В начале марта 2026 года, пока издатели и книготорговцы лихорадочно торопились поставить на любые книги, содержащие упоминания наркотиков (пощады не дождались даже книги о Пушкине и медицинские учебники), соответствующую маркировку, Сергей Лукьяненко обнаружил в списке и себя — рядом с Чаком Палаником, Стивеном Кингом, Говардом Лавкрафтом и другими. Но его переполнила не гордость, а недоумение. Ведь маркировку наложили на его подростковую книгу «Рыцари Сорока Островов» — первый опубликованный роман, софт-версия «Королевской битвы», где подросткам нужно сражаться друг с другом, перемещаясь с острова на остров. Журналисты быстро нашли фрагмент, за который книгу пометили восклицательным знаком: там командир отряда интересуется прошлым героя, который продавал на Земле наркотики. Фрагмент написан с осуждением, но проверку-то книг делает ИИ. А нейросети всё равно, чью книгу она проверяет, Лукьяненко, Быкова или Симоньян, — главное, чтобы запретных слов там не было. Нейросеть не знает, что «Рыцарей Сорока Островов» написал двадцатитрехлетний дебютант, для которого роман стал входным билетом в профессию. Книга была закончена в 1990 году и вышла в 1992-м, и за ней стоял не будущий охранитель и пропагандист, а просто очень способный молодой фантаст из казахской провинции. Уже тогда, впрочем, у него проступала одна особенная черта: воюющих и гибнущих подростков юный Лукьяненко описывал без ужаса — как нечто логичное, почти естественное.
Дорога в Голливуд
Лукьяненко был врачом: окончил Алма-Атинский медицинский, работал психиатром в психоневрологическом диспансере и писал в свободное время. По собственному признанию, если бы не писал, так и работал бы врачом, хотя профессия его тяготила. С конца восьмидесятых его рассказы и повести расходятся по толстым журналам фантастики — «Уральский следопыт», «Молодая гвардия», — а сам он входит в плотное сообщество жанра: семинары, фестивали, премии. В 1996 году, уже на волне первой популярности, Лукьяненко перебрался в Москву, где большие издательства поставили его тексты на поток. К концу десятилетия его читали уже все, кто интересуется фантастикой на русском. По сути, Лукьяненко удалось то, чему его русскоязычные коллеги могли только позавидовать: посреди дикого рынка, еще только встающего на путь от пиратства до полноценного книгоиздания, посреди моря переводной фантастики он смог стать популярным. Всё из-за специфического подхода. „
Лукьяненко никогда не был первооткрывателем. Он был блестящим переупаковщиком: брал готовый жанровый материал — американский киберпанк, светлую подростковую прозу Крапивина, мифологию Стивена Кинга — и пересобирал под русского массового читателя, ловко, увлекательно и без особого пиетета к источникам.
Критики-снобы видели в этом вторичность (на фоне Гибсона и Стругацких, фыркали самые злые, он выглядит не младшим братом, а пигмеем), но именно эта всеядность и сделала его таким читаемым: он умел взять чужую находку и довести ее до состояния, в котором ее проглатывали миллионы.
Еще Лукьяненко хорошо уловил специфический российский ресентимент. Жесткий приход рынка в Россию и зависимость от экспорта энергоресурсов, потеря статуса империи создают тоску по былому величию и ожидание будущего возрождения, когда Россия «встанет с колен». В романе «Звезды — холодные игрушки» 1997 года земляне также развязывают галактическую войну, чтобы вернуть себе имперский статус. Там даже упоминается война России с Украиной 2009 года, когда потопили военный корабль — правда, не российский, а украинский, «почти готовый авианосец “Гетман Мазепа”». Этот момент Лукьяненко будет предъявлять как доказательство своей прозорливости: вот, мол, я еще в девяностые всё предвидел, потому что в Украине рос национализм. До того он, впрочем, сравнивал писательский скилл с дробиной: если выстрелить дробью по мишени, какая-то дробина да попадет в цель.
Несмотря на то что Украина и Донбасс стали со временем едва ли не центральной темой выступлений и текстов Лукьяненко, никакой личной ненависти в ранние годы писатель к ним не испытывал. Подход чисто советский — или имперский, если угодно: себя он, как рассказывал в 2018-м, долго определял «скорее как советского человека», а Украину «воспринимал как часть нашей родины — точно так же, как Казахстан, Казань, Москву и прочие города и республики». Для выросшего в позднем СССР человека из многонациональной семьи (мать татарка, отец наполовину русский, наполовину украинец) чувство вполне понятное, даже типичное. Перелом, по его же хронологии, наступил в 2014-м, с «русской весной», но дело было не в обиде, а в оптике, которая никуда не делась с советских времен.
В 1998-м до вторжения в Украину было далеко. В этом году вышел самый известный роман Лукьяненко «Ночной Дозор». Под обыденной Москвой прячется Сумрак, мир магов-Иных, поделенных на Свет и Тьму. Стороны связаны договором: ни одна не должна взять верх. Вампиры получают лицензии на кровь, колдовство регламентировано, каждое действие Света уравновешивается дозволенным действием Тьмы.
Свет тут, впрочем, не светел. Светлые маги манипулируют людьми и жертвуют пешками не реже Темных — разница лишь в том, что делают они это по лицензии и в свой черед. Само устройство мира к этому и сводится: чтобы наказать Тьму за нарушение, Свет обязан выдать ей встречную лицензию — разрешить ответное зло, иначе рухнет равновесие. Добро здесь не побеждает зло, а делит с ним смену. Лукьяненко, мечтая о гармонии, описал не мир без насилия, а контору, которая выдает на него разрешения.
«Ночной Дозор» сделал автора действительно знаменитым, но тут сработало и время. Экранизацию затеял «Первый канал», а снимать позвали Тимура Бекмамбетова — человека из рекламы, прославившегося роликами банка «Империал» — теми самыми, со «всемирной историей». Он перенес в кино рекламную пластику: быстрый монтаж, трюки, грузовик, делающий сальто над ночной Москвой. „
Вышедший в 2004-м «Ночной Дозор» задним числом назвали первым российским блокбастером — и дело было не только в художественных достоинствах. На тот момент почти всё российское кино приносило убытки; «Дозор» первым доказал, что у постсоветской культурной индустрии может быть касса.
Он попал в нерв эпохи: страна на нефтяных деньгах хотела верить, что у нее снова всё свое и большое, — и получила свое большое кино про тайную службу, держащую порядок в Москве. История про договор, равновесие и силовиков в плащах бесшовно легла на время укрепления вертикали.
Дальше всё пошло по нарастающей. «Кинодозоры» переводили на английский — Heinemann в Британии, Miramax в США; какое-то время Лукьяненко оставался едва ли не единственным российским фантастом, которого всерьез издавали на Западе (позже самым известным русскоязычным фантастом станет Дмитрий Глуховский — по иронии судьбы либерал, не имперец).
«Дневной Дозор» вышел следом, в 2006-м, собрал кассу — а дальше Бекмамбетова заметил Голливуд. Он снял с Анджелиной Джоли и Джеймсом Макэвоем триллер «Особо опасен» о тайном обществе киллеров, запустил свою международную карьеру, и до третьего «Дозора» руки у него так и не дошли. «Сумеречный дозор» так и не сняли.
В 2008-м, освободившись после «Особо опасен», Бекмамбетов не горел желанием браться за третий фильм; в 2016-м обещал, что он «всё-таки появится, наверняка»; в 2019-м заверял, что «рано или поздно» вернётся и что у него «не просто надежда, а уверенность». В 2021-м году Бекмамбетов увлекся форматом screenlife — когда на протяжении всей картины действие происходит на экране смартфона и ноутбука — и обещал заняться третьей частью «Дозоров», если ему удастся адаптировать книгу под этот формат. Пять лет спустя никаких новостей об этом так и нет.
Лукьяненко отсутствие новой экранизации объяснял по-своему. По его мнению, Голливуд франшизу сознательно задушил: американцы, мол, выкупили права и похоронили проект, испугавшись конкурента, — ведь «Ночной Дозор» собрал в мире под сто миллионов при бюджете в пять, и зачем им русские, способные зарабатывать больше при копеечных тратах. Но с фактами эта версия расходится: права на экранизацию всё еще принадлежат Бекмамбетову и «Первому каналу», и происки враждебного Запада тут, при всей дотошности, можно увидеть только в желании поработать со знаменитым режиссером, которым не в последнюю очередь благодаря «Дозорам» стал Бекмамбетов.
Остальные попытки экранизировать его прозу подтверждали простую вещь: без Бекмамбетова она тускнеет. «Черновик» 2018 года прошел незаметно, прочие проекты не двигались дальше анонсов. Сила Лукьяненко была в придуманных мирах, не в кинематографичности сюжетов; «Дозоры» сработали потому, что режиссер добавил к ним свое: энергию, монтаж, ночную Москву. Стоило убрать Бекмамбетова, и оставалась крепкая, но не киногеничная фантастика. Человек-индустрия в кино оказался заложником одного постановщика — и к концу нулевых эта часть его империи тихо исчезла.
Оживет она только через полтора десятилетия.
