Октябрьский районный суд Самары назначил 350 тысяч рублей компенсации морального вреда 52-летнему Олегу Покашлеву, сообщил фонд «Общественный вестник». Мужчина требовал 10 млн рублей.
В 2016 году в отношении Покашлева, который работал электриком в управляющей компании, сфабриковали уголовное дело о незаконном производстве и сбыте наркотиков.
Полицейские, по словам Покашлева, не подкидывали ему наркотики, а просто сфальсифицировали документы. Также он рассказывал, что его пытали ради признательных показаний. В мужчина получил четыре года колонии и отсидел три.
Как выяснилось позже, шестеро оперативников из отдела полиции №9 Железнодорожного района Самары с 2015 по 2017 год фабриковали дела по статьям, связанным с наркотиками. Им помогали подставные закупщики и понятые.
В 2022 году «Общественный вердикт» добился обвинительных приговоров для полицейских — силовики получили от четырех до шести лет заключения.
Потерпевшими по делу признаны 17 человек — все они были приговорены к срокам от четырех до восьми лет по сфабрикованным делам.
В марте одному из потерпевших, Борису Асташкину, присудили компенсацию материального ущерба в размере 573 тысяч рублей, а также 750 тысяч в качестве компенсации морального вреда. Мужчина провел в колонии четыре года и два месяца.
В апреле Сергею Юдину, который отсидел восемь лет по сфабрикованному делу, назначили 400 тысяч рублей компенсации.

В апреле 2026 года электронные библиотеки «Литрес» и «KION Строки», а также маркетплейс Ozon начали ставить предупреждения об упоминании наркотиков на литературные произведения. Первого марта в России вступил в силу пакет законов: все произведения, опубликованные после 1 августа 1990 года, которые содержат упоминания наркотиков как «неотъемлемой части художественного замысла», обязаны сопровождаться специальной маркировкой — восклицательным знаком с антинаркотическим предупреждением. Закон ужесточил административную ответственность за нарушение (штрафы для организаций достигают 600 тысяч рублей) и ввел ответственность уголовную — до двух лет лишения свободы при повторных нарушениях после административных взысканий. «Литрес» изначально промаркировал даже некоторые произведения Пушкина, Гоголя и Булгакова, но в компании уже признали это ошибкой и пообещали убрать маркировку. Но могут ли книги склонить человека употреблять наркотики? Психолог Мириам Нейфах разбирает актуальные исследования на эту тему.
Может ли упоминание наркотиков в книгах провоцировать их употребление?
Систематический обзор 2010 года 42 количественных исследований показал: в 83% случаев была связь между медиа-экспозицией и повышенным риском употребления веществ среди подростков. Это весомые данные и их не нужно игнорировать, но принципиально важен контекст: речь идет не о любом упоминании наркотиков. Исследования связывают риск с повторяющимся привлекательным, социально одобряемым изображением употребления, без последствий, с нормализацией и идентификацией с героями.
Художественная литература нередко выполняет противоположную функцию: она показывает последствия от употребления наркотиков, а не скрывает их. Например, Булгаков в «Морфии» описывает зависимость как медленное уничтожение личности. Это не тот тип контента, который наука связывает с риском инициации употребления.
При этом есть важная методологическая оговорка: авторы обзора в Addiction (2025) подчеркивают, что большинство исследований в этой области носит наблюдательный, а не экспериментальный характер, и вопрос о направлении причинно-следственной связи остается дискуссионным. „
Систематических исследований о влиянии художественной литературы на инициацию употребления наркотиков практически нет, в отличие от хорошо изученного влияния травмы и генетики, а также рекламы, телевидения и соцсетей,
где употребление изображается привлекательным и без последствий.
Что на самом деле вызывает зависимость?
Современная наука об аддикциях указывает на разные причины начала употребления. NIDA (Национальный институт по злоупотреблению наркотиками, США) прямо указывает: риск формируется из сочетания факторов — психическое состояние, травма, хронический стресс, семейная среда, влияние сверстников, доступность веществ и социальные условия. При этом гены объясняют от 40 до 60% индивидуального риска зависимости. Отдельный анализ показал: более 30% взрослых с расстройствами, связанными с употреблением веществ, в детстве пережили физическое или сексуализированное насилие.
Данные CDC о подростках подтверждают, что употребление веществ — это скорее реакция на травмирующее событие, а не на прочитанную книгу. Исследование, охватившее около 16 000 американских тинейджеров в возрасте 13–18 лет, проходивших оценку на расстройства, связанные с употреблением веществ (2014–2022), зафиксировало: 73% называли главной причиной желание «почувствовать спокойствие», 44% — желание перестать беспокоиться или забыть плохие воспоминания, 40% — попытку справиться с депрессией или тревожностью. Важная оговорка авторов: выборка состояла исключительно из подростков, уже направленных на лечение, поэтому данные не могут быть обобщены на всех подростков.
При этом влияние сверстников остается еще одним из наиболее устойчиво подтвержденных факторов риска: лонгитюдные исследования фиксируют, что употребление наркотиков друзьями предсказывает рост риска употребления у самого подростка. Отдельную роль тут играют социальные сети: обзор 73 исследований показал, что 76,3% из более чем 15 миллионов проанализированных постов о веществах изображали употребление позитивно, как часть расслабленной, веселой социальной жизни. Именно этот тип контента исследования связывают с инициацией употребления.
Как действительно справляются с проблемой употребления?
Наука об аддикциях накопила достаточно данных о том, что работает в борьбе с наркозависимостью.
UNODC и ВОЗ в совместных международных стандартах профилактики однозначно указывают: эффективные программы работают с семьей, школой, социальной средой и психическим здоровьем, а не с информационным пространством. При этом такие вложения экономически оправданы: по расчетам UNODC и INCB, каждый доллар, потраченный на доказательную профилактику, сберегает государству до десяти долларов будущих расходов на здравоохранение, правоохранительную систему и социальные выплаты.
Не менее важна доступность лечения. Например, инвестиции в лечение в Англии в начале 2000-х годов были напрямую связаны с сокращением времени ожидания, улучшением качества помощи и снижением сопутствующего вреда. Когда в 2012 году финансирование было урезано, эти показатели ухудшились.
Стигма, которую российский закон неизбежно усиливает, — это отдельный важнейший фактор. От 22% до 40% людей с аддиктивными расстройствами называли стигму значимым барьером для обращения за помощью. Статья в New England Journal of Medicine описывает механизм точнее: „
публичная стигма формирует у человека страх быть опознанным как «наркоман», что ведет к сокрытию употребления, социальной изоляции и отказу от лечения, одновременно на индивидуальном, системном и общественном уровнях.
На системном уровне стигма снижает политическую поддержку инвестиций в инфраструктуру лечения, а на общественном — формирует запрос на карательные, а не медицинские решения. В этом смысле, когда, например, биография Высоцкого требует антинаркотического предупреждения, это сигнал обществу о том, что зависимость — нечто постыдное и опасное даже в упоминании. Именно такие сигналы закрывают дверь тем, кому помощь нужна больше всего.
