унесет, и решилась. И это произошло в декабре — в самое темное время в году. Вот есть темные времена — и времена яркие, какие-то праздники. Был случай, когда мальчик полоснул девочку ножом по шее из ревности во время праздника последнего звонка. То есть можно предполагать, когда это произойдет, хотя такие предположения делать достаточно бессмысленно.
Думаю, что таких случаев будет больше. Тяжелее станет работать учителям и школьным психологам. Полагаю, что в школах пойдут, если уже не пошли, разнообразные проверки: комиссии по делам несовершеннолетних, прокуратура подключится, вместе они будут приходить. „
Каждая такая проверка — огромный стресс для любого руководителя психологической службы. В итоге способность к контакту и свободному вниманию у учителей и психологов будет снижена.
Кто-то кого-то сильнее обидит, кто-то чего-то не заметит, пропустит насмешку, которая войдет в «копилку» буллящих отношений. Эти проверки и угрозы наказаний — тоже ведь своего рода буллинг.
— В Госдуме предложили простое решение проблемы: не надо сообщать о случаях нападений в школах. И если поначалу это казалось мне очередной «гениальной» находкой думцев, то после ваших слов о «кустах» нападений я подумала, что не так уж это и глупо. Поможет ли?
— Можно сказать: давайте не будем предавать огласке. Но на интернет-роток ведь не накинешь платок, в эпоху интернета информация всё равно будет распространяться. Думаю, что замалчивать просто бессмысленно.
А что нужно сделать на самом деле — это сразу же максимально обсуждать случаи, произошедшие в школах. Просто приходит учитель и говорит: вы знаете, в такой-то школе вот что произошло, я отношусь к этому так-то и так-то, я думаю, что этот человек долгое время мучился, находился в состоянии сжатой пружины, а теперь расскажите, что вы об этом думаете, почему это могло с ним произойти. А не думаете ли вы, что и среди нас есть такие «пружины», что и мы в своих отношениях друг с другом бываем недостаточно бережны? Если кто-то из вас чувствует, что ему плохо, найдите, с кем поделиться, вон у нас в таком-то кабинете психолог сидит… И так далее.
Можно организовывать анонимные ящики, чтобы дети могли бросить туда записку, рассказать, что происходит. А потом на общем стенде психологов появляется абсолютно обезличенный развернутый ответ не конкретному человеку, а на ситуацию. Так делали мы у себя в школе. И вопросы бывали сложные. Потом некоторые приходили на консультацию. В общем, во всех подобных случаях замалчивать что-то бесполезно. Это нужно с детьми обсуждать и обсуждать.

Президент США вводит чрезвычайное положение, борясь с Кубой, в Миннесоте миграционные агенты убивают американцев, прокуроры посылают судей, американских журналистов «винтят» на протестах, как на Болотной. Что сделал Дональд Трамп с американской правовой системой и хватит ли ему трех лет, чтобы добить ее окончательно, а США превратить в Россию? На вопросы «Новой-Европа» отвечает эксперт по правовой и налоговой системе США Игорь Слабых.
— Игорь, я читаю новости о правоприменительной практике в США — и мне кажется, что речь идет о другой стране. Например, когда президент Дональд Трамп заявил, что Соединенным Штатам угрожает Куба, я вспомнила, как в деревнях Псковской области люди мне рассказывали, что Латвия вот-вот нападет на Россию, причем победит.
юрист, эксперт по правовой и налоговой системе США
„
— Да-да, а мне когда-то в Брянской области рассказывали, что президент США Джо Байден уже принял решение присоединить ее к Америке, так что еще немного — и Брянская область будет захвачена. Это было прямо перед началом войны, так что я понимаю, о чём вы говорите.
— Что происходит с законами и с их применением в Америке?
— Последний год с момента второго вступления президента Трампа в должность вся его деятельность очень сильно ориентирована на использование чрезвычайных полномочий. Поэтому мы видим огромное количество президентских указов. В обычной системе президент США, конечно, издает указы — executive orders, они исполняются или обжалуются, они признаются судами действительными или не признаются, и так далее. „
Но Трамп за первый год президентства издал больше таких указов, чем любой другой за четыре года президентства.
— Он делает это в такой форме, потому что законы пришлось бы проводить через конгресс, а указ этого не требует?
— Совершенно верно. Да, конгресс сейчас контролируют республиканцы. Но есть большое «но», которое называется филибастер: как правило, в верхней палате необходимо для принятия обычных законопроектов набрать 60 голосов, а не 50 плюс. Это значит, что республиканцы всё равно должны договариваться с демократами, филибастер на то и рассчитан, чтобы исключить принятие односторонних решений, чтобы был какой-то компромисс. И президент Трамп пытается избежать законодательного регулирования каких-то вопросов, он хочет делать это самостоятельно. Самый, наверное, яркий пример — введение тарифов.
— Почему для этого требуется чрезвычайное положение? Разве президент не может просто ввести тарифы?
— У президента действительно есть право вводить тарифы. Но тарифы — это налоги, а налоги — это мы возвращаемся к законодательной власти, то есть решать, какие будут действовать налоги, должен конгресс. При этом конгресс предоставил президенту право вводить тарифы в чрезвычайной ситуации. И Трамп говорит: у нас на южной границе чрезвычайная ситуация, я буду вводить тарифы. Или он говорит: нарушение торгового баланса — это чрезвычайная ситуация, поэтому у меня появляется право вводить тарифы, я этим правом пользуюсь.
Сейчас это обжалуется в суде. Две инстанции уже приняли решение против президента, сказав, что нет никакой чрезвычайной ситуации. А если нет чрезвычайной ситуации, то и права вводить тарифы у президента нет. Еще в прошлом году состоялось заседание Верховного суда, но он пока не вынес решение.
Поэтому мы видим огромное количество таких чрезвычайных ситуаций: президент называет так ситуацию, которая является таковой с его точки зрения, но совершенно не обязательно, что так ее оценивают все остальные. Точку будет ставить суд. Это может сделать и конгресс, он тоже может выступить против повышения тарифов. Например, так было в ситуации, если не ошибаюсь, с Бразилией: конгресс сказал, что чрезвычайной ситуации нет, тарифы повышать не надо. Конгресс в этом деле главный, президент не может это просто так преодолеть. „
Да — количество чрезвычайных ситуаций в США достаточно большое, но действительно ли их можно назвать чрезвычайными — это зависит от точки зрения. Весь последний год прошел под эгидой судебных разбирательств, когда свой ответ пытается дать суд.
— Какую цель ставит Трамп, вводя эти чрезвычайные ситуации? В чём, например, его цель применительно к Кубе?
— Он использует тарифы для получения рычага давления. Куба — давний геополитический враг Соединенных Штатов Америки. Если вдруг президенту Трампу удастся сделать так, чтобы на Кубе сменился режим, для него это будет большая пиар-победа, он сможет записать себе в актив: смотрите, десятки лет никто не мог что-то сделать с Кубой, а я сделал. Мне кажется, здесь весь интерес лежит в какой-то личной плоскости, это интерес именно пиар-свойства: всё-таки поставить точку в ситуации с Кубой и сказать, что это сделал я, Трамп, а не кто-то другой.
