По разным оценкам, 15–20 миллионов россиян исповедуют ислам. Хотя большинство мусульман живут в Татарстане, Башкортостане и республиках Северного Кавказа, верующие разбросаны по всей стране. И если в традиционно мусульманских регионах религиозная принадлежность редко становится поводом для трудностей, то в других частях России мусульмане часто сталкиваются с непониманием, нетерпимостью или просто бытовыми сложностями. Исламфобные настроения в России распространены и скорее не порицаются: в Перми местные жители протестуют против строительства мечети под лозунгом «Русские против исламизации», а глава Совета по правам человека (СПЧ) называет молитву в общественном месте «провокацией». Сами мусульмане жалуются не только на предвзятое отношение, но и на сложности с тем, чтобы практиковать религию. Например, в Москве всего четыре официальных мечети, в Петербурге — две. В некоторых регионах мечетей нет вообще, и местным жителям не хватает мест для намаза. «Новая-Европа» спросила мусульман, живущих вне традиционно мусульманских регионов, сталкиваются ли они с трудностями и непониманием в повседневной религиозной практике.

Все имена героев изменены
Герман, 18 лет, талыш, Санкт-Петербург
Я родом из Краснодара, там мечетей нет. Были какие-то попытки их строить, но это не приветствовалось. При этом в Краснодаре больше парней с Кавказа, поэтому относятся лояльнее. В Санкт-Петербурге, конечно, тоже к тебе никто не лезет, но всё равно чувствуется меньше толерантности.
Хотя в Питере, конечно, полегче практиковать религию. Тут как минимум есть мечети — две или три. Есть одна главная Соборная мечеть. Я там был не раз, на джума (коллективная пятничная молитва. — Прим. ред.). Там очень красиво.
В регионах вроде Чечни или Дагестана есть отдельные комнаты, чтобы помолиться. Когда я пару раз был в Астрахани, там тоже видел молельные комнаты, на остановках междугородних автобусов. Но Астрахань — это отчасти мусульманский регион. То же самое я заметил и в Адыгее. А вот в Питере нет мест, где можно было бы совершать намаз (обязательная молитва в исламе, которая читается пять раз в день. — Прим. ред.). Грубо говоря, тебе приходится молиться там, где тебя застало время намаза. По-другому никак.
Тут либо пропускаешь и возмещаешь, либо делаешь хуже. На юрфаке есть преподаватели, которые относятся к этому с пониманием, а есть те, которые не поймут. Поэтому к каждому нужен свой подход. Надо чаще об этом говорить, чаще требовать. Я иногда отпрашиваюсь во время занятий, но не говорю, что мне надо помолиться. Всё-таки вера — это интимный момент. Я не хочу привлекать к этому много внимания.
Как мусульманину мне, конечно, не нравится, что нет инфраструктуры, но у нас с духовным развитием есть вопросы не только в регионах, но и в стране в целом. Церквей у нас достаточно много, и это логично, потому что около 80% населения христиане, православные (по данным последнего опроса ВЦИОМ, православными себя считают две трети опрошенных. — Прим. ред.). Но если бы в Краснодаре построили мечеть, это было бы очень круто. А если рассуждать шире, про разные конфессии, у нас есть и буддисты. То есть здесь нужен комплексный подход.
Но в целом тут, в Санкт Петербурге, всё есть. Единственное, что я заметил, — цены на халяльные продукты выше обычных. Это нормально, потому что на них спрос меньше. Но меня это затрагивает как студента, как человека, который на данный момент малоимущий.
В целом я оценил бы жизнь где-то на восемь из десяти. Отношение людей вокруг бывает разное, и то, как ты реагируешь, зависит от настроения. Например, однажды я куда-то торопился, на учебу или на тренировку, и очень быстро запрыгнул в автобус, не выпустив людей. Я знаю, что нужно, чтобы сначала люди вышли. Я стою в автобусе, перевожу дыхание, а ко мне поворачивается какой-то дед и называет чуркой. Взрослое поколение не особо подвержено влиянию социальных норм, поэтому я просто посмеялся внутри. „
Еще была история, как я в магазине покупал грецкие орехи на развес. Я их по одному складывал в пакет, а мне продавщица сказала, что для этого надо брать перчатку, и сказала, что я с гор спустился.
У меня тогда настроение было очень плохое. Я позвал администратора, попросил книгу жалоб, оставил свою жалобу. Через несколько дней мне пришел ответ от магазина, что продавщицу уволили. Даже акт об увольнении показали.