Когда инструментом борьбы с зависимостью становится контроль над словом, литература неизбежно попадает под подозрение, потому что в ней есть вся сложность человеческого опыта, которую закон пытается сделать невидимой. Общество, в котором сложно говорить о зависимости, не становится менее зависимым. Оно становится менее способным с ней справляться.

Россия произвела успешный пуск ракетного комплекса «Сармат», доложил Владимиру Путину командующий ракетными войсками стратегического назначения Сергей Каракаев.
Испытания состоялись сегодня в 11:15. Минобороны РФ показало кадры запуска ракеты. Военные аналитики пока не комментировали испытания.
Что сказал Путин. Путин поздравил российских военных с успешным запуском «Сармата». Он утверждает, что это «самый мощный ракетный комплекс в мире». Его собираются поставить на боевое дежурство до конца года.
Путин отметил, что с прошлого года на боевое дежурство поставили ракетный комплекс «Орешник». В будущем он может быть оснащен ядерными боеголовками, добавил политик. Также на завершающей стадии находятся работы над комплексами «Посейдон» и «Буревестник».
Что за «Сармат». Ракетный комплекс «Сармат» (РС-28) считается самой мощной российской межконтинентальной ракетой. Его максимальная дальность составляет 18 тысяч км, при этом Путин сегодня заявил, что «Сармат» может поражать цели на дальности до 35 тысяч км.
Производство «Сармата». Ракетный комплекс «Сармат» начали проектировать еще в 2011 году. Он должен был прийти на замену советским ракетам «Воевода». В 2017 году начались первые бросковые испытания комплекса, во время которых проверялась работа стартового оборудования и поведение ракеты в первые секунды полета. В 2022 году стартовали полноценные летные тесты.
Производством ракет «Сармат» в России занимается Красноярский машиностроительный завод («Красмаш»). Неделю назад силовики задержали директора предприятия Александра Гаврилова по делу о получении взяток.
Провальные запуски. По данным СМИ, всего с 2022 года Россия пыталась семь раз запустить ракету «Сармат». Успешно прошли лишь два испытания — сегодня и в апреле 2022 года. При этом не менее пяти раз испытания провалились.
Так, в ноябре 2025 года «Сармат» развалился в воздухе над Оренбургской областью из-за пожара в двигателе. А в сентябре 2024 года ракета взорвалась прямо в шахте. Спутники зафиксировали огромную воронку в Плесецке.
Боевое дежурство. ASTRA отмечает, что Путин с 2021 года минимум десять раз обещал поставить «Сармат» на боевое дежурство, но мероприятия постоянно переносились. Сегодня он сказал, что это произойдет до конца года.

Прокуратура Украины потребовала арестовать бывшего главу Офиса президента Андрея Ермака по делу о легализации коррупционных средств с возможностью выхода под залог в $4,1 млн. 12 мая суд заслушал прокурора, а 13 мая примет решение о мере пресечения. По версии НАБУ и САП, фигуранты расследования с 2021 по 2025 год отмыли более 460 млн гривен через строительство элитного коттеджного комплекса «Династия» под Киевом, связанного со схемами в «Энергоатоме». Все, что нужно знать о новых обвинениях и их политических последствиях, — в материале «Новой-Европа».
Уголовное дело
11 мая Национальное антикоррупционное бюро Украины (НАБУ) и Специализированная антикоррупционная прокуратура (САП) сообщили о подозрении еще 6 участникам организованной группы по делу о легализации имущества, полученного преступным путем (ч. 3 ст. 209 УК Украины). Как говорится в заявлении, речь идет о:
бывшем главе Офиса президента Украины;бывшем вице-премьер-министре Украины;бизнесмене (одном из руководителей преступной организации, разоблаченной в ноябре 2025 года в рамках спецоперации «Мидас»);4 людях, подконтрольных бывшему вице-премьер-министру.
По данным следствия, с 2021 по 2025 год подозреваемые отмыли более 460 млн грн путем строительства коттеджного поселка «Династия» в селе Козин Киевской области. Речь идет о строительстве на земельных участках общей площадью около 8 га четырех частных резиденций, а также спа-зоны. Часть средств, потраченных на строительство — около 9 млн долларов, — была получена через так называемую «прачечную», подконтрольную бизнесмену — будущему владельцу одной из резиденций. По данным НАБУ, финансирование, в частности, осуществлялось за счет средств, полученных в результате реализации коррупционных схем в ПАО «НАЭК “Энергоатом”».
Сам Ермак заявил, что будет давать комментарии после того, как закончатся следственные действия. На вопрос об элитной недвижимости он ответил следующее: „
— У меня нет ни одного дома, у меня есть только одна квартира и один автомобиль, который вы здесь видите.
Прокуратура Украины потребовала арестовать Ермака с правом внесения залога в размере $4,1 млн.
Операция «Мидас»: «Династия»
Операция «Мидас» — масштабное расследование НАБУ и САП о коррупционных схемах в государственной компании «Энергоатом», обеспечивающей большую часть электроэнергии Украины. По версии следствия, участники схемы требовали от подрядчиков «откаты» в размере 10–15% за оплату контрактов. НАБУ считает, что через сеть подконтрольных компаний и офшоров было легализовано около 100 миллионов долларов. По делу проходят бизнесмен и совладелец «Квартала 95» Тимур Миндич, вице-премьер Алексей Чернышов, экс-чиновники «Энергоатома».
В материалах дела также упоминается псевдоним «Хирург», с которым СМИ связывают Андрея Ермака. Детектив НАБУ Александр Абакумов заявлял, что знает человека, о котором идет речь в расследовании, именно под этим именем, а сам Офис президента якобы называли «хирургическим отделением». Ермак это отрицает: «Мое имя Андрей Ермак, другого имени у меня нет».
По версии НАБУ и САП, деньги, полученные в рамках коррупционной схемы в «Энергоатоме», затем легализовывали через строительство элитного коттеджного комплекса «Династия». Одной из центральных фигур части расследования про поселок «Династия» стал Че Гевара — так в материалах следствия называют бывшего вице-премьер-министра Украины Алексея Чернышова, сам он отрицает связь с этим именем. Вместе с ним в деле фигурируют бизнесмены, архитекторы, доверенные лица и участники так называемой операции «Мидас» — отдельного антикоррупционного расследования, связанного, в том числе, со схемами в «Энергоатоме».
По данным НАБУ, в 2018 году Че Гевара стал сооснователем девелоперской компании Bloom Development, которая позже купила более четырех гектаров земли в Козине под строительство элитного комплекса «Династия». После назначения главой Киевской ОГА он переписал свою долю в компании на супругу.