Посмотрите на риторику президента Трампа применительно к любой другой ситуации. Давайте для примера возьмем армяно-азербайджанскую войну. Долгие годы никто ничего не мог сделать, война продолжалась, и вот появился я, Трамп, и буквально в первые месяцы президентства закончил эту войну. Какой, смотрите, какой я хороший. Мне кажется, что с Кубой — примерно то же самое: попытка достичь результата, позволяющего объявить себя величайшим президентом среди всех, включая Кеннеди и Рейгана.
— Чем тогда объясняется то, что происходит в Миннесоте? Если Трамп так заботится о своем имидже, то как выглядит «величайший президент», при котором американцы на улицах открыто убивают американцев?
— Это уже внутренняя политика. Здесь не надо забывать, что президент Трамп действует в интересах своих избирателей. А его ядерный электорат, между прочим, поддерживает то, что происходит в Миннесоте.
— Поддерживает?
— Если вы посмотрите опросы, то среди республиканцев достаточно большое число всё это поддерживает. А если взять еще более тонкий слой, республиканцев MAGA, там практически полная поддержка. И то, что вы называете «американцы убивают американцев», там назовут «перегибами на местах». Мы с вами это хорошо знаем: «лес рубят — щепки летят», «перегибы на местах», и так далее. К сожалению, сейчас мы видим это в США. И мне как человеку, живущему в Соединенных Штатах, уехавшему почти десять лет назад из России, временами бывает страшно на это смотреть. Потому что я вижу какие-то очень знакомые паттерны.
Почему это происходит именно в Миннесоте? Есть такое предположение: губернатор Миннесоты участвовал в президентских выборах в качестве напарника Камалы Харрис, а теперь президент Трамп за это мстит. Мне сложно сказать, правда это или нет. Может быть, Миннесоту выбрали без каких-либо дополнительных условий, просто как штат, на котором обкатывают какие-то новые, скажем так, технологии таких антииммигрантских рейдов, и совершенно неважно, что это Миннесота. Проводили бы это в условном Нью-Йорке — мы бы задавали вопрос, почему именно в Нью-Йорке. Может быть, за этим ничего не стоит, просто так получилось, что на каком-то штате решили сконцентрировать силы и проводить там все операции максимально жестко.
И при этом мы видим, что в Миннесоте действует другой паттерн по сравнению, скажем, с Калифорнией. В Калифорнии президент задействовал национальную гвардию, он пытался сделать это и в Иллинойсе, и в Орегоне. В Миннесоте он национальную гвардию не задействует. „
Предполагаю, это потому, что Верховный суд, рассмотрев спор, связанный с другими штатами, сказал, что нет той самой чрезвычайной ситуации, которая обусловила бы федерализацию национальной гвардии.
Поэтому в Миннесоте президент пошел другим путем, и эту операцию мы видим во всей красе: туда направлены около трех тысяч агентов миграционной полиции, ICE, плюс еще Border Patrol — пограничные патрули, которые тоже действуют там очень жестко. И мы знаем, что страдают от этого американцы. Страдают не просто потому, что их задержали и незаконно лишили свободы на несколько часов, а есть уже случаи, когда протестующих американцев убивают. Получается, что, возможно, Миннесота — это такой полигон, где всё это обкатывается, чтобы потом этот опыт экстраполировать на другие штаты. И в юридической плоскости мы тоже видим развитие, которое подтверждает такую теорию. Хотя кто-то может сказать, что в Миннесоте совершенно законно преследуют тех, кто, скажем, протестовал в церкви.
— Но ведь действительно протесты в церкви были чем-то из ряда вон?
— В конечном счете это будут решать присяжные: можно в церкви протестовать или нельзя. Здесь получается столкновение двух конституционных прав. С одной стороны, у людей в церкви есть право исповедовать свою религию. С другой стороны, у протестующих есть право протестовать. И вот какое из этих прав главное — не знаю. Этот кейс уже породил огромное количество споров, а будет, я думаю, еще больше. Споры перетекут наверняка и в академическую сферу.
— В Миннесоте задержали еще и двух журналистов, то есть это третья история — о правах прессы, о свободе слова?
— Эти люди говорят, что действовали как журналисты или блогеры, то есть просто рассказывали о том, что происходит. По мнению Минюста США, «журналисты» участвовали в акции протеста.
— Что-то мне это напоминает… Не этот ли спор мы много раз слышали в России, когда на акциях протеста «винтили» журналистов за то, что они якобы участники протестов?
— Да, да.
— США встали на путь превращения в Российскую Федерацию?
— В Миннесоте мы видим еще и десятки дел, когда задержанные люди заявляют ходатайство об освобождении из-под стражи, habeas corpus. Неважно, по каким основаниям человека задержали, он может заявить ходатайство об освобождении, и суд должен проверить, законно ли человек содержится под стражей. И вот в Миннесоте пошла уже настоящая лавина таких дел, когда суды отпускают людей, задержанных миграционной полицией.
При этом в части таких дел Минюст вообще не участвует. То есть суд запрашивает у прокуратуры (в США Минюст и генпрокуратура — одно ведомство): обоснуйте, пожалуйста, задержание такого-то человека. А прокуратура просто не отвечает на запрос. Заканчивается дело тем, что суд человека просто отпускает. Потому что в США суд не будет играть на стороне государства: если прокурор не хочет объяснять законность своих действий, суд не будет брать на себя эту функцию.
Параллельно, уже вне связи с Миннесотой, появилась такая информация: внутри миграционной службы есть учебные материалы, которые утверждают, что при некоторых обстоятельствах, в частности, когда есть финальный ордер на депортацию, сотрудник ICE может заходить в жилище без судебного ордера. „
Это очень грубое нарушение Конституции США, и суды об этом говорят. Есть судебные дела, которые это подтверждают.
— Из ваших слов я делаю вывод, что всё-таки на пути превращения США в РФ стоит судебная система, пусть не на сто процентов, но она нивелирует происходящее. Это так?
— Совершенно верно, именно поэтому США — не Россия. Да, некоторые вещи, которые делает сейчас президент Трамп, очень напоминают то, что делал президент Путин. Но судебная власть в США действительно независима. И есть процедуры, которые укрепляют эту независимость.
В частности, если говорить об уголовном преследовании, есть такой институт, как Большое жюри. Прежде чем принести дело в суд, прокурор собирает Большое жюри. Это такие же присяжные, как в обычном суде, просто их больше. Прокурор представляет им свой кейс. Там нет стороны защиты, там некому возразить прокурору. Но прокурор должен предоставить Большому жюри доказательства того, что у него действительно есть дело, что это не плод его фантазии. Он должен предоставить факты, доказательства, свидетелей, а присяжные всё это выслушивают. Там достаточно низкий порог доказывания, но всё-таки присяжные должны сказать, стоит ли дело того, чтобы его рассмотрели в суде, чтобы уже обычные присяжные вынесли решение.