Дорога в Мариуполь
Всё это десятилетие, пока продавались тиражи и шли экранизации, Лукьяненко-публицист дрейфовал в ту же сторону, что и страна. Во время войны с Грузией он высказывался за то, чтобы «вбомбить ее в каменный век». Открыто назвал себя консерватором и имперцем. В 2008 году Лукьяненко дошел в ультрапатриотизме до того, что был вынужден удалить свой ЖЖ после резкой критики его поста. В нем «доктор Ливси» (псевдоним Лукьяненко взял в честь благородного дворянина из «Острова сокровищ») цитировал новость о гибели в США российского ребенка, которого приемный отец забыл в машине на жаре, и призывал запретить усыновление американцам детей из РФ. Позже его пожелание исполнится: соответствующий закон примут в 2012 году в ответ на санкционный «список Магнитского».
После Майдана Лукьяненко запретил переводить свои книги на украинский и объявил, что больше не приедет в Украину; в блоге писал, что «Киев и вся Украина — часть единой великой России». В мае 2017-го съездил с семьей в аннексированный Крым, выложил фотографии — и украинский «Миротворец» внес его в базу как «украинофоба» и «пропагандиста Новороссии». Лукьяненко отшутился: «Спрятался под стол и рыдаю. Нет, конечно, — компания прекрасная, мне с ними веселее, чем на тех нацистских шабашах, что проводятся на Украине». Превращение, которое многим потом покажется внезапным, заняло пятнадцать лет и шло параллельно с превращением самой страны.
Так что 24 февраля 2022 года Лукьяненко не пришлось ничего в себе менять. В первые же дни он публично объяснил вторжение так, будто готовил эту мысль годами: «Военная операция на Украине не начало войны, а ее завершение». Войну, по его версии, давно начала сама Украина, «выкармливая нацизм» и «воспитывая ненависть к русскому языку», а Россия лишь доводит дело до конца. В интервью тех дней он повторял, что Украину «целенаправленно собирали на войну», что это новый «поход объединенной Европы на Россию». Знакомый сюжет: тот же, что в «Звездах — холодных игрушках» четвертью века раньше, только теперь не на бумаге.
При этом он искренне считал систему разумной. „
Рассуждая в конце февраля 2022-го о допустимых мнениях, Лукьяненко вывел шкалу: против войны высказываться «можно, у нас демократия»; желать победы Украине — «гнусноватенько, но в целом тоже можно, ибо свобода слова». Человек всерьез размечал границы дозволенного инакомыслия в стране, где за антивоенные посты уже давали сталинские сроки,
и верил, что граница проведена осмысленно, что система отличает допустимое от недопустимого. Эта вера ему в итоге аукнулась.
Дальше тон твердел по мере того, как российскую армию громили. Когда в октябре 2022-го в ответ на потерю Херсона Россия накрыла украинские города ракетами, Лукьяненко отреагировал коротко: «Наконец-то. Фашистские мрази должны отправиться в ад» (в ходе налета ракета прилетела в том числе на детскую площадку). В том же октябре он пришел на RT, в эфир к Антону Красовскому, — и именно в том интервью Красовский предложил топить и жечь украинских детей, не желающих считать себя русскими. Маргарита Симоньян эту тираду Красовскому не простила и уволила с канала. Лукьяненко же в моменте оказался более открыт: он мягко поправил собеседника, заметив, что «на Руси для воспитания традиционно использовали розги». Сам Лукьяненко позже назвал его слова «провокативными», то есть осудил форму, не суть. Розги остались.
Но Лукьяненко был не просто говорящей головой — он встраивался делом. К культурной войне он подключился раньше многих: еще в сентябре 2019-го, за два с половиной года до вторжения, приехал в Донецк на фестиваль фантастики «Звезды над Донбассом». Фестиваль придумали сами фантасты вместе с главой Общественной палаты ДНР Александром Кофманом, и имя Лукьяненко было там самым громким. Для писателя, живущего с тиражей и западных переводов, поездка в непризнанную республику была политическим жестом с понятной ценой: от западных контрактов придется отказаться. Он приезжал снова; фестиваль наладил выпуск ежегодных сборников с названием «#ДонбассЖивёт».
После 2022-го это движение переехало вслед за армией. В мае 2024-го «Звезды над Донбассом» прошли в Мариуполе — городе, который российские войска за два года до того сровняли с землей. Под куполом университета имени Куинджи собрались полтысячи литераторов, актеров и музыкантов и учредили Всероссийскую ассоциацию творческих деятелей «Россия. Образ будущего», задуманную, по словам Кофмана, как ответ на «культуру отмены» Запада и противовес тем, кто «сбежал за рубеж и поливает Родину грязью». Главой ассоциации избрали Лукьяненко. «Перед собой я вижу огромный зал, где все свои, — сказал он делегатам. — Я очень рад, что мы живем в одной стране». Сказано это было в Мариуполе — городе, который сделали «одной страной», предварительно разрушив.
Дорога в Сумрак
К середине двадцатых Лукьяненко собрал, кажется, все мыслимые общественные посты разом. Член Общественной палаты. Председатель Ассоциации союзов писателей и издателей России — головной литературной структуры, через которую идет государственная поддержка словесности. Глава мариупольской ассоциации «Россия. Образ будущего». А осенью 2025-го он возглавил жюри новенькой Всероссийской премии научной фантастики, учрежденной под эгидой Союза писателей и при участии госкорпорации «Росатом»: ядерное ведомство взялось награждать фантастов, и судить их позвали Лукьяненко.
Любопытно, как организаторы объясняли смысл затеи. Фантастика, говорили со сцены, ценна не предсказаниями, а «целеполаганием»: она «задает вектор», смотрит вперед и проектирует будущее. То есть фантаст в этой системе уже официально не занимается творчеством и не размышляет о настоящем художественными средствами, а выполняет госзаказ на футурологию. Теперь под это выделены премиальный фонд и логотип «Росатома».
Чем он во всех этих структурах занят? Тем же, чем государство, — распределением и присмотром. Ассоциация союзов писателей и издателей раздавала гранты и решала, какая литература достойна поддержки (она влилась в обновленный Союз писателей Мединского).
И, как положено в такой системе, аппарат включился против чужих. Весной 2026-го «Московский комсомолец» опубликовал заметку Ивана Волосюка про то самое попадание «Рыцарей Сорока Островов» в наркосписок. Среди прочего Волосюк вопрошал: «И, может быть, Лукьяненко в нынешней правоприменительной ситуации не стоило “нарываться” на более серьезные ограничения, в сравнении с которыми любые маркировки покажутся шелухой от семечек?» Непонятно, что он имел в виду (никаких других ограничений на Лукьяненко наложено не было), зато реакция самого писателя была мгновенной: Ассоциация творческих деятелей и фестиваль «Звезды над Донбассом» объявили, что прекращают всякое сотрудничество с изданием до тех пор, пока его автор остается в штате. Структура, учрежденная два года назад как «ответ на культуру отмены», которую злодейский Запад устроил против России, сама потребовала отменить журналиста — за статью.
При этом Лукьяненко всерьез сокрушается, что хорошей фантастики стало мало. Винит он в этом рынок: молодежь, говорит он, ушла на Litres и Author Today, в «потогонную систему» погони за подписчиками, которая мешает работать серьезно. Более близких причин упадка фантастики он не называет. Но фантастика, по принятому определению, — это литература про иное: про мир, устроенный не так, как наш, про любовь, политику и тело, какими они могли бы быть. А Лукьяненко сделался лицом государства, для которого «иное» — состав преступления: немыслимо, чтобы человек любил человека своего пола или сменил пол. Трудно фантазировать там, где фантазия поражена в правах.
Ирония даже плотнее, чем кажется. В 1999 году Лукьяненко написал роман «Геном» — про далекое будущее, генетически переделанных людей, империю и звездных рыцарей. Среди героев там есть Пак Генералов, гей, — и в придуманном Лукьяненко мире это никого не занимает, просто черта персонажа, одна из многих. Тогда так было можно. Фантастика и была тем местом, где можно всё: любой гендер, любая любовь, любое устройство мира, потому что это вымысел, территория без правил. Сегодня тот же эпизод подвел бы роман под закон об «ЛГБТ-пропаганде», а самого автора — под штраф. Свой «Геном» Лукьяненко в нынешней России написать бы уже не смог.
И уж совсем не сходятся концы с концами, если присмотреться к судьбе самой маркированной книги. В мае 2026-го, через два месяца после того, как «Рыцарей Сорока Островов» внесли в наркосписок, онлайн-кинотеатр Wink объявил о начале съемок сериала по этому роману. Снимает Ким Дружинин, режиссер «28 панфиловцев» — главного патриотического боевика десятилетия; в одной из ролей — Михаил Пореченков; продюсируют его студии «Национальной Медиа Группы» при поддержке государственного Института развития интернета. Тот же текст, что одно ведомство пометило как опасный для подростков, другое запускает в производство на государственные деньги как полезный, воспитательный, свой. Противоречия тут никто не замечает, потому что заметить его некому: это просто одна и та же книга, прошедшая через две разные канцелярии с разными печатями.
Есть у Лукьяненко рассказ, написанный уже во время войны, — «Времен двух между», в соавторстве с Дмитрием Байкаловым. Пионер Глеб из 1979 года случайно попадает в прифронтовой Донбасс 2022-го, на детскую железную дорогу. Первое, что он спрашивает, очнувшись в будущем: какой год, где мы, есть ли тут война с фашистами. Услышав: «Двадцать второй, Донбасс, есть», мальчик радостно кричит: «Ура!» Лукьяненко, сам того не заметив, написал автопортрет — человека из советского прошлого, который оказался в мире своей мечты, прямо как попаданец из плохой фантастики.