Следствие утверждает, что проект задумывался как закрытый клуб для узкого круга очень состоятельных лиц. К строительству привлекли нескольких ключевых участников. Один из них фигурирует под псевдонимом «Карлсон» — именно его НАБУ считает одним из организаторов финансовой части схемы. Еще один участник обозначен как R2 (СМИ пишут, что за этим псевдонимом также может скрываться Ермак). Между ними постоянно велись переговоры о проектировании домов, дизайне, закупках материалов и распределении расходов. По данным следствия, стоимость одной резиденции оценивалась примерно в два миллиона долларов, а общая стоимость проекта могла составлять десятки миллионов.
Строительство велось через жилищно-строительный кооператив и финансировалось из трех источников:
за счет пополнения паевого фонда строительного кооператива средствами, полученными подставными учредителями от «группы компаний с признаками фиктивности»;за счет наличных средств, полученных от подконтрольной бизнесмену «прачечной», занимавшейся отмыванием денег, полученных в результате коррупционных преступлений, в том числе через коррупционные схемы в ПАО «НАЭК “Энергоатом”» (72% общего объема финансирования);за счет наличных средств, предоставленных бизнесменом, происхождение которых не установлено.
Летом 2025 года, после появления первых подозрений и угрозы разоблачения, часть участников решила временно заморозить строительство. После того как информация о комплексе стала публичной, владельцы попытались вывести землю и недостроенные объекты из-под возможного ареста. У них не получилось это сделать, так как Высший антикоррупционный суд удовлетворил ходатайство НАБУ и САП и арестовал земельные участки и пять объектов незавершенного строительства в Козине.
Последствия
В ноябре 2025 года Ермак ушел в отставку с поста главы Офиса президента на фоне коррупционного скандала, связанного с хищениями в «Энергоатоме». Перед этим у него дома прошли обыски.
Политолог Георгий Чижов в разговоре с «Новой-Европа» отмечает, что новые подозрения связаны с реальной борьбой с коррупцией в Украине. В то же время он считает, что «без политического моделирования этого процесса не обходится».
«Насколько я знаю из неофициальных источников, Офис Президента просит вести это дело в отношении высокопоставленных чиновников помягче, чтобы не навредить позиции Украины в переговорах. Говорят, что в ноябре Зеленский пообещал отправить Ермака в отставку, за что получил заверение, что тому не будут немедленно предъявлены обвинения. Но гарантии навсегда никто не давал», — объясняет эксперт.
По мнению Чижова, ситуация получила развитие, так как «детективы собрали какие-то доказательства». При этом в целом скандал Ермаком и с Миндичем нанес ущерб репутации Зеленского, признает собеседник «Новой-Европа»: „
— Но мне не кажется, что в ближайшей перспективе это очень критично. Все равно до окончания войны Зеленскому нет альтернативы.
По Конституции, если он уйдет в отставку, его обязанности должен исполнять спикер Верховной Рады Руслан Стефанчук. Он большой поддержкой в обществе не пользуется. А провести выборы всё равно пока невозможно.
В то же время, после окончания войны, если Зеленский захочет переизбраться на пост президента, ему могут припомнить подобные коррупционные скандалы.
Что касается возможного ареста Ермака, Чижов отмечает, что в Украине большинство подозреваемых не сидят в СИЗО, их выпускают обычно либо под залог, либо под домашний арест.
«Противники Ермака вряд ли увидят его сидящим в тюрьме, по крайней мере, долго», — подчеркнул эксперт.

На агрокомплексе «Ваганово» в Кемеровской области продолжается массовый забой скота. К утру 12 мая власти могли умертвить уже около четырех тысяч голов. Об этом пишет «Агентство» со ссылкой на местную жительницу Татьяну Киприянову.
Чем болеет скот. Ранее руководство комплекса «Ваганово» заявило, что среди животных подтвердились случаи нодулярного дерматита — заболевания, которое лечится симптоматически и антибиотиками, а не усыплением животного. При этом в местных чатах пишут, что животные могли заразиться ящуром.
Блокпосты. В связи с болезнью скота вокруг предприятия установили блокпосты. Киприянова утверждает, что работников комплекса «Ваганово» не выпускают с территории предприятия. При этом карантин официально объявлен не был.
Вывоз животных. По словам Киприяновой, с территории «Ваганово» по ночам выезжают КАМАЗы — они вывозят тела животных, прикрывая их ветками и досками. Предположительно, санитарные службы уже начали сжигать тела коров. При этом местным жителям запрещают вывозить и продавать животных, говорит Киприянова.
Вакцинация. Одновременно с этим в соседних населенных пунктах идет «профилактическая» вакцинация животных. Руководство «Ваганово» также ранее запрашивало разрешение на прививки, но получило отказ. ASTRA отмечает, что Кузбасс имеет статус благополучия Всемирной организации здравоохранения животных по ящуру. Из-за вакцинации регион лишили бы этого статуса.
Угрозы от власти. На встречу с жителями Ваганово приезжали губернатор Кузбасса, глава Промышленновского округа и его зам. По словам Киприяновой, чиновники взяли с них «расписку о неразглашении». В случае, если кто-то раскроет данные о забое скота, власти пообещали отправить всех жителей на «СВО».
Контекст. С февраля в соседней Новосибирской области у фермеров начали изымать и уничтожать скот. Власти объяснили это вспышками бешенства и пастереллеза. «Новая-Европа» выяснила, что наиболее вероятной является причиной является вспышка ящура, которую власти последовательно отрицали. О том, что в России распространяется именно ящур, позже заявил Минсельхоз США. А в начале апреля Китай сообщил о вспышке болезни на границе с Алтаем.

Бывший исполнительный директор ФБК Владимир Ашурков дал большое интервью Юрию Дудю о работе с Алексеем Навальным, ФБК, Леониде Волкове и письмах в поддержку бизнесменов. Он рассказал, как внутри команды обсуждали санкции против российских бизнесменов, почему считает ошибкой письмо Волкова и что думает про уголовные дела за донаты ФБК. Главное из интервью — в пересказе «Новой-Европа».
Отношения с Кохом
Дудь спросил у Ашуркова, спонсировал ли когда-то ФБК экс-вице-премьер России Альфред Кох. По его словам, он должен был однажды передать ФБК 100 тысяч долларов, но этого так и не произошло:
— Был один момент — начало 2014 года. Навальный мне написал или сказал, что от Коха должны передать 100 тысяч долларов. И передать их должна была Ольга Романова. „
Мы с Олей встретились, она сказала, что когда ей деньги поступят, она их передаст. Но по каким-то причинам это не произошло. Деньги до нас не дошли. Это единственный случай. Больше Кох денег ФБК не давал.