И вот в этом смысле то, что мы сейчас видим не только в Миннесоте, но и по всем США, ужасает бывших сотрудников Минюста. Раньше, до второго срока Дональда Трампа, отказы согласиться с обвинением со стороны Большого жюри были явлением штучным, это происходило очень редко. „
То есть на 60–70 тысяч дел в год отказов могло быть 10–15 штук. Сейчас только за 2025 год счет идет на десятки.
Потому что прокуратура приносит в суд неготовые дела, такие, где нет состава. По сути, это дела политические, когда человека преследуют не за то, что он нарушил закон, а когда, условно говоря, президент Трамп хочет, чтобы человека преследовали.
Я сейчас говорю не только о «громких» делах, как, например, в отношении бывшего директора ФБР Джеймса Коми или прокурора Нью-Йорка Летиции Джеймс. Я говори и про дела в отношении обычных людей. Мы видим, что происходит, например, с протестами вокруг действий миграционной полиции. Когда она применяет насилие по отношению к протестующим, очень часто это сопровождается потом таким объяснением: это протестующий применял насилие в отношении представителя власти. И такие дела потом в огромном количестве рассыпаются на этапе Большого жюри.
— Неужели никто не говорит, что «нет оснований не доверять сотруднику полиции»?
— Вот нет такого в США. И это еще одно отличие американской системы от российской: сотруднику полиции доверяют или не доверяют не более, чем другому свидетелю. Это касается и присяжных, и судей. Более того: сейчас периодически можно увидеть комментарии судей о том, что ситуация меняется и, возможно, скоро сотрудникам полиции будут в большей степени не доверять. „
В той же Миннесоте председатель местного федерального суда в одном из дел писал: за один месяц миграционная полиция нарушила указания суда в несколько раз больше, чем отдельные органы — за всё время своего существования.
То есть суды в США сейчас фактически признают, что исполнительная власть не всегда исполняет решения суда. Например, когда только началось дело Луиджи Маджоне, обвиняемого в убийстве главы страховой компании, его защита написала: своими действиями прокуратура пустила насмарку двести с лишним лет, когда суды презюмировали честность ее, прокуратуры, сотрудников. Поэтому, по мнению представителей защиты, теперь суды должны презюмировать ложь сотрудников прокуратуры и не верить им на слово.
— Это всё-таки мнение стороны защиты.
— И на практике такого пока не происходит. То есть нет такого, чтобы где-то судья сказал, что не доверяет прокурору. Но всё чаще и чаще судьи говорят о нарушениях со стороны Минюста и ловят его на предоставлении недостоверных сведений.
Один из таких случаев был, например, весной прошлого года. Генеральный прокурор обрушилась на председателя федерального суда в округе Колумбия Джеймса Боасберга: на совете судей он плохо говорил об администрации президента, она, мол, не исполняет решений суда. И вот прокурор требует привлечь судью за нарушение этики. В этой жалобе содержалась цитата, что именно сказал судья Боасберг. И была ссылка на некое «приложение А», откуда будто бы взята эта цитата. Всё это разошлось по СМИ и соцсетям, судью Боасберга полоскали, какой он плохой. Закончилось это ничем, потому что Минюст не предоставил то самое «приложение А». То есть генпрокурор просто придумала фразу, якобы сказанную судьей.
— В какой момент это произошло с американским Минюстом? Это ведь юристы, выросшие в Соединенных Штатах, окончившие американские университеты, они наверняка впитали всю эту знаменитую американскую юридическую этику. И тут же я читаю в вашем телеграм-канале: Минюст начал использовать новую тактику рекрутинга прокуроров, они ищут тех, кто «заинтересован в поддержании повестки президента Трампа». Как и когда это случилось с американскими юристами?
— Собственно говоря, 20 января 2025 года это и произошло…
— Так не бывает. Вот они были профессионалами, а теперь вдруг критерий — поддержка Трампа?
— Сейчас объясню. В американской прокуратуре есть два типа сотрудников: политические назначенцы и карьерные прокуроры. Политические назначенцы — это те, кого назначает каждый президент. Например, это генеральный прокурор, прокурор штата, их заместители, то есть такой руководящий состав. „
Политического назначенца президент может в любой момент уволить, может назначить другого, единственное ограничение касается самых высоких должностей, для них требуется согласие сената.
Начиная с 20 января президент назначает очень лояльных себе людей в руководство Министерства юстиции. Сейчас его возглавляют два человека: генпрокурор Памела Бонди была юристом Трампа в одном из дел по импичменту, заместители генпрокурора Эмиль Боув и Тодд Бланш — оба были адвокатами Трампа в уголовных и гражданских делах. Боува спустя какое-то время назначили судьей апелляционного суда, то есть он покинул Минюст. Но именно ему весной прошлого года один из карьерных прокуроров выдвинул претензию: во время обсуждения судебного решения Боув бросил фразу fuck the judje. Мягко говоря, «пошел этот судья подальше». И Боув не то чтобы отрицал это, он сказал, что такого не помнит.
Вы видите, как политический назначенец может давить на то, чтобы менялся климат внутри прокуратуры. Такое давление приводит к тому, что карьерные прокуроры уходят. Они уходят, когда им не дают использовать факты, когда им навязывают политическую повестку. Федеральную прокуратуру Миннесоты с месяц назад покинули сразу шестеро прокуроров, которых заставляли проводить проверку в отношении супруги убитой Рене Гуд. Они отказались это делать и уволились. Четверо или пятеро прокуроров покинули федеральную прокуратуру Нью-Йорка, когда новое руководство Минюста дало указание прекратить уголовное дело в отношении бывшего мэра Нью-Йорка Эрика Адамса. Такие случаи очень часто сейчас происходят в Минюсте: уходят карьерные прокуроры, которые не согласны с тем, что делают политические назначенцы.
Что касается политических назначенцев, то мы знаем уже несколько дел, когда суды признали их назначение неконституционным: сенат отказывался согласовать их кандидатуры, а администрация исполняла танцы с бубнами, чтобы эти отказы обойти. И кто эти люди? Бывшая и. о. прокурора Нью-Джерси Алина Хабба — до того как Трамп пришел к власти, она была его адвокатом. Или — Линдси Хэллиган в Западном округе Виргинии, она в свое время начинала уголовные дела против Джеймса Коми и Летиции Джеймс, и она тоже — бывший адвокат Трампа. А прокурор того же округа Виргинии ушел в отставку из-за того, что не был согласен с основаниями для передачей в суд дела Джеймса Коми. Тогда Линдси Хэллиган пришлось лично идти в суд и лично всё делать, потому что больше никто из сотрудников прокуратуры на это не согласился. То же самое было с ходатайством о прекращении дела Эрика Адамса, в итоге с трудом нашли линейного прокурора, согласившегося подписать это дело. И то он поставил условие: ходатайство должны подписать и генпрокурор, и зам. То есть мы видим, что сотрудники прокуратуры сопротивляются, но их сопротивление достаточно ограниченно.