Зоя, 35 лет, ингушка, Москва
За последние три-четыре года во многих аспектах всё очень сильно поменялось, либо я просто стала больше это отмечать. Очень много халяльных мест, в Москве точно. С едой стало намного проще, стали открываться новые места, и производители поняли, что мусульмане — это тоже рынок. Сейчас в том же ВкусВилле появилось много продуктов с маркировкой «халяль». Раньше такого не было.
Раньше, чтобы комфортно жить в Москве и есть халяльную еду, нужно было знать специальные места. Халяльных заведений было очень мало, как и мест, где можно купить продукты. В основном это были специализированные мясные магазины, еще в Ашане была отдельная марка такой продукции.
В московских заведениях официанты как будто стали замечать, что есть люди, которые не едят мясо. Например, ты заходишь в какую-нибудь кофейню, смотришь на сэндвич, а бариста говорит: он вам, наверное, не подойдет, потому что там мясо. Я всегда это замечаю, потому что это приятно, раньше я такого не встречала. У людей теперь есть представление о том, что если я в хиджабе, то есть вещи, которые я не ем. Сейчас очень много арабских туристов, и именно с тех пор, как этот туризм усилился, как будто стали больше обращать внимание на мусульман.
Но есть сложности. Я соблюдающая мусульманка, я пять раз в день молюсь. Москва точно не приспособлена для того, чтобы можно было комфортно сделать намаз. Для этого нужен коврик, место и возможность взять омовение. Это практически невозможно. Мы приспосабливаемся, но сам город для этого никак не устроен. В теории можно зайти в общественный туалет, но я же не буду задирать ноги в раковину. Плюс по правилам раковина должна быть чистой. На работе я как-то выкручиваюсь, молюсь в собственном кабинете.
Кстати, на работе у меня недавно был забавный случай. Я арендую офис в коворкинге. Как-то раз я во время работы вышла из офиса на кухню, где обедают только сотрудники и администраторы, клиенты или уборщики туда не заходят. Так вот я захожу на кухню, а мне женщина, которая там сидит, говорит: «Девушка, это кухня только для сотрудников». Я не знаю, за кого она меня приняла, но звучало так, будто за уборщицу.
Я уже давным-давно такие ситуации отрефлексировала. Раньше это, конечно, не было забавным, казалось каким-то высокомерием. Но сейчас это просто вызывает смех и мысль: если человек такой зашоренный, то что поделать. Со временем я научилась не принимать это на свой счет.
Айша, 21 год, талышка, Астрахань
В Астрахани очень легко быть соблюдающей мусульманкой. Ты как будто находишься в Дагестане или в Чечне. Область у нас многонациональная, многоконфессиональная — на соседних улицах могут быть мечеть и церковь. Большинство заведений, особенно в центре, халяльные, нет проблем с тем, чтобы найти место, где помолиться. Как и в кавказских регионах, там есть молельные комнаты, комнаты для омовения. То есть ты можешь просто идти гулять, потом зайти в такое заведение, сделать намаз и пойти дальше.
На работе у меня тоже так. Я работаю в клинике, у нее есть филиал в Москве и в Астрахани. В Астрахани прямо в клинике есть отдельная молельная комната, а в Москве здание поменьше, но там в зоне ожидания лежит коврик. Любой пациент может им воспользоваться, а врачи делают намаз в ординаторской.
В Краснодаре, где я учусь, ситуация совсем другая, тут концентрация на христианстве, православии. Мы как делали? У моей тети маленький ребенок. Мы вместе с ней заходили в комнату матери и ребенка, там расстилали коврик и делали намаз.
Во всей Кубани нет ни одной мечети. Ближайшая от Краснодара мечеть — в Адыгее. У нас в культуре есть коллективная пятничная молитва, джума, которую мужчины обязаны посещать. И, получается, практикующие мужчины, которые живут в Краснодаре, обязаны ездить каждую пятницу в другой регион.
Покрылась я относительно недавно. Я хотела сделать это еще с первого курса, но очень переживала, какая будет реакция в Краснодаре. Сейчас я никакого негатива не замечаю. Даже преподаватели с кафедры поддержали, сказали, какая я красивая.