Сам Кох ранее в интервью Дудю заявил, что в 2012 году передал Навальному 50 тысяч долларов через журналистку и правозащитницу Ольгу Романову. Согласно его версии, политик принял их «с благодарностью». Также Кох утверждал, что в начале протестов 2011–2012 годов Владимир Ашурков якобы приходил к нему с предложением для российских олигархов: дать оппозиции 100 миллионов долларов, а взамен после прихода к власти команда Навального якобы «отдаст “Газпром”». Ашурков утверждает, что «этого не было»:
— Я раньше думал, может быть, у меня какой-то провал в памяти, потому что я этого не помнил. Но потом посмотрел интервью Коха и увидел там, на мой взгляд, много неправды. И тогда я понял: если человек врет в стольких эпизодах, то и история про «100 миллионов долларов и “Газпром”» для меня тоже отправляется в топку.
«Организация ФБК была бы слабее, если бы в ней не было Леонида Волкова»
Ашурков прокомментировал письмо в Европейскую комиссию, которое подписал Леонид Волков в поддержку снятия санкций с Михаила Фридмана. Ашурков объясняет, что логика тогда была прагматической: если крупные российские бизнесмены остаются под санкциями, они с большей вероятностью возвращаются в Россию и снова становятся частью российской системы. Если же они остаются на Западе, дистанцируются от войны и выводят капиталы из России, это, по его мнению, ослабляет путинский режим. Несмотря на это, он признает, что письмо было ошибкой.
«Я считаю, что Лёня сделал ошибку, конечно, не посоветовавшись с коллегами, когда подписал это письмо», — говорит он.
На вопрос о том, спонсировал ли Фридман когда-либо Навального или ФБК, Ашурков отвечает коротко: «Нет».
Он заявил, что считает реакцию ФБК на скандал вокруг письма в поддержку Фридмана «логичной и обоснованной». По его словам, Леонид Волков признал ошибку, ушел с официального руководящего поста, но сохранил влияние внутри организации, потому что остается одним из ключевых организаторов команды.
«Лёня был архитектором ярчайшей мэрской кампании Навального 2013 года. Он сделал это. Лёня был архитектором кампании Навального президентской 2017 года. Вот эта вот система инновационная штабов по всей России — он был ключевым человеком в беспрецедентной кампании массовых акций. Лёня сыграл значительную, если не ключевую, роль в том, что Навальный смог вылететь из Омска в Германию. Он условно спас Навального. Лёня организовал процесс в 2021 году эвакуации команды ФБК и ключевых людей из штабов Навального за границу, когда их объявили экстремистской организацией и стало всем небезопасно находиться в России. Лёня был главным организатором этого процесса. „
Я думаю, что слабее была бы организация ФБК, если бы в ней не было Леонида Волкова»,
— считает Ашурков.
Уголовные дела за донаты
Дудь спросил Ашуркова о претензиях к ФБК из-за уголовных дел против людей, которые донатили организации после признания ее экстремистской. Речь шла о системе пожертвований через Stripe: ФБК утверждал, что нашел безопасный способ донатов после запрета организации, однако позже часть жертвователей столкнулась с преследованием, потому что платежи можно было отследить.
Ашурков ответил, что считает критику ФБК «валидной претензией». При этом он заявил, что «не очень в курсе этой истории» и не знает технических деталей того, как пожертвования через Stripe в итоге стали небезопасными для доноров. По его словам, если люди действительно оказались «в зоне риска» из-за деятельности ФБК, то это серьезная проблема. При этом он подчеркнул, что к моменту истории со Stripe уже почти не занимался финансовой инфраструктурой организации.
«К 2021 году уже я не такую большую роль играл в нашей финансовой инфраструктуре. Ей занимался Лёня Волков», — указал он.
«Пробизнесбанк» и ФБК
Ашурков рассказал о проекте «карты Навального», который ФБК планировал запустить вместе с «Пробизнесбанком» в 2012 году. Идея заключалась в том, что часть комиссии с банковской карты автоматически шла бы на поддержку ФБК. По словам Ашуркова, проектом занимались сотрудники группы Life, а десятки тысяч человек успели записаться на получение такой карты. Однако незадолго до запуска руководство банка сообщило, что на них «наехали спецслужбы», и проект пришлось закрыть. Ашурков утверждает, что глава банка Александр Железняк публично отрицал связь с проектом, чтобы обезопасить себя.
Позже Ашурков писал письма в поддержку владельцев «Пробизнесбанка» Сергея Леонтьева и Александра Железняка, когда те добивались политического убежища за границей. Он признает, что в письмах допускал: проблемы банка могли быть связаны в том числе с помощью Навальному, хотя сейчас считает это лишь одной из возможных гипотез. По мнению Ашуркова, власти могли обратить внимание на банк из-за его связей с оппозицией во время масштабной зачистки банковского сектора. При этом он подчеркивает, что писал только о тех событиях, свидетелем которых был лично, и не считает свои письма попыткой «отмазать» банкиров: „
— Я подписал письмо в рамках соискания политического убежища от человека, который нам пытался помочь, а также помогал в рамках мэрской кампании. В этом письме я не написал ни слова неправды.
Он также признал, что ФБК допустил ошибку, слишком долго сохраняя Железняка в роли казначея американского юрлица фонда уже после появления расследований и претензий к бывшему руководству банка.
«Это действительно была ошибка. Ошибка, что мы не расстались с ним раньше», — сказал Ашурков.
Отношения с Навальным
Дудь попросил Ашуркова описать Навального для тех зумеров, которые не были знакомы с деятельностью политика. Ашурков дал следующее описание:
— Это человек, который стал за несколько лет самым главным оппозиционным политиком в России, его фокус был направлен на коррупцию. Он не был правым, он не был левым, к нему нельзя было какой-то идеологический ярлык прицепить. Он фокусировался на одной точке: экономическая, политическая коррупция. И это та идея, что ее в России много, и хорошо бы ее сократить, которая объединила всех людей — и бизнесменов, которые платили взятки, и обычных людей, которые видели неравенства и коррупционные скандалы.
Ашурков рассказал, что после отравления обсуждал с Навальным его возвращение в Россию и хотел дать понять, что у него есть и другие варианты — например, остаться в Германии подольше. Однако уже после первого разговора, по его словам, стало ясно, что Навальный окончательно решил вернуться. Ашурков считает, что для Навального это было естественным решением: в России оставались его сторонники и «дело всей жизни».
Он также подтвердил, что „
команда понимала риск ареста и обсуждала разные сценарии. При этом Ашурков отверг версию о том, что окружение специально убедило Навального вернуться, назвав такие заявления «грязными инсинуациями».
Сейчас он всё равно не считает возвращение ошибкой, хотя допускает: если бы Навальный заранее знал о будущей войне и масштабах репрессий, то мог бы поступить иначе.
Выборы мэра Москвы
Ашурков подробно рассказал о мэрской кампании Алексея Навального 2013 года и о том, как власти в итоге допустили его до выборов. По его словам, команда понимала, что собрать необходимое количество подписей муниципальных депутатов для регистрации независимого кандидата будет почти невозможно. Ашурков считает, что без решения администрации президента и московских властей Навального бы просто не зарегистрировали, однако Кремль тогда, по его мнению, рассчитывал показать, что оппозиционный кандидат наберет лишь «2% против прекрасного Собянина».