В том же рассказе есть и другой образ — про книгу, герой которой поселился в старом доме, надел старомодную одежду, читал при керосиновой лампе, а когда совсем свыкся с этой жизнью, вышел на улицу и оказался в прошлом. «Сам себя перенес во времени, без всяких машин и приборов». Лукьяненко проделал ровно это — не на бумаге, а наяву: десятилетиями вживался в воображаемую империю, в державу силы и порядка, в мир, где зло выдается по лицензии и слабым не положено пощады, — и однажды вышел на улицу и оказался там. В стране своей мечты.
Только страна мечты не стала делать для него исключений. Империя, которую Лукьяненко звал и строил, не различает своих и чужих — у нее нет на это органа: она сверяет текст со списком и не читает имен. Она открывает книгу, находит слово из списка и клеит наклейку на подростковую книжку человека, который эту машину и собрал.

— Все, включая Кремль, обсуждают вашу речь на сцене. Вы, очевидно, к ней готовились и даже читали ее с телефона. Вам было сложно произнести эти слова?
— За несколько часов до церемонии закрытия продюсерам позвонил Тьери Фремо, арт-директор Каннского фестиваля и сообщил, что нашей группе нужно быть в зале, а это означает одно — фильм наш будет как-то отмечен. Это давняя и твердая традиция: никогда и никому не сообщать, что за приз будет вручен, поэтому в зал идешь в ожидании сюрприза. И только за два часа до церемонии я вдруг осознал, что если будет приз, стало быть, нужно подготовить речь. И тогда с одной стороны, чтобы не забыть отметить всех, кто этого заслуживает, — свою группу, продюсеров, Каннскую комиссию и решение жюри, а с другой — сформулировать обращение так, чтобы не свалиться в какое-нибудь некорректное слово, я решил зафиксировать этот спич. Я человек письма, а не устной речи, это свое свойство я хорошо изучил. В общем, я отредактировал до нюансов все эти несколько строк, которые относились к миллионам людей по обе стороны линии соприкосновения. Я твердо знал, что не могу этого не сказать. Что на такой арене, когда к твоему слову приковано внимание всего мира, русский режиссер сегодня не может косноязычно или неопределенно что-то общее сказать.
Знаю, что украинская сторона немедленно прокомментировала это, что многие по обе стороны смертоносных окопов отрицательно отнеслись к моему выступлению. Это их право и я не стану этого комментировать, не стоит умножать сущности. Я сказал ровно то, что считаю необходимым и достаточным. Я обращался к людям, которые живут в моей стране. И не в окопах — в стране. Я знаю определенно — огромное число людей в России не в состоянии говорить; не рискуя свободой, не могут никак выразить несогласие с тем, что происходит в стране. Все они устали от войны. И таких людей огромная масса. И потому, можно сказать, эти слова были актом солидарности. „
Кто-то пишет, что я должен обращаться к двум Владимирам, но это неприемлемо. Я не должен адресоваться к президенту чужой страны с таким обращением. И не только потому, что не являюсь гражданином Украины, а просто потому, что не в нём дело.
Он готов завершить войну в любую минуту, он не перестает это повторять в своих обращениях к мировому сообществу. Всё дело в одном только человеке, и в его воле остановить кровопролитие.
— Были претензии к тому, что вы назвали Владимира Путина «господином».
— Я обратился к должностному лицу, которое имеет полномочия осуществлять все эти действия. Его должность — президент Российской Федерации. Как еще я должен был обратиться, хочу спросить у недовольных? Примерно так, как это позволяет себе президент другой великой державы, когда комментирует поведение иранских правителей? Этак мы доведем общественную дискуссию до языка подворотни. И чем всем нам это послужит? Это контрпродуктивно.
Обращение к другому «господин» не означает подобострастия и не является «мольбой» или «челобитной» — это профанное суждение. Такое обращение может быть и «требованием», потому что «господин» — это господин всем своим действиям.
— На сцене вы показались мне подавленным. Это из-за речи или расстроились, что вам досталась не «Золотая Пальма»? На финальной пресс-конференции вы даже премию забыли, и было это как будто символично.
— Да, точно, забыл. Наверное, и правда символично выглядело. Сейчас объясню. Я всегда и везде подчеркивал, что само участие в конкурсной программе Канн или любого настолько же важного фестиваля — это уже победа, потому что это трамплин для твоего следующего шага. Канны — это беспрецедентная площадка. Когда из трех тысяч полнометражных фильмов, снятых во всём мире, как сквозь угольное ушко, попадает туда только 20 картин, такая селекция — это победа. Если ты в конкурсной программе — ты уже победил. Потому что теперь на твоем постере красуется слово Competition, а это — репутационный маркер для зрителя: «О, Каннский конкурс, пойду-ка посмотрю». А это значит, что фильм будет продан на куда как большее число территорий, и продюсер, который собирал на него финансирование, инвесторы, которые вкладывали деньги, вернут свои вложения и будут готовы вложиться в твою новую картину. А уж когда из этих 20 претендентов кто-то получает еще и награду, то это уже только дополнительный бонус.
Этот бонус я так скромно рассматриваю, возможно, пряча за этой скромностью свое честолюбие, не знаю. Но я всегда говорил, что это не столь важно. Это и правда так. Ровным счетом потому, что как только Каннская программа была объявлена, продюсер, который произвел наш фильм, принял решение, что следующий фильм мы делаем с ним вместе. Это главный итог. Потому что для автора нет ничего важнее, чтобы после всех этих схваток на красной дорожке было открыто пространство для следующего шага.
Но награды всё же тешат честолюбие…
Человек — существо, подверженное искушениям. Необходимо сохранять олимпийское спокойствие в процессе создания фильма, не потрафлять слабостям, ориентирующим тебя на успех, быть верным первоначальному замыслу. Однако когда ты уже закончил фильм, когда наконец увидел в просмотровом зале его эталонную копию, ты отпускаешь фильм от себя, он начинает собственный путь; ну а ты можешь позволить себе эту слабость — предаться искушениям честолюбия. Гадать, сидя в зале на церемонии закрытия: приз за режиссуру тебе достанется или гран-при? Каждый человек имеет на это право. Кто не любит похвалу или заслуженные почести? Я тут — не исключение.
Помню, мы приехали в Канны то ли с «Левиафаном», то ли с «Нелюбовью», и после премьеры стали выходить рецензии одна лучше другой. Роднянский зачитывал мне какие-то особенно сильные куски (Александр Роднянский был продюсером указанных фильмов. — Прим. ред.). И сам он был уверен в успехе, и мне это чувство передалось. Я все это слушал и думал: «Ну всё, Пальма наша!» И когда ты накручен до крайней степени и вдруг получаешь не то, на что тебя накрутили, тебя посещает разочарование. Простое человеческое чувство, совершенно понятное. Тогда я сказал и себе, и Роднянскому: «Если и когда мы снова будем в каком-нибудь конкурсе, я прошу, не рассказывайте мне о том, с кем мы идем ноздря в ноздрю. Ничего не хочу знать об этом».
У меня никогда не было соцсетей. Я обходил это царство стороной, потому что понимаю: стоит войти в это пространство, и можно себя потерять. Этот инструмент человеческого общения на деле оборачивается фетишем саморепрезентации, идеально отвечающим на старый философский вопрос «быть или казаться?» Поэтому я стараюсь оставаться вне контекста: я не в курсе, что там живо обсуждают во время фестиваля, какие там копья ломают. Не знаю и знать не хочу. Потому что всё это демокритова пустота. «Ничего нет в мире, кроме атомов и пустоты», учит нас Демокрит. Так что досужие мысли, догадки, слухи и сплетни — всё это пустота. Атомы — в руках победителей в день награждения.
В этот раз я снова пытался открещиваться. Но ко мне подходили все эти пиар-агенты — французские, иностранные. Все как один считали своим долгом пророчить Пальму. Как их остановишь? Все они только об этом и нашептывают! Я говорю, пожалуйста, услышьте меня: не хочу ни с кем из конкурсной программы наш фильм соизмерять. У меня было больше сотни интервью по семь-восемь часов кряду несколько дней. И почти все журналисты подмигивают: «Это — Пальма!» У меня снова появилось это предательское чувство, что, похоже, все они правы. И теперь, на будущее, хочу буквально в контракте прописать, чтобы со мной ничего подобного не обсуждалось. В общем, первая причина — это обманутое чувство. Вполне человеческое и понятное состояние.
— А вторая?
— Вторая предельно важная по рациональным и стратегическим соображениям. Так сложилось — именно в этом году «Оскар» заявил, что любой победитель фестиваля класса А автоматически вносится в лонг-лист. То есть если бы мы получили Пальму, то уже были бы в лонг-листе «Оскара». А теперь нам нужно выдвигаться от Оскаровского комитета какой-то страны. И [Натанаэль] Кармиц (французский сопродюсер «Сентиментальной ценности», «Секретного агента» и «Худшего человека на свете». — Прим. ред.) говорит: «Андрей, загвоздка в том, что в прошлом году мы выдвигали Джафара Панахи. И если в этом году выдвинем тебя, то французский Оскаровский комитет резонно возразит: “Ребята, вы выдвигаете то иранцев, то россиян, а где же мы, французы? Давайте как-то по очереди”». Конечно, я их понимаю. Короче, у Кармица есть сомнения, что от Франции он сможет выдвинуть картину.