— Но мы же знаем, как это обычно происходит, посмотрите на российские прокуратуру и следствие: сначала профессионалы сопротивляются, потом они уходят, потом их места занимают те, кто не профессионалы, зато и не сопротивляются. Результаты такого отрицательного отбора мы видим в России. Грозит ли такой сценарий Соединенным Штатам?
— В США на этот счет всё-таки есть защита. Во-первых, это суд: он не будет делать за прокурора его работу. Если даже прокурор любит условного Трампа или условного Байдена, то суд-то точно будет судить на основании представленных фактов. Во всяком случае, пока.
— Вот именно что «пока»…
— Это первый защитный механизм. Второй защитный механизм: для того чтобы стать прокурором, ты должен быть состоявшимся юристом, пусть даже молодым. Ты должен как минимум получить степень JD — Juris Doctor. За юридическое образование ты заплатишь много денег, то есть у тебя будет достаточно большой студенческий кредит. И у тебя должен быть сдан Bar Exam, то есть ты должен быть допущен к тому, чтобы практиковать право. Минюст, в отличие от миграционной полиции, правительство не может набить случайными людьми, туда могут идти только те, кто соответствует определенным условиям. Если у человека есть большой студенческий кредит, он, скорее, пойдет работать в частный сектор, где заработает больше денег. Поэтому на практике прокуратура — это работа очень престижная, но идут туда люди не для того, чтобы деньги зарабатывать, и не для того, чтобы президента любить.
— Но это же не значит, что туда нельзя привлечь тех, кого в частный сектор не взяли, но кто готов ограничиться любовью к президенту? Не зря же Минюст открытым текстом ищет тех, кто поддерживает Трампа?
— Конечно, есть шанс, что на место тех, кто увольняется, придут люди, видящие эту работу по-другому. Но пока я не могу сказать, что так происходит. И как раз то, что рекрутинг они уже ведут через соцсети, говорит о том, что найти людей на замену — это для них достаточно большая проблема. Поэтому я пока здесь оптимистичен.
Всё-таки здесь идет определенное отсечение. В миграционную полицию, например, сотрудников очень активно зазывают, дают бонус 50 тысяч долларов только за то, что ты к ним пришел. И было такое исследование: туда пришло много надсмотрщиков из тюрем и людей, которых не взяли в обычную полицию. Такие идут в ICE, становятся агентами по борьбе с незаконной миграцией. А в прокуратуре выбор людей сильно меньше. Мы видим, что проблемы возникают даже у политических назначенцев: я уже привел вам примеры Алины Хабба и Линдси Хэллиган, которым пришлось уйти с должностей по решениям судов.
Другой пример — Эд Мартин. Он был защитником нескольких человек, штурмовавших Капитолий 6 января 2025 года, он активно поддерживает президента Трампа. Когда его назначили прокурором, он написал твит о том, что стал «адвокатом президента». Хотя сотрудники прокуратуры — это адвокаты общества. Он побыл и. о. прокурора округа Колумбия, его не утвердили, он перешел в Минюст и некоторое время поработал главой группы против вепонизации ведомства. Теперь выяснилось, что его и оттуда поперли, он занимается только вопросами, связанными с помилованием. Иначе говоря, мы видим, что пока не происходит отрицательной селекции. Что будет дальше, выдержит ли система еще три года — вопрос.
— Три года — это довольно много. Достаточно, чтобы селекция произошла.
— Это правда. Ухудшает ситуацию еще и то, что прокуроров время от времени увольняют по инициативе главы Минюста. И часто увольняют за то, что прокурор обязан был делать по закону. Например, за расследование событий 6 января. Большинство таких расследований закончились судами, присяжные подтвердили вину, судьи назначили срок. Но при этом прокурора увольняют. Да, такое есть. Но тут нам остается только наблюдать.
— Я помню российские суды начала нулевых. Помню оправдательные приговоры даже по «эфэсбешным» делам. Помню в гражданских судах решения в пользу истца, выступавшего против администрации региона. Но постепенно всё это куда-то делось, и мы видим теперь российские суды. В чём вы видите гарантию, что этого не произойдет и с американскими судами? В конце концов, судей Верховного суда в США назначает президент.
— И всё-таки я считаю, что в Америке не случится «басманного суда». Во-первых, федеральными судьями в США становятся уже состоявшиеся юристы. Как правило, у федерального судьи в Америке разносторонний опыт: он успел побыть клерком в суде, успел поработать в прокуратуре, а основную часть времени провел на том, что в России называется народным хозяйством, то есть он работал в юридической компании. Очень часто в судьи уходят именные партнеры. „
Одним словом, это уже состоявшиеся люди, заработавшие достаточно много денег, их не так просто «сбить с пути истинного». Во-вторых, в Америке отсутствует фигура председателя суда в том смысле, в каком она есть в России.
— В России председатель распределяет дела и может уволить любого судью или как минимум испортить ему жизнь.
— А в США уволить судью можно только через импичмент. Проводится импичмент ровно по той же процедуре, что и с президентом, за исключением того, что при импичменте президента председательствует глава Верховного суда, а у судьи будут спикер палаты представителей и глава сената. То есть это очень сложная процедура. И состоявшиеся юристы, которые становятся судьями, понимают: отстранить их от работы можно только через очень и очень сложную процедуру. Председатель не влияет на нагрузку судьи, на получение им зарплаты. Председатель суда в США избирается самими судьями как первый среди равных, администрация президента к этому не имеет отношения. Эти состоявшиеся юристы не будут выбирать в председатели кого-то, кто станет ими помыкать и указывать им, что делать в интересах политики. Так что Америке, я думаю, не грозит то, что произошло с судом в России.
Плюс, конечно, суды присяжных. За это, конечно, отцам-основателям США отдельный низкий поклон. И — необходимость получить согласие Большого жюри на возбуждение любого дела по тяжкому преступлению, а в Америке тяжкое преступление — любое, где можно получить больше года тюрьмы. То есть на любое серьезное уголовное дело требуется согласие Большого жюри, это прописано в Конституции, от этого просто так не избавиться. Присяжные участвуют в отправлении правосудия и в качестве Большого жюри, и потом уже, когда выносят вердикт.
И еще одна очень крутая фишка, которой нет в России, есть в американском правосудии: оправдательный вердикт не подлежит обжалованию. Если 12 присяжных сказали, что человек невиновен, если государство со всеми своими ресурсами не смогло с первого раза доказать вину, дальше человека нужно оставить в покое. Дважды за одно не судят. Если человек оправдан, государство не может дальше искать какие-то нарушения. Поэтому я надеюсь, что в части судов Америка не станет Россией, американские суды не станут «басманными».