По словам Ашуркова, на кампанию удалось собрать около 4 миллионов долларов. Основную часть составили небольшие пожертвования сторонников через Яндекс-кошельки и переводы на избирательный счет, однако были и крупные доноры из бизнеса, которые не хотели публично афишировать поддержку Навального. Например, один из бизнесменов передал на кампанию около миллиона долларов наличными через доверенных лиц. Кроме того, Ашурков объяснил, почему часть бизнеса тогда была готова поддерживать Навального. По его словам, к 2013 году многие предприниматели уже устали от Путина, коррупции и ограничений политических свобод, а сам Навальный воспринимался как «рок-звезда» и главный оппозиционный политик страны.
Что касается результатов выборов (Собянин получил чуть больше 51%, а Навальный — около 27%), Ашурков заявил, что считает официальные результаты сомнительными и допускает, что за счет надомного голосования и других механизмов Собянину могли «добавить» несколько процентов, позволив избежать второго тура. При этом он подчеркнул, что это остается гипотезой, а точных доказательств у него нет.
Разговор с британским послом
Ашурков также прокомментировал видео, опубликованное RT в 2021 году, на котором он разговаривает на английском языке с сотрудником британского посольства. По его словам, запись была сделана в 2012 или 2013 году во время встречи с дипломатом, с которым он обсуждал деятельность ФБК и расследования российской коррупции. Ашурков утверждает, что команда Навального тогда активно взаимодействовала с западными дипломатами и правоохранительными органами, потому что многие коррупционные схемы, по их словам, были связаны с выводом денег в Великобританию, США и другие западные страны. Он также отверг утверждения российской пропаганды о связях с MI6 и заявил, что собеседник представлялся ему обычным сотрудником посольства.
Отдельно Дудь спросил Ашуркова о фразе из видео, где тот говорит, что если бы оппозиция получила «10–20 миллионов долларов в год», то политическая ситуация в России могла бы выглядеть иначе. Ашурков объяснил, что речь шла не об иностранных деньгах, а о поддержке со стороны российского бизнеса и общества. По его словам, „
в 2012–2014 годах существовало «окно возможностей», когда более активная финансовая поддержка независимых проектов и гражданского общества могла бы усилить давление на власть и, возможно, повлиять на дальнейший курс страны.
При этом Ашурков утверждает, что ФБК принципиально не получал деньги от иностранных государств и принимал пожертвования только от российских граждан и бизнесменов без каких-либо политических условий.
Трабер и морской порт Санкт-Петербурга
Ашурков рассказал, что в конце 1999 года по приглашению московских акционеров Виталия Южилина и Андрея Кобзаря стал финансовым директором в Морском порту Санкт-Петербурга. На вопрос о том, контролировали ли порт Илья Трабер, Владимир Кумарин (Барсуков) и другие «авторитетные бизнесмены», Ашурков ответил, что среди акционеров действительно были петербургские бизнесмены во главе с Трабером, но Кумарин, по его словам, к порту отношения не имел. Самого Трабера Ашурков видел всего несколько раз и говорит, что был ближе именно к московским акционерам.
При этом он вспоминает, что вскоре после его прихода ему намекнули, что он «слишком много меняет» и что «Траберу это может не понравиться». Тогда он воспринял это как шутку, но позже, когда больше узнал о репутации Трабера, решил, что в этих словах могла быть доля правды.
Отдельно Ашурков рассказал о встрече с Трабером уже в 2006 году, когда тот предлагал ему участвовать в проекте судостроительного завода. Он описал эту встречу как сцену «из фильма про крестного отца»: бронированный Maybach, особняк в центре Петербурга, вооруженная охрана и сам Трабер за огромным столом. Однако, по словам Ашуркова, он отказался от сотрудничества, потому что уже работал в «Альфа-Групп» и не хотел возвращаться «к людям, которые вели бизнес по законам девяностых».
Помимо этого, „
Ашурков признал, что в порту сталкивался с эпизодами коррупции и ухода от налогов, но утверждает, что его приглашали как раз для того, чтобы «чистить» эти практики и выстраивать более прозрачное финансовое управление.
Дудь также спросил Ашуркова о возможной роли Путина в приватизации порта и работе управляющей компании ОБИП. Ашурков ответил, что не знает точно, насколько Путин был причастен к этой истории, но, по его словам, Илья Трабер и связанные с портом бизнесмены были близки к будущему президенту, который тогда работал в мэрии Петербурга. Он допустил, что Путин «вполне вероятно» имел отношение к приватизации порта.
Кроме того, Ашурков рассказал, что несколько месяцев пересекался в порту с Алексеем Миллером, который уже тогда был близок к Путину. Позже, когда Миллер возглавил «Газпром», Ашурков не удивился и заявил, что считает это назначение следствием близости к Путину.

В апреле 2026 года была запущена технологическая платформа Objection.ai, которая позиционирует себя как «частная судебная система» или «ИИ-трибунал» для проверки публикаций в СМИ.
Беглого визуального знакомства с порталом достаточно, чтобы как минимум заинтересоваться инициативой, претендующей ни много ни мало на эпистемологическую революцию в цифровую эпоху. Ан нет: сегодня знакомствам явно предпочитают навешивание ярлыков для жесткой поляризации людей и событий в политическом манихействе «cвой / чужой».
Констатирую без упрека и иронии: мы живем в годину глобальных войн и тектонических сломов общественных парадигм, сложившихся за последние 80 лет, поэтому манихейство (двуцветная картина мира), следующее из желания прислониться к силе — это естественная реакция человека, вызванная страхом оказаться одним в поле не воином.
Если читатель «Новой-Европа» почитает комфортную для него прессу, то узнает о запуске Objection.ai примерно следующее: «Ультраправый олигарх Питер Тиль спонсирует стартап для уничтожения свободы слова». Так рубанула с плеча Doxa. Дабы читатель случайно не прошел мимо посыла, раздел статьи «В чём суть стартапа?» усилили ссылкой на другую публикацию того же издания под названием «Неонацист стал ключевым связующим звеном между ультраправыми и окружением миллиардера Питера Тиля».
Ну то есть чтобы не оставалось ни у кого сомнений: Objection.ai — это нацики какое-то очередное свое кибернетическое залудили в интернете, поэтому дружно проходим мимо с гордо поднятой головой.
Статья в Doxa о стартапе Objection.ai — это не оригинальный текст, а копирайт с указанием первоисточника — публикации в TechCrunch «Can AI judge journalism? A Thiel-backed startup says yes, even if it risks chilling whistleblowers» («Может ли ИИ судить журналистику? Стартап, поддерживаемый Тилем, считает, что да, — даже если это рискует отпугнуть осведомителей»).