— Но есть же Латвия!
— Вы сами можете такое представить: Латвию, выдвигающую на «Оскар» фильм русского режиссера на русском языке?
«Я заново учился ходить»
— Давайте про хорошее. Я понимаю про ваши обманутые ожидания, но ведь это тот случай, когда люди накручивают вас из самых лучших чувств — от любви, от радости, от гордости. Это уже после речи из России в ваш адрес стали доноситься проклятия, но людей, которые за вас болели единодушно, было намного больше.
— Многие переживают унижение, позор и стыд, и как будто это событие компенсирует ощущение, всё-таки возвращается какое-то чувство собственного достоинства. Я думаю, в этом дело.
— Я смотрела трансляцию церемонии в зале для прессы, там всегда повышенная эмоциональность, все реагируют, сразу постят в соцсети, и было видно, что русские — и те, кто в зале, и те, кто в России смотрел, — очень болели. Когда уже две последние главные награды остались, это было сравнимо с тем, как футбольные фанаты смотрят пенальти в финале Чемпионата мира.
— И когда объявили награды, что было в этом зале?
— У русских — прямо отчаяние.
— А вы спрашиваете, расстроился ли я!
— Гран-при всё-таки — очень престижная награда, и самая высокая каннская награда для вас, это шаг по лестнице наверх.
— У меня есть более утешающая пилюля — великий Робер Брессон никогда не получал «Золотую пальму». Мой любимый Антониони никогда не получал «Золотую пальму». Даже Бергман никогда ее не получал. Можно ли в это поверить? Ингмар Бергман даже отказался приехать, когда ему решили вручить почетную Пальму за вклад в мировой кинематограф. Это было уже на склоне его дней. Хотя, кажется, причем тут фестиваль, если награды определяют только члены жюри, организаторы фестиваля не влияют на их решение.
— Я хочу задать деликатный вопрос. В одном из сотни этих фестивальных интервью вы сказали, что вы лежали в искусственной коме из-за коронавируса и вашей жене Анне говорили, что шансов почти никаких...
— Аня мне этого не говорила до тех пор, пока я не вышел из больницы. Не представляю, какой силой она держала это в себе. Как жила с этим? Она ходила 40 дней к недвижимому телу. Все 40 дней, каждый день приходила и на это смотрела. То, что она пережила, это вообще немыслимо. Да еще и в Германии, где ты не знаешь языка, она жила в какой-то жалкой комнатушке, и ходила ко мне каждый божий день… Благо ее пускали, ей позволили быть в реанимации каждый день.
— Вы сказали, что когда вышли из комы, то думали: «Если выживу, обязательно должен снять этот фильм». Вы реально за полшага от смерти думали о съемках фильма?
— Ну когда ты выходишь из комы, всё, ты уже возвращаешься к жизни. Я очнулся, и пытаюсь встать. И понимаю, что у меня не работают конечности. Ни руки, ни ноги не двигались вообще. То есть вообще. А врачи-то всё уже повидали, говорят, мол, успокойтесь, у вас немножко сейчас... Я говорю, как немножко? У меня ноги просто безвольно лежат на постели. А руками я не могу нажать кнопку вызова медсестры. Вот так.
Аня и медсестры несколько недель кормили меня с ложечки. Ну то есть это был ад. Я лежал и просил жену перевернуть меня на бок, если надоело на спине. Я не шучу. „
Недели три, может, месяц лежал так, и думал — ну всё, конец, как мне жить? Зачем? Я — говорящая голова, тело мне больше не принадлежит.
Зачем мне обременять близких?
Чего я только не думал, пока понемногу не стали возвращаться силы. Мне выделили две команды реабилитологов, которые каждые три часа приходили и занимались со мной разными непростыми для меня упражнениями. Я заново учился ходить, работать пальцами. Однажды Аня принесла мне вместо больничной еды суши, я ух как обрадовался, но не смог палочки держать, рука забыла, как это делается. Ходить не мог совсем. Меня ставили на специальный агрегат, крепили стопы к подставке, которая как бы за меня ходила. Ну то есть с нуля приходилось осваивать известные всем навыки.
— И вот в этих обстоятельствах мысль о съемках мотивирует и спасает?
— Первые мысли были о том, и что же теперь делать? Это было уже в феврале 2022 года, война началась, все мои проекты сгорели вместе с прежней эпохой. Надо было что-то заново придумывать… Но где-то к августу 22-го я понял, что ничего подобного — все мои проекты актуальны. Фильм «Юпитер», над которым я так долго работал, будет переписан, я перенесу события в 22-й или 23-й год, этот замысел станет еще острее (в прессе сообщалось, что «Юпитер» будет рассказывать историю некоего российского олигарха. — Прим. ред.). Я стал пробуждаться к жизни. Потому что появился смысл.
— Но ведь когда вы планировали снимать ремейк Шаброля, ни войны, ни мобилизации еще не было, и сценарий был другим?
— В 2018 году, когда я только задумался о ремейке Шаброля «Неверная жена», сценарий, разумеется, был бы другим. Но так распорядилась судьба: ни в 18-м, ни в 20-м я не сумел приобрести права на сценарий Шаброля.
Ну а теперь в этот замысел вторглась война и всё, что она несет за собой; сама история вписала свои строки в сценарий. Каким-то чудом Натанаэль Кармиц узнал, что я был когда-то заинтересован в этом проекте. Он позвонил, мы встретились. Это было в начале сентября 2022 года. Я сказал на первой же встрече, что для меня принципиально важно, чтобы не было вмешательства в замысел. «Как у вас с этим?» На что он ответил: «Андрей, вы находитесь во Франции. Здесь правит автор. Продюсер здесь только помогает вам реализовать задуманное. Никакого вмешательства не будет». И он это слово сдержал. Ни разу, нигде не влезал со своим видением или критическими замечаниями. В общем, мы ударили по рукам. Это было 7 или 8 сентября. А буквально через две недели в России была объявлена частичная мобилизация.
Не ступить на территорию пропаганды
— Многие задавали вам вопрос о том, что вы находитесь на дистанции от России, и вот как вы можете снимать кино, находясь ни там, ни внутри, ни видя этого. Но у меня было потрясающее ощущение про то, как действительно может человек, шесть лет не видевший эту страну, так точно передать ее воздух.
— Получилось?
— Сто процентов. Иностранцы на каких-то сценах смеялись, может, это и хорошо, но у меня просто кровь холодела. Если не знать твердо, что вы не в России, этого угадать вообще нельзя. Вы рассказывали, что сцена, в которой чиновник «мотивирует» солдат перед уходом на фронт, — это вербатим, то есть вы просто взяли чью-то реальную речь и скопировали ее?
— Да, вербатим. Мы нашли это выступление в YouTube. «Иисус Христос, между прочим, историческая личность, как-то раз сказал»… Это из выступления одного депутата, не стану называть его имени.
— Ничего, сейчас Дмитрий Дюжев в Госдуму пошел. Будет еще и не такой вербатим. В фильме меня очень впечатлило, что ничего не сказано про войну впрямую, даже «х** войне» закрашено на бетонной опоре.
— Да, ведь это фильм про то, как война в России незамечаема, ее будто бы нет. Мне кажется, это верный взгляд на происходящее. Мы с вами знаем, куда везут этих мобилизованных, знаем, что они обречены. А кому это непонятно, ну что ж.
— Вас еще обвиняют в том, что вам их — мобилизованных — жалко. Будто бы это заметно в фильме, особенно в этой сцене с погрузкой в автобусы, что вы сочувствуете «нашим мальчикам».
— Если тебе, сидящему в зале, не жаль этих людей, то проблема в тебе, а не в фильме. Этих людей против их воли бросают в окопы под снаряды и дроны. И если ты не испытываешь к ним сострадания, если это не вызывает сочувствия в тебе, сидящем в зале, то ты перестал быть человеком, ты превратился в политическое животное. Вот и всё. Ведь это самые простые христианские ценности — не убий — и если они направлены только в одну сторону, то это пропагандистский плакат. Но не искусство.
Ты такой же, как они. И знаешь, что мог бы оказаться на их месте. И разве ты не заслуживаешь сочувствия? Что бы ни творилось сейчас в этом сломанном мире, золотое правило этики никто не отменял.
— А этот схематоз из фильма с оперативным наймом новых сотрудников, чтобы их и отправить на фронт, это реальная история?
— Было так: мобилизацию объявили в конце сентября. И вдруг, где-то в середине октября, мне звонит мой приятель, бизнесмен. Мы никогда не общались с ним подолгу, а тут он вдруг звонит и часа два с половиной в телефон рассказывает мне эту сцену (из фильма: бизнесмена вызывают чиновники и требуют отправить на фронт часть сотрудников. — Прим. ред.). Он и есть участник этой сцены. И у него, похоже, была жажда поделиться с кем-то этим опытом.