Есть молодые понимающие преподаватели, которые даже помогают мне делать намаз в университете. Например, они мне дают ключик от аудитории, я быстро всё делаю и возвращаю его. Но один раз я попросила ключ у преподавателя с другой кафедры, потому что оставалась последняя на зачете. Он спросил зачем, и я сначала засомневалась, а потом понадеялась на понимание и сказала, что мне нужно помолиться, четыре-пять минут максимум. „
В этот момент я вижу, как преподаватель начинает нервничать, а потом говорит: «Что за детский сад? Почему нельзя дома это сделать? У вас же в семь вечера молитва». Я ему ответила, что это другая молитва, но он всё равно сказал «нет».
Я в итоге просто поднялась на этаж выше, зашла в другой свободный кабинет и всё сделала.
Я не согласна, что университет — это не место для религиозных практик. Я думаю, если бы у людей была возможность делать это спокойно, у них появлялась бы любовь к месту, в котором они учатся. Они получали бы не только знания, но и поддержку, понимание.
Шамиль, 26 лет, дагестанец, Москва
Я переехал в Москву поступать в ординатуру, очень хотел в конкретный вуз, потому что там сильная практика. Если бы я не поступил, то остался бы в Махачкале. Я переживал, что не буду успевать молиться, не будет возможности. Были такие мысли. Но я попросил Всевышнего, сказал, что если поступлю, то не буду пропускать молитвы.
Когда я поступил в ординатуру, там было много мусульман, мы знали, где можно находить места для молитвы. Одно место было в подвале, там были мужская и женская раздевалки. Были еще какие-то места, где можно помолиться, не мешая людям. „
Тут самое главное — не беспокоить людей, никого не притеснять. Мусульмане переживают за это тоже. Это же чужое место. Поэтому мы должны брать разрешение, спрашивать: вас не беспокоит, можно ли здесь помолиться или нет.
Когда у меня была практика с самого утра, мне приходилось во время нее молиться три раза. Я отпрашивался, напрямую говорил, что мне надо пойти помолиться. Сначала для моего куратора это было дико — она была хорошей женщиной, понимающей, но всё равно удивлялась. Некоторые ребята отпрашивались вроде как в уборную, быстро молились и возвращались, но мне было некомфортно врать.
Я заметил, хвала Всевышнему, что в Москве стало гораздо больше мест, где можно поесть халяльную еду. В этих же заведениях есть и молебные. То есть, если я гуляю и не рассчитал время для молитвы, я могу зайти в любое заведение, где халяль, и сделать это. Иногда нет проблем с тем, чтобы зайти в какой-то торговый центр в примерочную и там помолиться, коврик я всегда ношу с собой.
Было бы шикарно, если бы инфраструктуры было больше, и, я думаю, скоро она появится. Я вижу, как в соцсетях люди просят муфтия Москвы обратить на это внимание, чтобы люди не молились на улице. Иногда кому-то не нравится, что люди молятся на улице, но почему в Москве так происходит? Мало мест, где это можно сделать, мало мечетей. В Чечне или в республике Дагестан везде есть мечети.
В целом у меня проблем с практикой религии в Москве нет. Когда я поступал, я обещал Всевышнему, что хуже не станет и я продолжу молиться. Я доволен тем, что сдержал свое слово.
Кристина, 25 лет, ингушка, Санкт-Петербург
Я сама училась в Первом меде в Санкт Петербурге. Он очень большой — по сути как отдельное государство. Там было много мусульман: ингуши, чеченцы, ребята с Кавказа, из других уголков России. Мы знали, где можно совершать намаз, — были определенные точки, где обычно было свободно и почти никого не было. В этом плане всё было удобно.
Я жила в общежитии рядом с университетом. Поэтому я могла пойти домой, помолиться и вернуться. Мои друзья из группы или параллельных групп тоже приходили ко мне, мы молились и возвращались.
У нас было свое сообщество. Когда какие-то ребята поступали на первый курс, они почти всегда спрашивали, где можно молиться, есть ли какие-то свободные места. Им, естественно, подсказывали. Мы обычно молились в одном и том же месте. Конечно, если бы молебные комнаты были, это было бы очень хорошо, удобно — это мог бы быть просто какой-то закуток, где можно встать и помолиться. Это очень упростило бы жизнь многим людям.
Сейчас, на работе, у меня нет никаких сложностей с тем, чтобы практиковать религию. У меня в коллективе все молодые и относятся с пониманием. Например, когда идет месяц Рамадан и я держу пост, они не спрашивают меня каждый день о том, действительно ли мне мне нельзя есть. В прошлом году во время моего поста они даже не ели в той ординаторской, где в этот момент была я.