— Вы уже высказали предположение, что в случае с Миннесотой президент Трамп мог руководствоваться мотивом личной мести по отношению к губернатору штата. Есть другие примеры, когда возникают подозрения, что решения Трампа продиктованы его личными интересами. О таком говорят даже применительно к его бизнесу, к тому, например, как его семья заработала на криптовалюте. Такие случаи накапливаются. Может ли это в итоге привести к импичменту Трампа?
— Я в импичмент не верю. Во-первых, по юридическим основаниям. Чтобы возникли юридические основания для импичмента, необходимо нарушение закона, совершение президентом преступлений. Условно говоря, если президент делает что-то неэтичное, этого маловато для вынесения импичмента.
Хотя импичмент — это, по сути, такая политическо-юридическая ответственность, и никто не может указывать членам конгресса, как им голосовать: за или против импичмента. Даже при небольшом количестве фактов конгресс может проголосовать за импичмент. И никто этого не обжалует, это решение конгрессменов. Но юридически сейчас я не верю, что есть основания для импичмента. Во всяком случае, исходя из того, что известно публично.
Если говорить про какие-то догадки, предположения, кто-то говорит о получении Трампом взяток Трампом, его обвиняют в обогащении семьи через криптовалюту…
— Это тоже не юридическое основание?
— Это сложно, потому что обогащается семья, а не он сам.
— Так можно?
— Это «серая зона». Ответить можно только после проведения комплексного расследования. У конгресса есть возможность начать процедуру импичмента, которая для начала состоит из сбора доказательств. Соберут ли доказательства, будет ли их достаточно — мы не знаем. Так что юридически, повторю, я не верю в историю с импичментом.
Но главное, что я не верю в историю с импичментом политически. Это вторая причина и основная. Импичмент требует большинства в палате представителей. Сейчас там минимальный перевес у республиканцев, и потенциально могут найтись несколько лишних голосов, которые поддержат импичмент вместе с демократами. И то я в этом сильно сомневаюсь. Плюс — для того чтобы начать этот расследование по импичменту, необходимы согласие профильного комитета и спикера, а в текущей ситуации это невозможно. Ну а дальше, даже если нижняя палата объявит импичмент, мы приходим в сенат. Там сто сенаторов, как присяжные, определяют, виновен президент или не виновен. И там требуется квалифицированное большинство голосов. Так вот, квалифицированного большинства не будет. „
Даже если демократы выиграют выборы в ноябре, всё равно в сенате не будет необходимого большинства. И должно произойти чудо — и демократы в ноябре выиграют с разгромным счетом. Я в такое не верю.
— А такое чудо, когда вдруг из файлов Эпштейна выяснится, что Дональд Трамп — и вправду «агент Краснов» и работает на Путина? Тогда будет импичмент?
— Понимаете… В 2020 году проходило голосование по сертификации президентских выборов, Трамп говорил, что выборы украдены, и так далее. Он проиграл все суды, его прокуратура сказала, что не было нарушений. В штатах республиканские прокуроры тоже не нашли нарушений. И даже при этом больше ста членов конгресса проголосовали против сертификации выборов. Поэтому потенциально, даже если возникнут доказательства, что президент Трамп — агент Краснов, не каждый член конгресса, я уверен, проголосует за импичмент.

В среду, 4 февраля, должен стартовать очередной раунд трехсторонних переговоров Украины, России и США в Абу-Даби. Предполагалось, что он начнется 1 февраля, но встреча была перенесена. Дату 1 февраля Кремль также называл как последний день энергетического перемирия между Украиной и Россией. Началось оно, напомним, по просьбе Дональда Трампа 30 января и должно было, по версии американского президента, продлиться неделю, но у Москвы своя арифметика и свой календарь. Россия вновь ударила по украинской энергетике не сразу 1 февраля, а в ночь со 2-го на 3-е, когда мороз был особенно сильный. Что это было — действительно перемирие по просьбе Трампа или стандартный российский перерыв в атаках для накопления сил, какие выводы может сделать Украина из четырех дней «перемирия», как это повлияет на переговоры в Абу-Даби и может ли на них вообще что-то повлиять — объясняет украинский политолог, глава Центра прикладных политических исследований «Пента» Владимир Фесенко.
— Почему переговоры были перенесены на 4–5 февраля? Связано ли это с энергетическим перемирием, продержавшимся до 3-го числа?
политолог
„
— Нет, это связано с Ираном. Здесь есть две причины. Во-первых, в переговорах, которые были запланированы на 1 февраля, не предполагалось участия Стивена Уиткоффа и Джареда Кушнера. Уиткофф одновременно выступает переговорщиком и с Украиной, и по сектору Газа, и с Ираном, причем в последнем случае он ключевой переговорщик. Кушнер тоже задействован в переговорах по Ближнему Востоку.
Во-вторых, видимо, ожидалось, что 1–2 февраля возможна военная атака на Иран, а это могло означать закрытие воздушного пространства. По этой причине переговоры были под вопросом еще в пятницу и субботу, президент Владимир Зеленский тогда предупреждал, что может быть изменено место переговоров. То есть связано это именно с ситуацией вокруг Ирана, поэтому отложили переговоры на 4–5 февраля. Видимо, предполагается, что к этому времени ситуация каким-то образом будет разрешена: или всё-таки Иран атакуют, или дело решится переговорами, и тогда воздушное пространство будет открыто.
Тема энергетического перемирия, я думаю, обсуждаться на переговорах будет, но только для того, чтобы это стало действительно перемирием. Не устной договоренностью президента Дональда Трампа и Владимира Путина с неопределенным содержанием, а именно юридическим документом, переговорным документом. От того, удастся ли договориться о юридической фиксации энергетического перемирия, будет, я думаю, во многом зависеть дальнейшее развитие переговорного процесса.
— Но никакого перемирия, как мы поняли в ночь на 3 февраля, уже нет.
— В юридическом смысле его и не было. Было то, что в народе называют «договорняком», причем содержания его никто не знает. Никто не знал и срока, сколько оно продлится. Трамп говорил неделя, Песков сказал до 1 февраля. Но о чем именно они договорились, никто не знал. Для того чтобы перемирие было именно перемирием, представители обеих воюющих сторон должны договориться об этом с четкими датами, с четким содержанием, и это должно быть зафиксировано на бумаге с подписями уполномоченных лиц.
В марте 2025 года уже была договоренность между США, Украиной и Россией об энергетическом перемирии, но и тогда она была устной и не фиксировалась как переговорный документ. „
Через несколько дней выяснилось: то, о чем США договаривались с Россией и с Украиной, не совпадает по содержанию.
Россия начала переигрывать условия договоренностей, и всё сорвалось. Сегодня есть очень большие опасения, что Путин ведет тактическую игру с Трампом. И если рассматривать энергетическое перемирие как меру доверия, как способ деэскалации войны, об этом надо официально договариваться не Путину с Трампом, а представителям воюющих сторон при посредничестве США.
— Как видят энергетическое перемирие в Украине? Какие условия хотела бы видеть в документе украинская сторона?