Я спрашиваю его, и что ты будешь делать? Он говорит, вот смотри, есть у нас кладовщик на производстве, топит за Z, запишу его, раз топит, пусть идет. А вот если у меня заберут специалистов, у меня дело рухнет. И что мне делать со всем этим? А сама история с тем, что герой нанимает совсем новых людей, это уже наше измышление. Своих герой наш не хочет на мясо отправить, поэтому придумываем отправить незнакомых. Тут ключевое в том, что он бы мечтал этих людей не увидеть никогда в лицо.
— Знаю, что в фильме должен был быть эпизод на войне. Почему в результате отказались от него?
— Да, был такой эпизод, сразу после отправки мобилизованных на фронт. Оглушительный эпизод, который мы хотели снять практически одним планом. Это довольно дорогое предприятие, мы посчитали — он обошелся бы нам почти в миллион евро. Но я знаю, что нашел бы такие деньги. Тут дело было не в бюджете. Главная причина, почему его нет в фильме, — его творческое или, лучше будет сказать, эстетическое свойство. Если бы мы сняли такой эпизод, мы бы вышли за пределы искусства и ступили бы на территорию пропаганды. Причем хоть в одну, хоть и в другую сторону, как повернешь, зависело бы от взгляда. Каждая из сторон нашла бы в этом сюжете пищу для своего нарратива, причем вопреки воле авторов. Нельзя допускать, чтобы твое искусство в чужих руках было бы дубиной. Так я смотрю на вещи.
— И вот тут важно спросить, как вы относитесь к тому, что люди смеялись в зале? Был смех на сцене с ментами, когда они раскрывают преступление (момент описан в нашей рецензии. — Прим. ред.)
— Ну, а почему не посмеяться? Это всё-таки живая жизнь, а ведь она иногда смешно устроена, надо просто это разглядеть.
— А видели ли вы какие-то фильмы, которые сняты про войну в России?
— Нет. Так, чтобы специально — не смотрю. Мне это не интересно.
— Я из интервью «Дождю» почерпнула, что вы собираетесь получить прокатное удостоверение в России или это троллинг такой?
— Почему троллинг? Нет. Вполне серьезный разговор. Строго в рамках закона, как все мы теперь привыкли говорить. Когда время придет, подготовим документы и отправим запрос в соответствующие инстанции. Права на Россию принадлежат мне, такое у нас соглашение с французскими продюсерами, так что мне и заниматься этим. Фильм снят на русском языке, полностью основан на российском материале, и я бы очень хотел, чтобы зрители в России смогли его увидеть.

В 1991 году украинский искусствовед, историк искусства и куратор Константин Акинша вместе с российским коллегой Григорием Козловым опубликовал нашумевшее на весь мир расследование о том, что крупные советские музеи прячут в своих хранилищах сотни тысяч предметов искусства, вывезенных СССР из Европы после окончания Второй мировой войны. Акинша и Козлов верили, что перестроечная страна возьмет курс на международное сотрудничество и вернет артефакты. Вместо этого в 1990-е Россия национализировала их и сделала частью культа Победы, который, в свою очередь, стал одним из идеологических оснований войны в Украине. Сегодня Акинша занимается спасением украинского искусства от российской агрессии и активно участвует в протестной деятельности: например, он был среди тех, кто помогал создавать открытое письмо и организовывал акции против участия России в Венецианской биеннале. Егор Мостовщиков встретился с Акиншей, чтобы обсудить внутреннюю и международную российскую культурную политику, скандалы в Венеции и влияние войны на украинскую культуру.
«Буттафуоко оказался Трампом биеннале»
— Биеннале в Венеции идет до конца ноября, но главные скандалы на нём уже, кажется, случились. Как вам кажется, что вся эта история с участием России рассказывает о происходящем в мире?
— Это историческая Биеннале — я такой в своей жизни не припомню. И всё только начинается. Сейчас решается, будет ли Еврокомиссия проводить расследование участия России в Биеннале. Если будет, то они пошлют проверку в Италию, и я никому такого не пожелаю — это очень противный процесс. Нужно будет сдавать все имейлы, все контакты, проверять телефоны, кто, кому и как звонил, проверять каждую визу, выписанную итальянским посольством в Москве. И добром это не кончится, могу сказать точно. А в таком случае вопрос в том, будет ли это институциональная ответственность или персональная — президента биеннале Пьетранджело Буттафуоко. Первое может привести к долгосрочному окончанию финансирования биеннале Евросоюзом и многомиллионным штрафам. Второе — либо штраф, либо тюремное заключение по закону о нарушении санкций.
Ну а приезд России знаменателен тем, что России на биеннале вообще быть не должно было. Понятно, что биеннале, как и все старые институции, наполовину дышит на ладан. И понятно, об этом все уже высказались, что национальная презентация себя изжила, но ведь ее никто пока отменять не собирался. И биеннале так бы и шла себе шатко-валко, но Буттафуоко обострил этот кризис, пригласив поучаствовать Израиль, Россию и Иран. „
И взорвал ситуацию — прямо как всё, что сейчас происходит в мире, в политике, во всех странах.
Он оказался таким Трампом биеннале, самовлюбленным нарциссом, делающим спрятанный под белилами и румянами кризис, на который никто не обращал внимания, абсолютно очевидным.
— А зачем ему было приглашать Россию?
— Я думаю, что всё это делалось только с одной целью: Буттафуоко хотелось войти в историю путем возвращения на Венецианскую биеннале Исламской республики Иран, отсутствовавшей там с 1979 года. Я сейчас изучаю объемное литературное наследие Буттафуоко. Он в Италии считается интеллектуалом, и это кич: если бы он эти книги написал в США или Великобритании, Германии и Франции, его сожгли бы на костре. Он настоящий фашист, который вдобавок принял ислам. В России он бы попал под статью об оправдании фашизма.
Буттафуоко много раз бывал в Иране, любит эту страну, писал про то, как Запад ее не понимает. Ему, конечно, хотелось отметиться, но понятно, что один Иран приглашать было нельзя, поэтому надо было его, как говорят в Одессе, обрамить. Понятно, к израильтянам у него особой симпатии нет, хотя он, судя по всему, не антисемит, но вот к русским у него глубочайшая симпатия. Он певец мистической русской культуры, русской души и ее настоящей консервативности, глубокой религиозности и страстного бессребреничества, где чувства и материальные ценности вообще не интересуют. Поэтому он всех троих и пригласил. Но с Ираном не сложилось — Трамп испортил ему праздник, и они не приехали.
Тут еще важно, что эта история создала кризис для [итальянской премьерки] Джорджии Мелони, тоже откровенной фашистки, которая и назначила Буттафуоко. Нынешний министр обороны Италии взял в свои руки внешнюю политику и расставил для нее красные линии: Украину не трогать, НАТО не трогать, Евросоюз не трогать, а вот культура его мало интересовала. И поэтому она направила туда таких людей, как Буттафуоко. Теперь, я думаю, Мелони проклинает это решение: надо было брать какого-то прагматичного бюрократа, без творческих залетов.
— Как вам кажется, для чего этот павильон был нужен самой России?
— У меня самого такой же вопрос. Непонятно. Какой вообще был расчет? Что никто не будет на это реагировать и всё будет прекрасно? До меня доходят слухи, не уверен, что обоснованные, что Сергей Кириенко, замглавы администрации Путина, был абсолютно против этого начинания. Кому это надо? Сидите дома! Понятно, что художественная общественность, которая, зажав руками рот, сидит в Москве, прекрасно понимает, что к искусству это никакого отношения не имеет. Порадовать отечественную публику этими новостями? Трудящимся до этого дела никакого нет: их больше интересует всё-таки блокировка телеграма.
На выходе для России из этого получилась пропагандистская акция для внутреннего пользования. Почитать русские газеты, так там пишут, что они победили западный империализм, показали великую русскую культуру во всей ее широте, а им противостояли всякие ужасные гримасы этих подонков в лице Pussy Riot, отрабатывающих свои деньги и свои печеньки. А вот они, кстати, надо сказать, как раз остались в полном выигрыше — они биеннале апроприировали: нет большой газеты в мире, которая не опубликовала фотографии их протеста. Но никто доброго слова не написал о самом павильоне.
— В организации приезда России в том числе участвовал бывший министр культуры Михаил Швыдкой, его голос было слышно громче всех. Какую роль он играл?
— Действительно, зачем старому, коррумпированному чиновнику, который не имеет никакого отношения к современному искусству, это дело? Он разрабатывал концепцию и думаю, делал это не бесплатно. А вот то, что он пошел в международную прессу и давал комментарии про участие России, было ошибкой, потому что именно это и стало детонатором всей этой истории. Если бы не эти комментарии, все бы узнали про участие России в последнюю минуту, а так — успели консолидироваться, подготовиться и выступить против.
— Швыдкой в этих комментариях говорил, что культура и искусство вне политики, но даже организаторы павильона не верят в эту мысль.
— С теперешней российской политикой и культурой, которую мы видели сейчас на выставке «Русский императив», им надо какую-то мину при плохой игре показывать. Потому и придумали «культуру вне политики» — иначе у Буттафуоко не было бы никаких вообще шансов уворачиваться. И даже израильтяне подхватили эту песню: их комиссар тоже заговорил, что культура вне политики.