С халяльной едой раньше было сложнее. Когда я училась в университете, было очень сложно найти что-то халяльное. Первые года два мне всё это присылали из дома в огромных коробках. Сейчас очень много ресторанов, в том числе полностью халяльных. Очень много продуктов с соответствующей маркировкой.
Во время учебы у меня был скорее хороший опыт, понимающие одногруппники. Но, мне кажется, инфраструктуры всё равно еще не хватает. Хотелось бы, конечно, больше тех же самых мечетей в Питере. Насколько мне известно, сейчас их только две. Хотелось бы больше мест, куда можно просто зайти и помолиться в течение дня. Петербург — это не какой-то маленький городок, как условно где-нибудь в Ингушетии.

По данным Международной организации по миграции, более 10.5 миллиона граждан России живут за границей. Мощная волна эмиграции началась после полномасштабного вторжения России в Украину: точной статистики нет, но, по разным оценкам, число уехавших варьируется от 600 тысяч до миллиона человек. Многие эмигранты воспитывают детей: кто-то родился в новой стране и говорит на ее языке лучше, чем на русском, а кто-то переехал с уже развитым родным языком и был вынужден интегрироваться в чужую языковую среду. Как стратегия воспитания в семье, система образования и среда общения влияют на языковое развитие ребенка? Что могут сделать родители, чтобы сохранить родной язык у своих детей, и (это важный момент!) какой ценой? Алена Ицкова пытается ответить на эти вопросы на примере нескольких билингвальных семей из Франции.
«Никакой внятной беседы на русском языке дочка осуществить не может»
Камилла родилась в Москве, но сказать, что она выросла в этом городе, не получится. В школу девочка пошла в Петербурге, а еще через год вся ее семья перебралась во Францию.
До отъезда отец Камилла, Андрей Демидов, работал преподавателем истории и обществознания, долгое время был сопредседателем независимого профсоюза «Учитель». Мать, француженка Карин Клеман, занималась социологией. Клеман приехала в Россию еще в 1990-х по совету научного руководителя, который порекомендовал ей писать о трансформации советского рабочего класса. Эта тема привела молодую исследовательницу в Москву, где она и познакомилась с будущим мужем.
Родители с детства воспитывали маленькую Камилла как билингва, между собой говорили на русском, а с ребенком — каждый на своем родном языке.
По словам Андрея, в детстве с этим не было особых проблем. Разве что девочка иногда коверкала слова из французских в русские и наоборот. Так, морковку она могла назвать «кароткой», а салфетку — «серветкой» (от французских слов carotte и serviette, соответственно).
До шести лет Камилла ходила в обычный русский детский сад, где свободно общалась со сверстниками, а в первый класс ее отдали во французскую школу при Генконсульстве Франции в Санкт-Петербурге. Сами занятия велись на французском языке и по французской программе, но ученики, за исключением детей дипломатов, были в основном из России, поэтому чаще общались на русском. «Языковой баланс», как называет это Андрей, тогда для Камиллы немного сместился в сторону французского, но, по сути, она продолжала жить и общаться в русскоязычной среде.
Через год семья уехала во Францию, и Камилла легко адаптировалась к новым условиям — с французским языком у нее проблем не было. Однако вскоре ее русский перестал прогрессировать. Сейчас девочке 15 лет, но она разговаривает на уровне более младших детей.
— С бытовыми разговорами у Камиллы нет проблем, — говорит Андрей. — Она может поболтать с бабушкой или старшим братом, который остался в России. Но ее язык по сию пору остается на уровне если не семи лет, как было, когда мы только переехали, то на уровне десяти. Конечно, никакой внятной беседы на русском языке она осуществить не может.
На первых порах Андрей старался заниматься с дочерью русским по учебникам и прописям; пособия привозил из России. Он даже организовывал для Камиллы «книжный кружок» в дистанционном формате. Под руководством отца Камилла вместе с другим мальчиком из билингвальной семьи читала рассказы Паустовского. Общаясь по зуму, дети пытались разбирать произведения с точки зрения сюжета и обсуждать свои впечатления на русском языке. Этот эксперимент продлился примерно полгода.
С ростом нагрузки в школе и на внеклассных занятиях времени на уроки русского языка становилось всё меньше. Еще в Петербурге Камиллу отдали на балет, который ей очень понравился, поэтому много сил, помимо учебы, отнимали танцы.