Уже по названию ясно, что в лице TechCrunch мы имеем дело не с радикалами, бегающими с агитационной лимонкой наперевес, а с более выдержанными представителями the Fourth Estate (Четвертой власти). Сути дела это, однако, не меняет: авторка текста, старший корреспондент TechCrunch, Ребекка Беллан принадлежит к той же идеологической партии, которая не любит Питера Тиля и всё, что имеет к нему отношение.
Одним словом, тексты об Objection.ai, которые сегодня публикуют популярные мейнстримные СМИ, являют собой политически ангажированные памфлеты разной степени маскировки: в Doxa — грубо в лоб, в TechCrunch — помягче, но с тем же пафосом. И с этим непременно нужно что-то делать, потому что развешивание ярлыков и жупелов превращается сегодня в главный аргумент истины.
Желание непредвзято разобраться в кейсе Objection.ai — это ни в коей мере не адвокатура дьявола на стороне Питера Тиля, чуждого мне по мировоззрению. Для меня это попытка сломать ненавистный паттерн большевизма, который сегодня утвердился повсеместно в средствах массовой информации: наша точка зрения, продиктованная политическим манихейством, является единственно верной, а если ты не согласен, значит ты враг и мы тебя заканселим по всем социальным институтам.
Мечтаю, чтобы читатели никогда не полагались на мнения журналистов (мое — не исключение), а всегда самостоятельно знакомились с первоисточниками. Тем более, что сегодня — дай долгих лет жизни LLM — лингвистический барьер полностью устранен и перевод любого текста на родной язык находится на расстоянии одного клика мыши (а при правильной настройке браузера — и кликать ничего не приходится).
Для своей же колонки я резервирую лишь скромную вспомогательную задачу: „
предоставить читателю то, что называется contextual background — совокупность фактов и обстоятельств, которые формируют базу знаний вокруг Objection.ai и личности Питера Тиля. Остальное читатели легко доберут сами.
Портрет Тиля в интерьере эпохи
Нам говорят, что Питер Тиль — не только главный кукловод президента Дональда Трампа (эта гипотеза давно уже подается как аксиома), но руководитель страшного заговора «корпоративных элит Силиконовой Долины», затмевающего сам QAnon. По этой причине любой продукт этого жуткого человека — зло и угроза. Угроза чему? Свободе и демократии, разумеется.
Принято считать, что Тиль предал либертарианские идеи и стал апологетом сильного государства. В качестве главного аргумента приводят компанию Palantir, которая поставляет американским силовым ведомствам (от полиции до ФБР) программно-аппаратные комплексы для ведения криминальных расследований, а заодно и поголовной слежки за всем населением. Помните, как намедни отлавливали по разным штатам нелегальных мигрантов? Без палантировских систем ICM (Investigative Case Management), базы данных ELITE, а главное — операционной системы ImmigrationOS, подразделениям ICE (U.S. Immigration and Customs Enforcement) никогда бы не удалось добиться столь варварской эффективности.
В реальности, разумеется, Питер Тиль ничего не предавал и вся эволюция его мировоззрения замечательно встраивается в единую концепцию: «Я остаюсь верен убеждениям своей юности: подлинная человеческая свобода является необходимым условием для высшего блага. Я выступаю против конфискационных налогов, тоталитарных коллективов и идеологии неизбежности смерти каждого индивида. По всем этим причинам я до сих пор называю себя “либертарианцем”. Но я должен признаться, что за последние два десятилетия мои взгляды на то, как достичь этих целей, радикально изменились. Самое главное: я больше не верю, что свобода и демократия совместимы» (курсив здесь и далее — прим. авт.) (из эссе «Воспитание либертарианца», написанного для Cato Institute в 2009 году).
Иными словами, Питер Тиль как был, так и остался либертарианцем правого толка, последователем Мюррея Ротбарта и Ганса-Германа Хоппе. Любовь Тиля к Кёртису Ярвину — из той же оперы. Соответственно, никакого «предательства» из-за поддержки сильного государства Тиль не совершал, поскольку вера в анархию — это иллюзия левых либертарианцев, а не правых.
К несчастью, однако, остается фраза «я больше не верю, что свобода и демократия совместимы». „
К несчастью, потому что именно она и обеспечила Питеру Тилю устойчивую неприязнь со стороны всех социалистов и либералов планеты.
Мне эти упреки кажутся как минимум несправедливыми, а претензии должно адресовать не Питеру Тилю, а одному из его духовных учителей — Гансу-Герману Хоппе. Открываем книгу «Демократия: бог, который потерпел неудачу», написанную за 8 лет до «Воспитания либертарианца», и наслаждаемся аргументацией того, как демократия разрушает свободу и собственность, а массовое избирательное право оказывается несовместимым с подлинным либерализмом.
За 170 лет до Хоппе примерно такие же идеи высказывал Алексис де Токвиль (De la démocratie en Amérique) и Джон Стюарт Милль (On Liberty), а еще раньше, прости господи, нечто похожее говаривал сам Платон (восьмая книга «Государства»).
В глазах обвинителей, однако, именно «нелюбовь к демократии» Питера Тиля спровоцировала дрейф компании Palantir от «инженерных продуктов для обеспечения защиты общества от терроризма» в сторону «разработки баз данных для учета эмигрантов и массовой слежки за населением».
Той же самой «нелюбовью к демократии» пропитана и вся критика последнего проекта Тиля — Objection.ai. Грехи Palantir переносятся на еще никак не проявленные грехи новорожденного стартапа — и всё потому, что обе компании учреждены Питером Тилем. Спасибо, что не Платоном.
Ущербность подобной логики становится очевидной, как только мы вспомним ради объективности и об остальных компаниях, которые были учреждены либо профинансированы на старте Питером Тилем. Рискну предположить, что большинство читателей не догадывается о полном «послужном списке» «ультраправого олигарха», посему уместно его напомнить:
Facebook: Тиль был первым внешним инвестором соцсети в 2004 году, вложив 500 тысяч долларов, и именно эта инвестиция позволила Facebook уйти в большое плавание. PayPal: Тиль был соучредителем Confinity (так называлась компания до слияния в 2000 году с X.com Илона Маска и превращения в PayPal в 2002) и именно ему принадлежит архитектура бизнеса и вся логика управления.Palantir: Тиль учредил эту компанию вместе с группой «PayPal Mafia», обеспечил ее финансирование на старте ($2 млн через фонд Thiel Capital) и привлек ключевых людей и ранних инвесторов.
Помимо трех перечисленных гигантов, инвестиции Питера Тиля обеспечили финансовую независимость таким компаниям, как SpaceX, Airbnb, Stripe, LinkedIn и Yelp.