Про организацию приезда еще важный момент — Россия под санкциями и не может ничего привезти: никакого искусства, никаких инсталляций, потому что никакая транспортная контора с ними работать не будет. Они не могут обеспечить охрану, они не могут нанять итальянскую девочку-студентку, чтобы сидеть в этом павильоне, потому что всё это заблокировано санкциями. Потому они и приехали с этими песнями и плясками. Они купили где-то в Венеции цветы и пень у флориста и сели петь песни. И закрылись они сразу же перед открытием, потому что больше денег не было. Они могут с собой разве что привезти наличными, до 10 000 евро, не декларируя. Поэтому когда говорят, что у России свой павильон и она может делать всё, что хочет, — может, но для этого надо не быть под санкциями. У них не хватило сил даже на то, чтобы привезти средней либеральности художников из «оппозиции его величества»: с дулей в кармане, с языком в щеке. Это всё-таки не Советский Союз, где был большой выбор таких художников.
— Вы участвовали в раскручивания открытого письма на Change.org против приезда России, которое набрало более 10 тысяч подписей, посетили большую часть протестных акций на Биеннале и плотно коммуницировали с их организаторами. Какое у вас от них осталось впечатление?
— Действительно, протестов оказалось больше, чем кто-либо ожидал, и большинство из этих протестов оказались довольно-таки творческими и красочными. Были даже индивидуальные бесконечные протесты под этим павильоном. Я не уверен, что я знаю обо всех, потому что я нахожу упоминания в прессе новых, о которых я был абсолютно не осведомлен и их не видел. Приезд России пробудил творческую интеллигенцию, и так и оно должно быть. Нельзя срежиссировать протесты такого объема — они режиссируют себя сами. И насколько я понимаю, это не конец: другие группы хотят продолжить эти протесты, чтобы как-то напоминать про происходящее во время самой Биеннале.
— При всём шуме в прессе у меня сложилось ощущение, что на выходе протест против участия Израиля оказался более эффективным: на второй день предоткрытия 20 павильонов вообще отказались открываться. Так ли это?
— Конечно! Потому что сердце левых трудящихся принадлежит палестинскому делу, и им волей-неволей пришлось солидаризироваться. Это как бы общий флаг левого движения. Должен сделать комплимент: антироссийский протест ни разу не вылился в насилие, а пропалестинский — вылился, потому в Венецию приехали люди, которые к биеннале вообще никакого отношения не имели, чтобы помочиться с полицией. На мой взгляд, лучшая идея была России сдать свой павильон Израилю. Два в одном!
«Война принесла огромную пользу украинской культуре, потому что она проснулась»
— Если отойти от биеннале и посмотреть на внутреннюю и внешнюю политику России, становится очевидно, что культура — как раз один из главных инструментов Кремля. В войне в Украине культурная политика тоже играет ключевую роль — во что это, по вашим наблюдениям, выливается?
— Россия вообще, пожалуй, самая культуроцентричная страна в мире. Даже французские друзья, которые очень любят культуру, не сравнятся, а британцы, американцы и даже немцы уже век не говорят о величии своей культуры. И я не про положительную культуроцентричность, а о всосанном с молоком матери, вбитом в голову представлении о том, что есть некая великая русская культура. Путин добился удивительной вещи и с помощью уравнения и апроприации выстроил модель, заложенную еще в ельцинские времена, в которой культура потеряла всякий смысл и получила единое значение. Всё — прекрасное, и всё — великое. Перед войной поставили памятник Калашникову и почти поставили памятник Сахарову. „
Шаламов прекрасен и Фадеев прекрасен. Малевич прекрасен и академик Герасимов прекрасен.
Соцреализм вперемешку с авангардом. Сейчас всё в России определяется словом «культура», а не тем, о чём эта культура.
И в Украине Россия нанесла огромный урон культуре: разрушением институций и архитектурных памятников, разграблением музеев. Самые крупные потери — это опустошенные музеи Херсона, а Харьковский Дворец культуры «Железнодорожник» — одна из самых трагических потерь в модернистской архитектуре. От интерьеров и впечатляющих панно Лансере не осталось ни следа. И это, конечно, удивительно — не утихают русские крики о том, как в Украине уничтожают советское и русское прошлое, и тут же они сами самое ценное из этого прошлого и уничтожают. Без всяких сантиментов и даже оправданий уже не ищут — раньше хотя бы говорили, что всё неправда и они наносят точечные удары. А сейчас и этого нет. Никто не заморачивается, всем плевать, никого это не волнует. И при этом — абсолютный когнитивный диссонанс: потом занимаются восстановлением на оккупированных территориях советских памятников. Я не понимаю, как это укладывается в голове: Ильича не любим, но памятники ему обратно поставим.
Тут еще надо отметить, что русская агрессия в Украине доказала, что международные законы ничего не стоят, даже бумаги, на которой они написаны. Все эти конвенции ЮНЕСКО — Россию невозможно из ЮНЕСКО изгнать, потому что китайские и индийские товарищи никогда этого не допустят.
— Какой эффект война оказала на украинскую культуру?
— Она сыграла двойную роль. С одной стороны, уничтожения; с другой — и это драматично, — но эта война принесла огромную пользу украинской культуре, потому что украинская культура проснулась. Эта война полностью изменила место и роль Украины в мире. Ну разве можно было себе представить за год до войны, что президент Зеленский будет открывать ногами двери в кабинеты всех президентов Европы и ругаться с Трампом? Можно ли было себе представить, что украинские выставки будут проходить по всему периметру европейских музеев? Нельзя. И поколению молодых художников, которые теперь находят свое место в международной культуре, это тоже дало довольно сильный импульс.
За последние 10 лет до войны было полторы международной выставки с украинским участием, а сейчас украинские музейные работники проехали всю Европу, учатся, получают опыт в европейских музеях. Объем всего этого трудно себе представить — тогда как русские, наоборот, забывают, как международное культурное сообщество вообще функционирует.
Когда только началась эта волна уничтожения украинских музеев, мой приятель сделал довольно интересное замечание: «Такое впечатление, что население Европы узнало о том, что у Украины есть музеи, только благодаря тому, что началась эта война». И в каком-то смысле это правда. Или вот количество переводов украинской литературы на иностранные языки увеличилось за четыре года в сто раз. Война мобилизовала и вдохновила украинскую интеллигенцию, всё это стало возможно благодаря войне. Хотя, конечно же, лучше было бы, если бы это произошло каким-то другим путем.
«Музеи на оккупированных территориях стали отличным инструментом для администрации Путина»
— Вы принимали активное участие в эвакуации культурных ценностей и организации украинских выставок за границей после начала полномасштабного вторжения. Расскажите, пожалуйста, об этом.
— Перед войной эвакуацией у нас никто не занимался, и на официальном уровне об этом не было даже разговора. Официальная тогдашняя позиция президента Зеленского и его кабинета заключалась в том, что войны не будет. Когда американцы кричали каждый день: «Завтра война», он поехал кататься на лыжах в Карпатах, чтобы успокоить население. Музейные работники кричали, писали в министерство культуры истерические письма, требовали протоколы эвакуации, а оно абсолютно тупо говорило, что ничего не произойдет. А потом всё произошло, и поэтому были утрачены южные музеи. Если бы только вовремя эвакуировали Мариуполь, Мелитополь, Херсон!
Я за две недели до начала войны опубликовал статью в Wall Street Journal, пытаясь призвать украинские власти предпринять какие-либо шаги, но мои молитвы тоже остались не услышанными.
А потом уже с трудом, со слезами, научились. А когда русские дошли до окраин Киева, я с директором Национального художественного музея организовал вывоз украинского модернизма в Европу — в виде выставки. Я давно планировал ее сделать, еще до 2018 года, предлагал ее в Европе, но мне говорили — вы что, это же национализм, и это у вас русский авангард. Большой немецкий музей сказал мне, что выставка отличная, но они сотрудничают с крупным российским музеем, и те разорвут с ними партнерство, если немцы выставят украинское искусство.
— А сейчас?
— Я давно дружу с баронессой Франческой Тиссен-Борнемиса, у нас с ней есть давний опыт югославской войны, где она своими руками спасала Дубровник, а я ездил от фонда Сороса и пытался там внедрить программы в помощь. Когда началась война, мы создали совместную группу в Whatsapp, в которую тут же записалось куча музейных людей и деятелей искусства, и Франческа убедила дирекцию национальной картинной галереи Тиссена-Борнемиса в Мадриде принять нашу выставку. Мы даже каталог и монографию напечатали, еще до того, как у нас появился музей, что нормальные люди, конечно, не делают.
Но как выставку довезти в Мадрид в такой обстановке? Транспорт есть, но в мире нет страховой компании, которая застраховала бы что-либо, передвигающееся по Украине. Президентская администрация, правда, нам тут сильно помогла, Зеленский инициативу поддержал и дал гарантии, конвой, охрану — всё-таки пиар там понимают.
И всё это поехало в Мадрид, с приключениями. И тогда же, если помните, в Польше взорвалась ракета, убила двух фермеров, поляки тут же закрыли границу, все уже решили, что начинается третья мировая война. Наш грузовик застрял на границе. „
Мы подняли всех, вплоть до президента Польши, грузовик утром всё-таки пропустили и он успел вовремя доехать до Мадрида.