— Условия надо обсуждать. Главное, чтобы они были юридически согласованы и одинаковы для России и Украины. Интересы сторон несколько различаются. Украине важно, чтобы не было ударов по энергетическим объектам, таким как электростанции, трансформаторные станции, месторождения газа, хранилища газа и так далее. Составляется список, каждая сторона предоставляет свой перечень, как она видит объекты энергетической инфраструктуры. Со стороны России, помимо электростанций, которые наверняка тоже будут в списке, потому что это актуально для прифронтовых регионов, могут быть, например, нефтеперерабатывающие заводы, нефтяные терминалы и прочее.
Списки должны быть согласованы. Нет смысла договариваться о некоем абстрактном энергетическом перемирии. И обе стороны должны согласиться, по каким объектам не бьет каждая. Это должен быть либо один документ, подписанный обеими сторонам, либо два документа с одинаковым содержанием, как это было, например, с зерновой сделкой в 2022 году.
— В Украине есть голоса против энергетического перемирия в принципе. Логика такая: нам уже всё равно, у нас уже всё и так разбили, но из-за перемирия мы не сможем наносить ощутимый ущерб российской инфраструктуре.
— Я знаю эту логику. Это логика людей, выступающих за войну любой ценой: пусть Украина будет разрушена дотла, но надо воевать, как в свое время говорил бывший министр иностранных дел Украины, хоть лопатами. Это логика иррациональная.
У нас не всё разрушено. Многое из того, что разрушено, восстанавливается. Но энергетическая ситуация в стране кризисная. Пусть люди, которые выступают против энергетического перемирия, объяснят сотням тысяч киевлян, миллионам жителей Украины: вы будете мерзнуть, сидеть без света, зато мы сможем бить по российским нефтеперерабатывающим заводам.
Украинская энергетическая система разрушена более чем наполовину. Тепловая энергетика выбита почти полностью. Трансформаторные станции, которые крайне важны для передачи электроэнергии внутри страны, разрушены примерно наполовину. „
А российские НПЗ повреждены, по разным оценкам, на 17–18%. Значимый уровень поражения для них — 35%.
Поэтому я не принимаю логику людей, которых вы цитировали, она иррациональна и не соответствует национальным интересам страны.
Эта дискуссия касается не только энергетического перемирия. Те же люди, которые выступают против него, выступают против любого мирного соглашения. Любого — неважно, на каких условиях. Даже если это будет соглашение, например, о прекращении огня по линии фронта, они будут против, потому что считают, что воевать нужно до возвращения всех оккупированных территорий. Их спрашивают: чем вы будете воевать, с помощью каких ресурсов, каким образом вы сможете вернуть эти территории? У них нет ответа, главное для них — продолжать войну с врагом.
Макс Вебер разделял этику ответственности и этику справедливости. Те, кто выступает за продолжение боевых действий любой ценой, исповедуют этику справедливости: пусть погибает весь мир, но торжествует справедливость. Этика ответственности рациональна и делает акцент на последствиях. В нашем случае речь идет о том, что Украина должна выжить, нам нужно сохранить государственность и суверенитет страны, сохранить наш экономический и военный потенциал, сохранить свою энергетику, поэтому нам действительно необходимо энергетическое перемирие — реальное, не показушное, а не война любой ценой и без конца.
— Пока мы видим, что «устное» энергетическое перемирие продлилось четыре дня, потом Россия выбрала одну из самых холодных ночей в Украине, чтобы снова ударить. Какой вывод можно сделать из этих четырех дней? И можно ли за такое время что-то восстановить?
— Украинские энергетики восстанавливают разрушенные объекты и без всякого перемирия, это происходит все почти четыре года войны. Это происходило и в январе, когда никакого перемирия не было. Это происходило и в прошлом году, и в позапрошлом.
Некоторые объекты восстанавливают постоянно. В Харькове есть ТЭЦ-5, которую российские удары разрушают каждый год. Иногда по нескольку раз за год. И каждый раз ее восстанавливают. В Киеве одну ТЭЦ восстановили, другая — в процессе восстановления. То же самое касается многих объектов энергетики: их восстанавливают и без перемирия. Но, конечно, когда нет ударов, возможностей для восстановления больше.
Логика этого перемирия, как об этом говорил Трамп, в принципе понятна, он исходил из гуманитарных соображений. Думаю, с подачи украинских переговорщиков плюс публикаций в американских СМИ до него наконец-то дошло, насколько чудовищная ситуация сложилась в Украине из-за российских обстрелов в условиях таких сильных морозов. Трамп предложил воздержаться от ударов по Киеву и по энергетическим объектам, чтобы не провоцировать гуманитарную катастрофу. У нас ночью морозы ниже –20, такие в Киеве нечасто бывают. Кстати, удары по другим городам не прекращались и во время этого «перемирия».
Путинскую логику в Украине понимают как манипуляцию. С его стороны не было никакого перемирия, была просто пауза в ударах. Это был жест в сторону Трампа, демонстрация уважения к Трампу. При этом в Киеве многие с самого начала считали, что эта пауза для Путина чисто техническая, функциональная. Ведь обстрелы Киева не происходят каждый день, за январь их было примерно четыре волны. Потому что у России есть определенный дефицит ракет. Они уже используют для ударов по Украине ракеты производства 2026 года, то есть прямо «с конвейера».
Путину нужна пауза для накопления ракет и дронов, чтобы атаки были массированными, комбинированными. Как правило, на такую подготовку уходит около недели. Иногда в это время они могут бить по другим регионам, но пауза между массированными, комбинированным атаками обычно составляет около недели. Вот вам как раз срок этого «перемирия». Так что с российской стороны это и было не перемирие, а сугубо функциональная пауза между волнами обстрелов.
— То есть «мы всё равно в эти дни бить и не собирались, но давайте для Трампа назовем это перемирием»?
— Да, раз Трамп просит, давайте назовем это перемирием, покажем, какие мы договороспособные, мы тоже хотим прекращения огня. Это двойная игра именно в расчете на Трампа.
В эти дни многие источники сообщали, что Россия перебазирует стратегические бомбардировщики на аэродромы, с которых, как правило, и взлетают самолеты, чтобы атаковать Украину крылатыми ракетами. В понедельник, 2 февраля, говорили, что перебазирование уже произошло. Поэтому в ночь на 3 февраля многие ожидали удара.
— Плюс прогноз погоды, обещавший в эту ночь особенно сильный мороз.
— Сильные морозы у нас будут стоять еще и в среду, и удары в эти дни — очень показательная история. В конце концов, Песков ведь и говорил, что до 1 февраля. „
Вполне возможно, что это была такая двойная игра: Трампу говорим одно, российскому обывателю — другое.
Дескать, мы, конечно, договорились, на нам Трамп не указ.
Посмотрим, как будет развиваться ситуация, но уже понятен урок всей этой истории с энергетическим перемирием: нельзя полагаться на устные договоренности. То, что «энергетическое перемирие» состоялось, — это, конечно, неплохо. Это лучше, чем если бы ракетные и дроновые удары продолжались и в эти дни в таких суровых условиях. Но важно, чтобы такого рода договоренности были юридически зафиксированными соглашениями с четким содержанием. И чтобы это было перемирие не на несколько дней, а на более длительный срок, с возможностью пролонгации.