Есть еще один важный момент, который позволяет составить более точное представление о роли Питера Тиля в Objection.ai. Отношение Тиля со всеми «своими» компаниями — от первой до последней — всегда и непременно строились на универсальном шаблоне: кто-то приносит идею — Тиль ее финансирует; либо в обратную сторону, то есть Тиль генерирует идею, а затем непременно делегирует ее кому-то. Так:
Инженерные идеи Confinity / PayPal принадлежали бывшему киевлянину Максу Левчину, которому Питер Тиль предложил бизнес-идею создания альтернативной платежной системы.Концепция Palantir родилась у Питера Тиля в 2003 году как модель борьбы с терроризмом после катастрофы 9/11. В ее основе лежал анализ больших массивов данных, заимствованных и масштабируемых на разведку из антифрод-логики (систем выявления мошенничества. – Прим.ред.), ранее примененной в PayPal. Сразу после учреждения Питер Тиль делегировал управление Palantir Алексу Карпу, своему приятелю по Стэнфордскому университету. Карп был соучредителем и поныне остается бессменным генеральным директором компании. Скажу больше: пафос борьбы с терроризмом и отказ от «чистой свободы» ради прямой поддержки сильного государства — это не кульбит Питера Тиля, а именно что букет фобий Алекса Карпа. Страх фашизма, страх антисемитизма, страх быть уязвимым меньшинством в мире, не способном защитить меньшинства, — именно из этого выросла бизнес-логика компании Palantir. Только сильное западное государство с лучшими технологиями способно защитить таких людей, как Карп. Palantir буквально делает мир безопаснее для Алекса Карпа. Логику превращения индивидуальных фобий в бизнес-модель читатель может самостоятельно отследить в авторизованной биографии Алекса Карпа, написанной журналистом NYT Magazine Майклом Стейнбергером (Steinberger, Michael. The Philosopher in the Valley Alex Karp, Palantir, and the Rise of the Surveillance State).Основатель и генеральный директор Objection.ai — юрист Арон Д’Суза. Связь с Питером Тилем описана самим Д’Сузой на портале проекта: «Когда Питер Тиль профинансировал иск Халка Хогана против Gawker, это повсеместно выставляли как месть. На самом же деле это было нечто гораздо более значимое. Впервые в эпоху современного интернета влиятельное издательство было привлечено к ответственности — на основании доказательств, процедур и решения суда. Питер нанял меня, когда я был 24-летним студентом юридического факультета Оксфорда, чтобы я возглавил этот важный проект. В результате мы добились одного из крупнейших в истории судебных решений по делу о вторжении в частную жизнь».
Битва с Халком Хоганом
Теперь, когда у читателя есть более или менее полный бэкграунд, необходимый для адекватного понимания сюжета, предлагаю пройтись по стартапу Objection.ai без предвзятых идеологических жупелов в голове.
Начать логично с помянутого «иска Халка Хогана», поскольку именно он выступает становым хребтом обвинений мейнстримных СМИ в адрес Objection.ai как инструмента, созданного специально для удушения журналистских расследований и свободы публичного выражения мнений.
Размешиваем «коктейль Молотова» от Doxa: «Д’Суза — юрист, получивший широкую известность как человек, возглавивший финансируемый миллиардером Питером Тилем судебный процесс против медиахолдинга Gawker в 2016 году. Этот иск, закончившийся банкротством издания, стал прецедентом использования частных денег для уничтожения СМИ».
Теперь «мягкий вариант» от TechCrunch: «Тиль, финансировавший иск против Gawker отчасти в защиту права на частную жизнь, давно критикует СМИ… Критики, включая юристов в сфере медиа, предупреждают: „
Objection может затруднить публикацию расследований, привлекающих к ответственности влиятельные институты, особенно если такие материалы опираются на конфиденциальные источники».
Кокетливое «отчасти» — не более чем эвфемизм, призванный объяснить читающей публике, что за иском в защиту права на частную жизнь на самом деле скрывалась ненависть Тиля к свободной прессе и независимой журналистике. А раз так, то Objection.ai — лишь новый инструмент для его мести.
Хочу защитить читателей от этой риторической липы, поэтому привожу беспристрастную хронологию событий, которые на самом деле скрываются за историей с Gawker и иском рестлера Халка Хогана.
19 декабря 2007 года году издание Gawker, знаменитое агрессивным, едким и беспардонным стилем, опубликовало в своем технологическом блоге Valleywag заметку за подписью Оуэна Томаса (Owen Thomas) под кликабельным заголовком «Народ, Питер Тиль — абсолютно точно гей» (Peter Thiel is totally gay, people). Заметка маленькая, поэтому даю перевод без купюр:
«Завсегдатаи закрытых клубов венчурных капиталистов состоят в основном из гетеросексуальных белых мужчин. Они инстинктивно предпочитают предпринимателей, которые напоминают им их самих. В лучшем случае это ложное чувство осторожности. В худшем — предрассудки с удобным алиби. Вот почему я считаю важным сказать следующее: Питер Тиль, самый умный венчурный капиталист в мире, — гей. И флаг ему в руки».
Вся Кремниевая долина, тем более родные и близкие знали об ориентации Питера Тиля. „
Публикация его взбесила не фактом каминг-аута (тем более что автор-гей Оуэн Томас своей заметкой как бы одобрительно хлопает гея Тиля по плечу), а насильственным форматом этого каминг-аута.
В личном общении Питер Тиль сравнил методы Gawker с «Аль-Каидой», назвав журналистов этого издания террористами в сфере психологии. Публично, однако, он никак на заметку не отреагировал. По понятным причинам: выиграть в американском суде дело против СМИ с обвинением в диффамации нереально, ибо великая Первая поправка Конституции бункерной броней защищает свободу слова, распространяя ее на любые публичные заявления, публикации в СМИ, политические высказывания и — как показала судебная практика — все мнения, высказанные онлайн.
Вместо прямой судебной атаки Тиль нанял молодого юриста Арона Д’Сузу с поручением отыскать «ахиллесову пяту» Gawker — любое дело, которое бы позволило подать обоснованный судебный иск. Под это дело Тиль выделил безлимитный бюджет, создав, как говорят борцы за свободу слова, полноценный «фонд мести».
Тиль ждал — не поверите! — пять полных лет. И таки дождался: в 2012 Gawker опубликовал фрагменты секс-видео с участием легендарного (ныне покойного) рестлера Халка Хогана. Хоган, видимо, на эмоциях тут же подал иск о вмешательстве в личную жизнь.
Как правило, даже знаменитостям не хватает средств на многолетние тяжбы с крупными медиа-холдингами, поэтому они всегда предпочитают идти на мировую. Однако Хоган неожиданно отказался от любых досудебных выплат и заявил о решимости идти до конца. В тот момент никто еще не знал, что за его спиной уже стоял Питер Тиль, который полностью оплачивал команду лучших адвокатов и все судебные издержки (всего около 10 миллионов долларов!).
В марте 2016 года присяжные во Флориде вынесли вердикт: Gawker обязан выплатить Хогану $140 млн. „
Для издания это был смертный приговор. Основатель Gawker Ник Дентон объявил о банкротстве и только после этого газета The New York Times раскрыла, что всё это время за иском Хогана стоял Питер Тиль.