Это была первая остановка: директор Национального музея сначала тяжело соглашался на эту затею, но потом уже понеслось, и прессы было такое количество, что описать это невозможно. Музей получил престижную премию за лучшую выставку от международного журнала Apollo. Потом был Кёльн, Национальный королевский музей в Брюсселе, Словакия, Лондон, Польша, а в Бельведере в Вене было лучшее издание выставки — мы ее увеличили в два раза, добавив туда еще украинский ар-нуво. Сейчас выставка находится во Львове — в надежде на то, что там спокойнее, чем в других городах, хотя сердце подрагивает после того, как недавно запустили ракету в самый центр. И это не конец — мы ее и дальше повезем.
Польша приняла много выставок, Национальный музей искусств имени Богдана и Варвары Ханенко с места на место кочует, и Лувр взял на хранение ценнейшие его экспонаты. Спасибо им за это! Надеюсь, что этим надо будет и дальше заниматься, что большие музеи будут брать еще больше украинских вещей, — это и защита, и важный способ привлечения внимания к проблеме.
— История этой выставки напоминает историю скульптуры «Оригами Олень» Жанны Кадыровой, которую эвакуировали из Покровска Донецкой области от наступающих российских войск и через всю Европу привезли на открытие биеннале в Венецию.
— Вы совершенно правы, хотя я должен сказать, что не считаю, что эта скульптура является шедевром художницы Жанны Кадыровой. У Жанны есть куда более важные вещи, но вся эта история настолько символична, что она прекрасно сработала. И идея везти и выставлять этого оленя в разных городах по дороге в Венецию тоже сработала очень неплохо.
— Вы следите, что происходит с музеями на оккупированных территориях Украины и что Кремль там делает?
— С большим интересом! Музеи на оккупированных территориях стали отличным инструментом для администрации Путина, чтобы товарищи-интеллигенты не считали, что они так легко от всего этого отмоются. В 2023 году в российские музеи спустили разнарядку, что они должны провести выставки в музеях на оккупированных территориях. Под это, с особым цинизмом, попал и музей Рублёва — им приказали собрать лучшие иконы и отправить их в Донецк, практически на линию фронта. Они с трудом отбились — предлагали отправить виртуальную выставку, «это же так модно!», но им сказали — не-не, ребята, никаких виртуальных, давайте нормальную. Они потратили дикие деньги, заказав копии своих икон.
Потом все сколько-нибудь значимые музеи заставили заниматься шефской деятельностью над музеями на оккупированной территории. А вы что думали, будете тут сидеть и декадентов выставлять, а как кончится война, будете говорить, что вы ни при чём? Нет, так не работает. Даже несчастный музей «Бородинская панорама» задействован. Это всё играет важную роль — чтобы доказать, что это «наши» территории, а не чьи-то.
А весь этот безумный хоровод с иконами меня тоже очень интересует. Таскание копий икон по всему периметру оккупированных территорий, с приездом министра культуры — при том, что это вообще не имеет никакого отношения к Донбассу. В брошенных русских окопах находят иконы, напечатанные на пластике. Передавали «Троицу» Рублёва из Третьяковской галереи РПЦ — стоял крик и вопль прогрессивной общественности, Зельфира Трегулова ушла в отставку с поста директора галереи потому что не хотела ее передавать. Сейчас передали Владимирскую Богоматерь РПЦ — не крякнул никто. И в этом всём есть какая-то магическая составляющая, искренняя вера, что, может быть, эти иконы помогут. Но с Владимирской Богоматерью я бы поостерегся — она же всё-таки из Киева, как бы она не сыграла на чужую сторону. Рискованное дело!
— Какие нарративы Кремль насаждает на оккупированных территориях, в том числе с помощью этих музеев, и к чему это может привести?
— Они пытаются насадить эту оскопленную русскую культуру, за которую им так и обидно. Всё украинское — плохое, надо отменить, книжки сжечь, памятники разрушить. Это всё нарратив о непрерывной линии российской истории от князя Владимира Ясно Солнышко до сегодняшнего дня. И понятно, что в этой модели не хватает Киева, поэтому приходится придумывать Херсонес и якобы крещение князя Владимира там, новую сакральную историю, потому что без Киевской Руси это всё не работает.
И всё это ужасно — места в мире такой России нет. Ну, может быть, для нее есть место новой Северной Кореи, но не уверен, что Китай в этом сильно заинтересован. Честно сказать, я абсолютно потрясен тем, что произошло с путинской Россией: „
все малейшие достижения с перестройки уничтожены, музеи, высшее образование, всё.
И я не исключаю ответственности и либеральной русской интеллигенции за произошедшее. Посмотрите, какие сейчас в России пишут диссертации и научные труды про «специальную военную операцию», получите удовольствие. Поздние советские годы теперь выглядят как древние Афины. Но какое будет похмелье? Что делать со всеми этими людьми, в этом участвующими? Депутинификацию вряд ли будут проводить. Многие переобуются. Но похмелье будет тяжелое.

На последних метрах 79-го Каннского кинофестиваля «Фьорд» обошел «Минотавра»: Кристиан Мунджиу получил вторую в своей карьере «Золотую пальмовую ветвь», у Андрея Звягинцева — Гран-при, вторая по значимости награда. О главных трендах фестиваля и распределении призов рассказывает кинокритик Ирина Карпова.
«Лучшие фильмы никогда не получают призов», — говорила в свое время Рената Литвинова, и это высказывание, как щит, появляется всякий раз в момент распределения наград, когда твой фаворит остался без них. Но если считать лучшими фильмы по оценке кинокритиков из разных стран (среди них — уехавший из России Антон Долин) для индустриального медиа Screen Daily, то жюри основного конкурса Канн — Пак Чхан Ук, Деми Мур, Хлое Чжао и другие — наградило самых достойных. И только сердца тех, кто связан с Россией, грустят, что «Золотая ветка» снова обошла Андрея Звягинцева.
В основном конкурсе было представлено 22 фильма, из них шесть посвящены войне или ее последствиям и восемь фильмов рассказывали истории квир-людей. Учитывая, что программу «Особого взгляда» открывал фильм Джейн Шенбрунн «Подростковый секс и смерть в лагере “Миазма”», абсолютно заслуженно получивший «Квир-пальму», и в этой секции тоже было несколько картин с ЛГБТ-героями, после фестиваля осталось ощущение, что там было только три вида фильмов — о геях и лесбиянках, о войне и о геях на войне. Но если отбросить шутливый тон и вспомнить успех сериала «Жаркое соперничество», то такое представительство просто отражает общественные процессы в Европе и мире — ЛГБТ-темы и герои уже не маргинальный вызов, а часть мейнстрима. Было бы еще здорово, чтобы такая инклюзия касалась не только кинофестивалей.
То, что сразу несколько картин обращались к теме войны, мне кажется, в свете текущих событий даже не стоит комментировать, но важно отметить другое — и «Отечество» Павликовского, и «Мулан» Ласло Немеша, и «Человек своего времени» Эманнюэля Марре говорят о Второй мировой войне, ее травмах и осколках, и в этом есть и попытка провести параллели с современностью и обратиться к не выученным урокам прошлого, но и своеобразный эскапизм, ведь в войнах прошлого нам не надо занимать одну из сторон — если топор войны уже точно закопан в землю.
У 16 фильмов в конкурсе одной из стран-производителей является Франция, и это тоже сказалось на качестве программы — иногда мне казалось, что мы смотрим один бесконечный французский фильм, где есть все звезды от Леа Сейду до Катрин Денев, закуривающие очередную сигарету, и чьи проблемы сводятся к мимолетности интрижек и горечи супружеских измен. В этом году в «Каннах» почти нет американцев — ни авторского кино, ни блокбастеров, и критики говорят кулуарах, что это была самая слабая и скучная программа за последние несколько лет.
«Золотая пальмовая ветвь» — «Фьорд», реж. Кристиан Мунджиу
Лучший фильм 79-х Канн — «Фьорд» Кристиана Мунджиу с Себастьяном Стэном и Ренатой Реинсве. К тому, что я уже писала о нем, добавлю следующее: за время фестиваля я успела познакомиться с молодыми румынскими синефилами (такой вид аккредитации на фестиваль для любителей кино до 29 лет), и они рассказали мне, что за последние годы в Норвегии у 26 живущих там румынских семей отбирали детей по подозрению в жестоком обращении с ними (быстро проверить это число сложно, потому что Норвегия не дает статистики с учетом происхождения семей). Всякий раз такое событие вызывало в Румынии информационный шторм и ответную реакцию консервативных сил. В основе «Фьорда» — реальная история семьи Боднариу, чьих детей забрали из семьи в 2015 году по подозрению в применении к детям телесных наказаний, и семья смогла воссоединиться только спустя семь месяцев. Бондариу подали иск против Норвегии в Европейский суд по правам человека, но их дело было отклонено от рассмотрения с тем обоснованием, что они не воспользовались всеми доступными средствами правовой защиты в Норвегии.
«Фьорд» — это работа большого мастера, технически безукоризненная, поднимающая вопрос об невидимых струнах идеологии и ее доминировании: правда ли, что меньшинство всегда оказывается угнетенным, независимо от того, носителями каких ценностей они являются? Но учитывая праздничные парады консервативных сил и беспринципных авторитариев, прикидывающихся консерваторами, по всему земному шару, фильм Мунджиу при всей его сложности и красоте может оказаться удобным рычагом в машине популистских лозунгов и высказываний.