Второй важный урок — создается прецедент: если есть политическая воля, то возможно прекращать огонь хотя бы в определенной сфере. Например, по объектам энергетики. Кстати, многие наблюдатели говорят, что уже существует еще один такой прецедент: неоднократно, хоть и на короткое время, прекращался огонь вокруг Запорожской АЭС.
Таким образом, начинать договариваться надо всё-таки с прекращения огня. Это альфа и омега мирного процесса. Не надо пытаться сразу договориться по всем спорным вопросам, это может продолжаться несколько лет и без всякого результата. А возможен сценарий поэтапного прекращения огня: сначала, например, энергетика, потом — прекращение огня в воздухе, на море, дальше уже — на суше, полное и всеобъемлющее прекращение. Это один из наиболее рациональных и рабочих сценариев прекращения боевых действий.
— Вы сказали, что нельзя верить устным договоренностям. А где гарантия, что Путин будет выполнять письменные договоренности?
— Без договоренностей из войны не выйти. А чтобы не было нового нападения России, Украина должна иметь сильную армию и поддержку партнеров. Абсолютных гарантий и не существуют. Любые гарантии относительны, даже от партнеров. Похожие проблемы могут возникать и в процессе переговоров о гарантиях безопасности Украины…
— …которые тоже вызывают много вопросов. Я, например, не представляю, как они могут быть сформулированы, чтобы действительно что-то Украине гарантировать.
— Да-да, и у нас есть уже горький опыт Будапештского меморандума.
— И опыт Договора о дружбе и границах между Украиной и Россией, подписанного лично Путиным.
— Совершенно верно. Мы это знаем, мы прекрасно всё понимаем. Но всё-таки нарушение международного соглашения можно четко зафиксировать. Да, в тюрьму за это не сажают, но это подрывает доверие к конкретной стороне, демонстрирует ее недоговороспособность.
— А вам чего-то не хватает, чтобы увидеть недоговороспособность Путина?
— Это не о доверии к Путину, которого у нас уже давно нет, а о механизмах прекращения войны. Юридически зафиксированное соглашение всё-таки более релевантно, более значимо, чем сугубо неформальные договоренности. Неформальные договоренности тоже работают, но только если партнеры друг другу доверяют.
— Предполагается, что гарантом должен выступить Трамп?
— В случае подписания соглашения гарантом будут выступать США. Как и в случае с американским мирным планом. Если та или иная сторона не будет выполнять свои обязательства, американцы предпримут соответствующие действия. Например, в случае соблюдения мирного соглашения с России будут постепенно снимать санкции, а если она начнет опять воевать, все санкции восстановят. Соответственно, Украина в случае нарушений с ее стороны не получит гарантий безопасности или экономической помощи.
— Что еще, кроме энергетического перемирия, может быть предметом переговоров в Абу-Даби? С разных сторон мы время от времени слышим: уже почти договорились, осталась самая малость — территориальные вопросы.
— Некоторые СМИ уже сообщали, а американские и украинские переговорщики это подтверждали, что в ходе первого раунда переговоров обсуждались не только территориальные вопросы. Например, еще вопрос о Запорожской АЭС. То есть обсуждаются конкретные пункты мирного плана.
Конечно, тема Донбасса обсуждалась и будет обсуждаться. Но это, на мой взгляд, вопрос тупиковый. Я пока не вижу компромисса, который стал бы решением проблемы. Позиции сторон остаются диаметрально противоположными.
Многих при этом удивило, что уже начали обсуждать технические вопросы: о прекращении огня, о разведении войск, как это может происходить, как это контролировать. А вдруг Украина согласится на отвод своих войск из Донбасса? Украинская сторона говорит: мы можем согласиться, но только если Россия тоже отведет свои войска с части Донбасса. То есть должна быть зона, где нет ничьих войск, а это пока маловероятно. Однако сам факт, что технические вопросы уже обсуждаются, — это серьезный шаг вперед, это может пригодиться в будущем. Если такие механизмы будут согласованы, это сэкономит много времени уже тогда, когда будет оформляться само мирное соглашение.
На мой взгляд, само обсуждение технических вопросов, связанных с прекращением военных действий, пусть косвенно, но говорит о том, что переговоры становятся содержательными. Это гораздо важнее, чем обсуждать первопричины войны, исторические претензии и прочее.
— Многие аналитики, говоря о территориальном вопросе, ставят знак равенства между ним и Донбассом. А почему? Разве Путин претендует только на Донбасс? Он когда-нибудь обещал, что получит Донбасс и сразу отвалит?
— В этом тоже заключается двойная игра России и лично Путина по отношению к Трампу. Многие уже обратили внимание, что Песков, Путин, Ушаков, Лавров часто говорят о «духе Анкориджа», намекая на некие договоренности между США и Россией, между Трампом и Путиным. А какие договоренности?
— И какие это договоренности?
— На этом вопросе Песков съезжает с темы. И это важный момент, потому что здесь тоже может быть манипуляция со стороны России. Американцы, судя по их мирному плану, «дух Анкориджа» понимают так: якобы Путин пообещал, что если украинские войска выйдут с той части Донбасса, которую еще контролируют, то Россия отведет свои войска из тех регионов, на которые не претендует. Это Харьковская область, север Сумской области, восточная часть Днепропетровской области. Однако Россия нигде этого не подтверждает. А должно быть разведение войск с обеих сторон: отходят не только украинцы, но и российские войска.
— Я не могу вспомнить случая, когда Путин это подтвердил бы.
— Но американцы об этом говорят. В том числе и на переговорах с украинской стороной.
Другой важный момент, публично известный и зафиксированный в американском мирном плане: в обмен на выведение украинских войск из Донбасса Россия прекращает огонь по линии административных границ Донецкой и Луганской областей. Плюс Запорожская и Херсонская области.
— А что именно с Запорожской и Херсонской областями? Россия отдает то, что захватила?
— Речь идет о линии соприкосновения. Но в том-то и дело, что российская сторона нигде публично не подтверждает таких договоренностей. Поэтому возникает подозрение о двойной игре, о манипуляции со стороны России: они обещают американцам одно, а через некоторое время могут потребовать от Украины другого. Например, потребуют в Запорожской и Херсонской областях того же, чего сейчас требуют по Донбассу: вывести украинские войска полностью. „
В Украине прекрасно понимают вероятность такой «многоходовки» со стороны Кремля: сначала они потребуют вывода войск с Донбасса, а потом сошлются на собственную конституцию и потребует того же в Херсонской и Запорожской областях.
К сожалению, этого не понимает Стив Уиткофф, он на слово верит Путину. Поэтому вся комбинация с Донбассом очень сомнительна, в Украине ее считают неприемлемой. И президент Зеленский, и общественное мнение отвергают такой сценарий прекращения военных действий. В том числе из-за недоверия к Путину. Кроме того, считается, что это будет выглядеть как частичная капитуляция, одностороннее выведение своих войск, когда Украина добровольно отдает территории, не получая взамен ничего, кроме прекращения военных действий.