Для языковой практики Камилле помогали поездки в Россию, общение с родственниками. Со временем и эта опция оказалась для семьи почти нереальной. В ноябре 2019-го стало известно, что ФСБ запретила Карин Клеман, маме Камиллы, въезд в Россию на десять лет. С чем именно связан этот запрет — объяснения нет. Последний год перед тем Клеман занималась региональным активизмом «желтых жилетов» и проводила параллели с протестующими в России.
После 2022 года поездки в Россию стали невозможны и для Андрея, тоже по политическим соображениям. Камилла продолжает общаться с бабушкой в дистанционном формате — они созваниваются раз в пару недель.
Сейчас Камилла намного лучше говорит на французском, чем на русском. Рассказывая это, Андрей почти не меняется в лице (или мне сложно разглядеть его эмоции — мы говорим по зуму), но его речь чуть замедляется, и голос становится немного грустным.
Сам Андрей начал учить французский после переезда в Париж. Его навыков хватает для профессиональной деятельности, правда, сейчас он не преподает, а работает на почте. При этом, признается мужчина, на французском ему всё еще сложно передавать и понимать полутона, эмоции, нюансы речи так, как это можно делать на родном языке. У его дочери та же проблема с русским.
«Действительно ли мне нужен этот русский язык?»
Бытует мнение, что ребенку достаточно просто слышать два языка, чтобы они «впитались сами». В эмигрантских чатах и группах в фейсбуке можно вдоволь начитаться комментариев на эту тему: если ребенок потерял язык, то виновата семья (чаще мама), родители не постарались и так далее. Эта романтизация легкого билингвизма одновременно создает ложные ожидания и ставит молодых родителей, которые сталкиваются с трудностями, в уязвимое положение.
На самом деле научить ребенка языку, в среде которого он не находится, совсем непросто, рассказывает Анастасия (имя изменено), преподавательница русского языка и литературы в одной из русских школ в Париже. „
— Когда ребенок рождается в иноязычной среде или попадает в иноязычную среду, родители должны задать себе вопрос: «Действительно ли мне нужен этот русский язык? И если да, то зачем и чем мы готовы ради этого пожертвовать?»
— говорит Анастасия. — Это не праздные вопросы. Пожертвовать, скорее всего, придется многим, и сделать тоже придется очень многое.
За свою практику Анастасия встречала немало случаев, когда русская мама, родившая ребенка во Франции от мужа-француза, по разным обстоятельствам не начинает говорить с ребенком на родном языке или делает это очень редко. Например, в окружении французских родственников такая мама может чувствовать себя неловко, говоря на русском с малышом.
— Молодые мамы, не владеющие информацией о билингвизме, о том, как формируется язык, могут думать, что займутся языком «чуть позже, потом», — говорит Анастасия. — И это, конечно, самая большая ошибка. Этого «потом» не бывает. «Потом» — это уже всегда слишком поздно».
Конечно, объясняет Анастасия, это не значит, что ребенка невозможно будет научить языку, если не делать этого с самых малых лет. Но по мере взросления будет всё сложнее. Самое важное, что могут сделать родители, которые хотят сохранить у своих детей русский язык, — создать как можно более обширную языковую среду. Причем с ребенком нужно не только говорить на русском, но и требовать ответов на нём.
«Зоны человеческого мозга, отвечающие за понимание и воспроизведение речи, — это две разные структуры, — уточняет Анастасия. — Если вы стимулируете только зону понимания, то ребенок будет понимать. Очень часто неговорящие дети вполне прилично понимают по-русски».
Один из советов — сделать так, чтобы мама в доме перестала понимать по-французски и реагировала только на русскую речь ребенка. Но не исключены конфликты на этой почве.
Еще одним инструментом погружения ребенка в русскоязычную среду может стать русская школа. Во Франции это скорее собирательный термин: под ним подразумеваются и полноценные, аккредитованные школы, где программа соответствует государственной, и учреждения, больше похожие на «кружки», куда дети приходят пару раз в неделю. Всего таких школ самых разных форматов во Франции около 150.
Школ первого типа, полностью заменяющих обычные государственные, во Франции всего две: «Алые паруса» в 16-м округе Парижа и «Солнышко» в Ницце. Обе школы частные и позиционируют себя как двуязычные, направленные конкретно на детей-билингвов. Позволить себе отдать ребенка в такое заведение может не каждая семья. Во-первых, количество мест ограничено. Во-вторых, стоят они недешево. Например, год в «Алых парусах» обойдется родителям в 6,5 тысяч евро.