Гран При — «Минотавр», реж. Андрей Звягинцев
Я думаю, не будет преувеличением сказать, что для всех поклонников российского кино и Андрея Звягинцева он победил уже тем, что после долгой и продолжительной болезни вернулся к работе, и его возвращение — это сильная, яркая и предельно однозначная по высказыванию картина в отношении того, что ее авторы думают и чувствуют о российско-украинской войне. На церемонии награждения Звягинцев обратился к Путину, попросив прекратить бойню. На пресс-конференции журналистка из Украины спросила Звягинцева, есть у него какое-то заявление для украинцев, кто прямо сейчас находится под атакой баллистических ракет. Звягинцев ответил, что уверен, что фильм посмотрят все, и россияне, и украинцы, кому это интересно и небезразлично, в прокате или у пиратов. Вот что он сказал: „
«Мне очень горько, печально и страшно сознавать, что делает моя страна в Украине. Сказать, что мне стыдно, — это, пожалуй, все, что я могу сказать. Я не могу этого отменить, я не могу на это повлиять, вы сами знаете, что это невозможно сделать, если такие институции, как ООН, как Гаагский суд и прочие, ничего не могут сделать, значит, наш мир устроен как-то неправильно.
Почему можно развязать такую войну в Иране, в Украине, весь тот кошмар, что происходит с нами, отменяет все ценности и все договоренности, что были согласованы всем миром. Значит, что-то нам нужно менять. Каким образом — я не знаю. Мы не можем договориться — никто, ни с кем. Мы превращаем важные события в торговые сделки, как делает президент еще одной великой страны. Что может сделать маленький человек? Человек, который барахтается в аду и ужасе, который нам предлагают властители. Я на своем месте могу сделать только то, что я сделал. Я снял фильм, который напрочь лишен пропагандистской риторики, плаката и крика. Искусство имеет дело с эстетическим и этическим контекстом, тем, что отпущено нам как достоинство. Мы можем говорить только на языке этики, человеколюбия, гуманизма и красоты. Все остальное — в ютубе, разговоры во все стороны, крики и вопли с одной и с другой стороны. Если это вас забавляет, ради бога. Каждый выбирает по себе».
Приз жюри — «Вымечтанное приключение», реж. Валеска Гризебах
Приз жюри получила немецкая постановщица Валеска Гризебах за «Вымечтанное приключение» — почти трехчасовой (2 часа 47 мин), очень неспешный, но напряженный фильм о руководительнице археологических раскопок на границе Болгарии и Турции по имени Веска — мощная и витальная Яна Радева держит на своих плечах весь фильм. Веска приехала работать в родные места и постепенно погружается в мир провинциальной мафии, нелегальных производств и наркоторговли, но фильм никогда не делает по-настоящему страшно, как бы зрители ни переживали за нее. Жаркий воздух холмов Болгарии перетекает в зал, за время сеанса почти весь мой ряд опустел — не каждый выдержит медленное кино, а к фильму Гризебах трудно подобрать ключ, возможно, секрет как раз в том, что он не нужен. Гризебах показала, что если не бояться жизни и людей, есть шанс, что они не растопчут тебя, а примут в теплые дружеские объятия и отпустят, с улыбкой сказав: «Лека нощ», — доброй ночи.
Лучший режиссер: Павел Павликовский за «Отечество»Хавьер Кальво и Хавьер Амбросси за «Черный шар»
Приз за лучшую режиссуру получили сразу два фильма и аж три режиссера. Павла Павликовского отметили за визуальное пиршество горького, но холодного «Отечества» (мы уже писали о нем), награду с ним разделили испанские режиссеры, снявшие фильм «Черный шар».
«Черный шар» — исторический эпик от дуэта Хавьера Кальво и Хавьера Амбросси, кого в Испании зовут «Лос Хавис». У фильма сразу три сюжетных линии: в 1937 году, после того как итальянские фашисты разбомбили его деревню («по ошибке»), трубач Себастьян присоединяется к франкистам и оказывается приставленным надзирателем к республиканскому офицеру Рафаэлю. В 2017 году историк и драматург Альберто, исследующий жизнь квир-людей в начале века, то есть фактически испанская Ирина Ролдугина, получает известие, что его дедушка умер и оставил ему наследство — и он должен получить его лично. В 1932 году молодой человек по имени Карлос пытается вступить в закрытое общество в Гранаде, но ему отказывают, потому что он — гомосексуал. Фильм уже купил «Нетфликс», это куда в большей степени зрительское кино, чем фестивальное, и оно было бы идеальным, если бы режиссеры не побоялись отрезать последние 15 минут. Ключ к «Черному шару» дается зрителям на первой же минуте фильма, когда Себастьян, спасаясь от бомбежки, карабкается по мраморной статуе пронзенного святого Себастьяна и в один момент оказывается распростерт над ним, как будто они любовники. «Черный шар» — это фильм о желании, горечи и Федерико Гарсии Лорке как гей-поэте. Увидим на раздаче «Оскаров» в следующем году.
Лучшая мужская роль — Валентен Кампань и Эмманюэль Маччиа из фильма «Трус» Лукаса Донта
Лучшая женская роль — Виржини Эфира и Тао Окамато из «Внезапно» Рюсуке Хамагути
Призы за лучшую женскую и мужскую роль тоже разделили две актрисы и два актера, но в данном случае это было очевидное и совершенное справедливое решение, ведь они по сюжету образовывали пару внутри своих фильмов.
«Трус» Лукаса Донта — это картины любительского театра и первых поцелуев в окопах, а точнее, рядом с ними, Первой мировой. Очень нежный и красивый фильм о том, как война становится пространством свободы и творчества для двух юных героев, гомосексуалов, один из которых намеренно калечит себя, чтобы остаться с гастролирующим по линии фронта театром.
«Внезапно» Рюсуке Хамагути — это фильм, которому я бы, будь я на места Пака Чхан Ука и Деми Мур, отдала бы «Золотую пальмовую ветвь». Фильм идет три часа двадцать минут, и это обычный для Хамагути хронометраж. Героиня Виржини Эфира, директриса дома престарелых, пытается внедрить новую программу ухода за пациентами — чтобы они больше двигались и ходили, она знакомится с театральной постановщицей, героиней Тао Окамато, и внезапно находит друга. У постановщицы — рецидив рака на 4-й стадии. В один момент герои экспериментальной пьесы, которую, как и всегда у Хамагути, покажут едва ли не полностью (еще полчаса будет рассказано все про капитализм и то, как он убивает, с диаграммами на белой доске), скажут следующую фразу: «Только если ты болен, ты живешь по-настоящему». Фильм Хамагути — очень японский, снятый на японском и французском, в Париже и Киото, о том, что такое быть человеком и что такое — быть живым.
Лучший сценарий — Эмманюэль Марре за «Человека своего времени»
По письмам своих бабушки и дедушки Марре восстановил процесс «петенизации», т. е. нацификации, оккупированной Франции. Франция позиционирует себя как страна сопротивления, Марре же очень пристально смотрит на страницу истории, о которой его соотечественникам не очень хочется вспоминать.

Второй по значимости приз 79-го Каннского фестиваля присудили фильму «Минотавр» российского режиссера Андрея Звягинцева. Об этом сообщили на церемонии закрытия кинофестиваля.
Получая награду, Андрей Звягинцев в благодарственной речи обратился к Владимиру Путину и попросил его остановить войну.
«Есть один человек, которому я бы хотел обратить сегодня свои слова от своего собственного имени. Он не пользуется VPN, чтобы увидеть эту церемонию в прямом эфире. Уверен, гораздо более важный вопрос ему приходится сейчас решать, но я знаю, что в его окружении есть люди, знающие, как передать ему эти слова. И вот эти слова. Миллионы людей по обе стороны линии соприкосновения сейчас мечтают только об одном. Чтобы наконец прекратились бесчетные убийства людей. И единственный человек, который может остановить эту мясорубку, — вы, господин президент Российской Федерации. Закончите уже эту бойню. Весь мир ждет этого», — сказал Андрей Звягинцев.
«Минотавр» — первый фильм Звягинцева с 2017 года. Он снят в Латвии на русском языке. Сюжетная основа позаимствована у Клода Шаброля — это новое прочтение фильма «Неверная жена» 1969 года.
Звягинцев и его новый соавтор Семен Ляшенко пересобирают историю таким образом, что из очень французской она становится очень родной — историей образца 2022 года, времени «СВО» и мобилизации.
Обладателем главного приза Каннского фестиваля — «Золотой пальмовой ветви» — стала драма «Фьорд» румынского режиссера Кристиана Мунджиу.
Приз жюри получила Валеска Гризебах за фильм «Приключение мечты». Стало также известно, что приз за лучшую режиссуру разделили Павел Павликовский, снявший «Фатерлянд» и авторы картины «Черный шар» Хавьер Кальво и Хавьер Амбросси.
Награду за лучший сценарий получил Эммануэль Марре, режиссер и сценарист фильма «Человек своего времени». Приз за лучшую мужскую роль вручили Эммануэлю Маккиа и Валентину Кампанье за фильм «Трус» Лукаса Донта. Награда за лучшую женскую роль досталась Виржини Эфире и Тао Окамото, которые сыграли в фильме «Внезапно» Рюсукэ Хамагути.