— Одни социологи говорят: в Украине растет число людей, считающих, что прекращать боевые действия надо независимо от условий. Другие — что всё больше украинцев готовы «терпеть войну столько, сколько потребуется». Какова на самом деле ситуация сейчас, учитывая, насколько тяжело украинцам выдерживать еще и морозы?
— Украинское общественное мнение амбивалентно. Большинство украинцев поддерживает переговоры и компромиссный вариант завершения войны. Я могу сослаться на исследования Киевского международного института социологии, которые в числе прочего касаются американского мирного плана. Если в случае прекращения военных действий вдоль линии фронта Украина получает гарантии безопасности со стороны Европы и США и перспективу членства в ЕС, такой формат прекращения войны поддерживает больше 70% украинцев. Даже с учетом того, что часть территорий страны останется под контролем России. При этом Украина не будет признавать оккупированные территории частью России.
Но когда социологи спрашивают о выведении украинских войск из Донбасса и других уступках России, те же самые 70% отвечают: нет, они не согласны на такой сценарий прекращения войны. „
Украинцы достаточно рационально понимают: сейчас единственный способ выхода из войны — переговоры и компромиссы. На определенные компромиссы большинство украинцев согласны. Но они не согласны на односторонние уступки в пользу России.
— Может ли Украина добиться какого-то сдвига, какого-то относительного успеха в предстоящем раунде переговоров?
— В этом раунде переговоров не будет никаких прорывных решений. Особенно если там не будет Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера. Возможно, это будет такой эксперимент со стороны американцев, как украинская и российская делегации будут договариваться без главных американских переговорщиков. Каких-то прорывов, серьезных политических решений на этом этапе в любом случае не будет.
В лучшем случае стороны могут договориться, например, об энергетическом перемирии. Это уже было бы большим успехом. Пока я ставлю здесь знак вопроса, сомнений у меня и тут много. Но каких-то прорывов по территориальному вопросу я вообще не предполагаю ни на этом раунде, ни в ближайшем будущем. И по другим сложным вопросам я пока тоже не ожидаю больших сдвигов. Думаю, этот раунд будет скорее техническим, за исключением возможных договоренностей об энергетическом перемирии.
— Россия использует паузы в обстрелах Украины, чтобы готовиться к новым ударам. А как может использовать такие паузы Украина?
— Обе стороны используют перемирие для передышки и для подготовки. Однако полного перемирия и не было. Были удары по Днепру и Запорожью и во время так называемого энергетического перемирия. Но российская сторона еще и использовала функциональную паузу «для Трампа», чтобы выдать ее за «добрую волю Путина». На самом деле российская сторона использует это время для накопления ракет и беспилотников, чтобы дальше атаковать Украину.
— Я читаю у многих украинцев в пабликах обвинения в адрес и президента Зеленского, и мэра Киева Виталия Кличко: не подготовились к тому, что эта зима может быть суровой. Можно ли использовать паузы, чтобы как-то подготовиться, где-то добавить защитные сооружения, ПВО?
— Война идет уже почти четыре года. У нас продолжается острая дискуссия о том, что, например, на многих объектах не были подготовлены защитные сооружения. Есть обвинения в коррупции, обвинения в адрес бывших руководителей украинской энергетики и так далее. Но защитные сооружения, построенные на многих объектах, могут помочь против беспилотников, а против прямого попадания баллистической или крылатой ракеты не поможет ни одно защитное сооружение. И даже такое защитное сооружение за несколько дней не построишь.
Недалеко от меня находится ГРЭС, по которой россияне били уже несколько раз. В том числе и по дамбе. Последний удар в январе разрушил ограждение как раз на дамбе. Удары были и по трансформаторной станции. Били неоднократно и раньше. Там уже сжигали трансформаторы, их восстановили, построили защитные сооружения, и от дронов они помогают.
Что касается Кличко, то критика отчасти справедливая. В некоторых других городах, например, в Харькове, Житомире, Виннице ситуацию и действия городских властей в коммунальной сфере и энергетике оценивают более положительно. Правда, в Житомире и в Виннице обстрелов гораздо меньше…
— Именно.
— Как бы то ни было, там лучше использовали западную помощь. В частности, эффективно использовали так называемые объекты когенерации. Это такая мобильная малая энергетика, объекты генерации электроэнергии, но относительно небольшие. Во многих городах Украины это достаточно эффективно использовали. Кличко, мягко говоря, «протормозил» в этом вопросе. Что-то сделано, но не в полном объеме.
Ну и тут еще, на самом деле, накладывается давний политический конфликт между Зеленским и Кличко. Это тоже не способствует решению нынешних проблем. Я считаю, что обе стороны неправы. Вместо того чтобы совместно заниматься решением нынешних острейших проблем в Киеве, они продолжают взаимные политические обвинения. „
Ответственность несет не только Киев, не только мэр. Но и Кличко критикуют не только за энергетику. К сожалению, очень плохо работают коммунальные службы.
Во время морозов люди получают травмы не потому, что нет электричества, а на обледеневших тротуарах, которые никто не чистил.
— Так и нагрузка на энергосистему выросла.
— Конечно, но она выросла везде. В Харькове коммунальные службы работают как часы, по четким алгоритмам. Там мэр и государственная администрация не воюют друг с другом, а совместно работают. Они знают, что делать во время обстрелов. А в Киеве идут разборки между центральной властью и местными.
— Не мне, россиянке, спрашивать об эффективности украинских властей. Я имела в виду всё-таки подготовку именно к самим ударам.
— Конечно, паузы используются. Но одно дело — проводить ремонт под обстрелом, другое — в нормальной обстановке. Возникает функциональная пауза — энергетики сразу начинают работать. Даже сейчас, несмотря на тяжелые морозы, они продолжали ремонтные работы. В пятницу был блэкаут по всей стране, но не из-за обстрелов, а из-за сбоя на высоковольтной линии, общей с Молдовой и Румынией, и его ликвидировали в основном за полдня.
Я считаю, что украинские энергетики просто творят чудеса. Они такие же герои, как воины на фронте. Но текущие ремонтные работы можно провести, можно восстановить подачу тепла и электричества, хотя иногда на это требуется больше времени. А если разрушение очень сильное, если разрушена одна из теплоэлектроцентралей, ее за несколько дней не восстановить, требуются более длительные ремонтные работы. Или если сгорела трансформаторная станция. Хорошо, если есть запасные трансформаторы, тогда их ставят достаточно быстро. А если нет? Какие-то вещи можно сделать за несколько дней, но, конечно, большие ремонтные работы можно будет провести, скорее всего, уже после окончания холодов. Если прекратятся обстрелы. Именно для этого и необходимо настоящее, реальное энергетическое перемирие, а не то, что имитировал Путин.