Гораздо более распространены во Франции так называемые русские школы выходного дня. Чаще всего детей туда приводят по субботам либо средам (короткий день в классической французской школе). Программы и подходы в таких учреждениях сильно разнятся: где-то преподаватели занимаются по более академическим методикам, а где-то детей развивают через творчество и попытку привить интерес к русском языку. Цены в таких школах тоже сильно варьируются. В парижском регионе «русская школа» раз в неделю стоит от 500 до 2500 евро в год в зависимости от количества занятий, включенного или не включенного питания и так далее.
Эти школы очень помогают родителям, у которых нет времени и навыков для полноценных занятий русским языком с ребенком. Особенно остро этот вопрос встает, когда дети начинают интегрироваться во французскую систему образования. Классические французские школы весьма ригидны в своих методах, и преподаватели часто со скепсисом относятся к детям, которые учатся говорить на нескольких языках. „
«Высок риск того, что во французской школе абсолютно любой промах вашего ребенка, любая проблема — всё будет списано на то, что он билингв»,
— говорит Анастасия.
«Я специально не хотел забывать русский язык»
Данил — 35-летний программист. Как и с другими героями этого текста, мы общаемся по видеосвязи. Данил переехал во Францию еще ребенком. На русском он говорит идеально — в речи проскальзывает едва заметный южный акцент. Если бы не тема нашего разговора, я бы ни за что не поверила, что он не прожил в России всю жизнь.
Данил — «классический» билингв: он родился в Ростове-на-Дону и жил там до 10 лет. Потом его мама познакомилась через брачное агентство с французом и вместе с сыном переехала в Прованс. Там она продолжала говорить с сыном на русском, но вокруг мальчика была французская среда.
«Я специально не хотел забывать русский язык, — вспоминает Данил. — Я сталкивался с огромным количеством людей на своем пути, которые язык забыли».
Сначала, переехав во Францию, Данил общался с русскоговорящими детьми, но довольно быстро разочаровался. Ему казалось, что выходцы из восточной Европы больше, чем французы, подвержены влиянию деструктивных идей и менее терпимы к другим. Данилу это не нравилось.
«Уже в 11–12 лет я заметил, что русскоязычные ребята часто агрессивны. Не в силу возраста, а в силу того, что они такие же, как и я, приезжие. Многие уже тогда становились скинхедами, начинали ненавидеть арабов и так далее», — вспоминает мужчина.
Поэтому друзей он начал искать уже среди французов. У местных подростков, говорит Данил, гораздо меньше предрассудков, особенно на тему миграции. Из-за смены круга общения мальчику приходилось балансировать французскую речь чтением русских книг, чтобы сохранять язык. „
Когда после нескольких лет жизни во Франции Данил приехал в Россию туристом, то вдруг понял, что его русский, почерпнутый из произведений Бабеля, Андреева и Булгакова, не помогает в простых бытовых разговорах: он просто не знал, как говорить с людьми о повседневных вещах.
«Я не понимал, как себя вести: как, например, подходить к людям и что-то покупать, — вспоминает Данил. — Есть какие-то специальные слова, которые в этих ситуациях используются, и если ты что-то неправильно скажешь, то на тебя смотрят как на идиота. Я был этим шокирован и не мог ничего сделать. За меня ходила разговаривать моя девушка, и от этого становилось еще хуже».
У Данила есть младший брат, сейчас ему 22. Он родился уже во Франции, и, хотя мама с детства говорила с ним по-русски, язык не освоил. Из-за этого Данил ощущает пропасть между собой и братом. Тот, в отличии от Данила, считает себя французом — и отношения у братьев натянутые.
«Есть огромная разница между моральным обликом русского парня и француза, — говорит Данил. — Если спросить меня и любого русского мужчину о вещах, которые для нас важны, то мы, скорее всего, согласимся друг с другом. Если спросить француза, ответ будет более размытым».
Одно из таких различий, считает Данил, связано с тем, что его брат, как и многие молодые французы, «живет на всём готовом». Семья отчима полностью закрывает его финансовые потребности, не подталкивает к каким-то свершениям и предлагает просто наслаждаться жизнью.
«Семья отчима имеет определенное влияние на брата. Они его расслабляют, делают из него избранного, — говорит Данил. — Для мужчины это очень токсично, это не дает возможности сформировать стержень. Человек, который не проходит через определенные трудности, не будет на 100% самостоятельным. Это частая проблема французов как таковых».
«Я был очень зол»
С Камилой, как и с Андреем, мы созвонились по зуму. Почти весь наш разговор на заднем плане мелькал ее старший сын Люк. Периодически он комментировал какие-то фразы мамы, и те короткие реплики, что доносились до меня, звучали так, словно мальчик всю жизнь говорил только на русском.
Камиле 40 лет. Она филолог по образованию, родилась и выросла в Москве, а во Францию переехала шестнадцать лет назад — поступила в магистратуру, познакомилась с французом и осталась жить с ним. У пары родились двое сыновей, Люк и Бернар. Старшему мальчику сейчас 13 лет, а младшему 10. После рождения младшего сына Адель с мужем приняли решение развестись.
Когда женщина рассказывает мне о бывшем муже, Люк строгим голосом добавляет, что в отношениях с папой у них «до сих пор проблемы». Адель смеется, но не возражает — кажется, она с такой оценкой согласна. Сейчас она в новых отношениях, у пары недавно родился ребенок.
Вопрос билингвизма встал перед Камилой после рождения Люка. Самой женщине тема родного языка и передачи его своим детям кажется очень личной. Адель выросла в Москве в татарской семье, и почти все ее родственники умели говорить на татарском. Камиле язык не передали, и она об этом очень жалеет. К тому же родные женщины остались в России, и для нее важно, чтобы дети могли общаться с ними.
Как и многие смешанные пары, семья Камилы придерживалась правила, когда каждый родитель говорит с ребенком на своем языке. Между собой партнеры общались на французском, и свои первые слова Люк тоже сказал на французском.
Адель увидела, что есть проблемы, когда к ней приехала мама. Люку тогда было около двух, Адель ждала второго ребенка. Во время визита бабушки стало понятно, что та совсем не может разговаривать с внуком. „
«В этот момент ко мне пришло интуитивное понимание, что надо менять тактику общения. Я перестать реагировать на французскую речь сына,
— вспоминает Адель. — Это, безусловно, создало у него фрустрацию».
По ее словам, эта фрустрация длилась не очень долго, да и сын якобы всё забыл — ему было мало лет. «Это продолжалось и потом. Я тогда был очень зол», — добрым голосом поправляет мальчик из-за спины мамы.
«Вот, можете убедиться, как сейчас мой сын говорит по-русски. Он даже писал стихи на русском языке и участвовал в конкурсе», — гордо добавляет Адель.
Женщина признается, что переход на русский требовал от нее дисциплины и строгости — и в отношении себя, и в отношении ребенка.
«Если есть задача дать и сохранить язык, то приходится стараться, — говорит она. — Это как ежедневная чистка зубов или зарядка. Я никаких зарядок сама не делаю, строгости к себе у меня хватило только на билингвизм».
Того же подхода Адель придерживается со вторым ребенком и следит, чтобы между собой мальчики говорили на русском. Помимо строгих правил внутри семьи, дети погружены в языковую среду и вне дома. Оба мальчика начали ходить в русскую школу, по разу в неделю: Люк — в четвертый класс, Бернар — в второй. Но и этого, по мнению мамы, было недостаточно.
В 2022 году Адель вместе другими родителями-энтузиастами нашла для детей занятия русским языком в онлайн-школе при СПбГУ. С преподавателями удалось договориться на занятия по средам, и дети целый день занимались по российской школьной программе: изучали математику, окружающий мир, и, конечно, русский язык. На базе этой онлайн-школы оба сына прошли аттестацию ФГОС и получили документы об окончании российской начальной школы.
Благодаря этому документу в прошлому году Камиле удалось «подарить своим детям 1 сентября по-русски». „
Во время поездки в Россию женщина записала сыновей в обыкновенную московскую школу по месту прописки, чтобы им разрешили поучаствовать в церемонии на День знаний.
«Раньше же можно было просто договориться с директором, чтобы дети поприсутствовали. А теперь всё официально, через Госуслуги, — говорит Адель. — Поэтому весь август я потратила на то, чтобы пробить эту запись в школу, по сути ради одного дня. Но я считаю, что это стоило того. Такого 1 сентября, как у нас, нет нигде, это уникальный опыт».