Читателю надлежит самостоятельно определиться с отношением к этой истории и оценить, чего в ней больше: ненависти Тиля к свободе слова в целом или обиды, затаенной на Gawker, в частности. Мейнстримные СМИ дружно выступают за первую версию, поэтому для противовеса представлю позицию Арона Д’Сузы, чьими руками, собственно, вендетта и совершилась: «Gawker пал не потому, что публиковал непопулярные мнения. Он пал потому, что выдавал слухи за факты, разрушал ими жизни и работал в медиа-среде, где не существовало работающего и эффективного способа разрешать споры о том, что является правдой. Судебный иск сработал — но только потому, что нашелся экстраординарный меценат, готовый потратить миллионы долларов, чтобы заставить суд изучить факты. Это не та модель правосудия, которую можно масштабировать в мире интернет-скоростей. Эта асимметрия — между скоростью медиа и медлительностью истины — и есть та болезнь, для излечения которой был создан проект Objection».
На мой взгляд, слова Арона Д’Сузы идеологически беспристрастно позиционируют Objection.ai как инструмент для устранения именно технической невозможности конкурировать со СМИ по скорости формирования общественного мнения, а вовсе не для подмены собой медленных государственных судов. И уж подавно не для переноса в сферу LegalTech и AI вендетты против традиционной журналистики.
Показательно, что само предположение о том, что Objection.ai пытается подменить собой суды, — хоть быстрые, хоть медленные, — нелепо. Нелепо, потому как невозможно в правовом государстве. В конце концов, сами СМИ также не выносят в своих публикациях судебные решения, имеющие юридическую силу, а лишь формируют «репутационные вердикты». Разумеется, без надлежащей правовой процедуры (due process), поскольку находятся под защитой Первой поправки.
Однако точно таким же образом ИИ-вердикты, которые выносятся на платформе Objection.ai по материалам, собранным профессиональными дознавателями, не имеют юридической силы. Это не вердикты о признании или непризнании вины журналиста, а лишь констатация искажения фактов в оспоренном тексте.
Объективная истина по делу
Objection.ai — это технологическая платформа, которая позиционирует себя как «частная судебная система» или «ИИ-трибунал» для проверки публикаций в СМИ.
Работает эта штука следующим образом.
Любой человек или организация, считающие, что СМИ опубликовали о них ложь, могут подать «возражение» (objection). Стоимость услуги составляет от $2 000 до $15 000.
Следующий шаг: Objection.ai нанимает частных следователей (заявляется об участии бывших сотрудников ЦРУ, ФБР и британской разведки) для сбора улик. Собранные ими данные анализируются ансамблем из нескольких нейросетей (ChatGPT, Claude, Mistral, Grok), которыми управляет специальная судебная модель JPT (Judicial-Purpose Transformer). „
По итогам ИИ анализа выносится один из трех вердиктов: «Истина», «Ложь» или «Недостаточно доказательств». Вердикты публикуются в открытом дата-руме вместе со всеми собранными материалами.
Как я уже отметил, вердикт принципиально лишен юридической силы, однако создатели выражают надежду, что он получит «репутационный вес», сопоставимый с газетной статьей.
Как видите, состязание ведется аккурат на поле СМИ: журналистские статьи формируют общественное мнение быстро, но не имеют юридической силы. ИИ-вердикты Objection.ai также принимаются быстро и также не имеют юридической силы. На почтенном отдалении находятся традиционные суды, которые протекают достаточно медленно, чтобы в общественном поле закрепился паттерн «вы у нас вчера были в гостях и украли семейное серебро, украденные вилки потом нашлись, но осадок остался». С другой стороны, денежные издержки на продвижение иска против СМИ запредельно высоки и по большей части недоступны даже известным и состоятельным гражданам.
Кстати, о денежных издержках. В мейнстримных СМИ Objection.ai почему-то подается как «орудие для богатых»: «Цена в $2000 за одно возражение — сумма неподъемная для большинства американцев, но незначительная для корпораций или богатых людей, которые в противном случае пошли бы в суд. Критики отмечают, что пользоваться платформой будут те же влиятельные игроки, у которых и так есть рычаги давления» (цитирую статью в TechCrunch).
Тут, конечно, демагогия уже зашкаливает. Во-первых, «большинство американцев» никогда не находились и никогда не будут находиться в центре сюжетов СМИ. Просто потому, что для СМИ «большинство» не интересно. Во-вторых, альтернативой для двух тысяч долларов в Objection.ai может быть только девиз «утрись и молчи в тряпочку», поскольку ни о каком иске в реальном американском суде речи быть не может. Причина не в бессмысленности борьбы с Первой поправкой, а в неподъемности расходов.
Из любопытства проверил цифры по состоянию на весну 2026 года:
госпошлина за подачу иска в гражданский суд штата (State Civil Court): от $100 до $500 (в Калифорнии $435);услуги адвокатов: семейные дела, разводы, бизнес-споры — $250 – $600+ в час, по простым делам (завещание, банкротство) — $1 000 – $3 500 единоразово за пакет документов;расходы на «доказывание» (Litigation Costs): вручение повестки — $50 – $100, снятие показаний — $500 – $1 500 за один день работы стенографиста и видеозапись плюс оплата за каждую страницу транскрипта;привлечение экспертов для подготовки отчета и выступления в суде: от $300 до $1 000 в час.
Всё про всё под ключ для полноценного разбирательства: минимум $10 000 – $20 000. Мало-мальски сложный коммерческий спор — $100 000 только на стадии обмена доказательствами и еще до начала судебного процесса. „
Ну и как при таком раскладе язык поворачивается говорить об Objection.ai как об «орудии для богатых»? Однако же говорят, не переставая.
Помимо обвинений в непомерных тарифах, в рукаве оппонентов хранится еще один убийственный «аргумент»: Objection.ai — это атака на анонимных осведомителей (whistleblowers). «Objection может затруднить публикацию расследований, привлекающих к ответственности влиятельные институты, особенно если такие материалы опираются на конфиденциальные источники. Анонимные источники играли ключевую роль в крупнейших расследованиях коррупции и корпоративных преступлений. Зачастую это люди, рискующие потерять работу или столкнуться с местью за передачу важной информации.
Снова цитирую статью в TechCrunch: «Работа журналиста — вместе с редакторами и юристами издания — заключается в том, чтобы убедиться в надежности источников и верифицировать данные».
Это удивительный пассаж, потому что содержит то ли логическое противоречие, то ли передергивание фактов. На портале Objection.ai прямым текстом сказано, что объектом расследования выступает не автор (будь то сам журналист или его анонимный осведомитель), а информация, которая подается под видом фактов.
При этом весь процесс адаптирует логику традиционных судов и строится на принципах состязательности, доказательств, оспариваний и апелляций: «Любое значимое утверждение может быть оспорено, защищено и оценено. Неразрешенные споры остаются видимыми. Непроверенные утверждения теряют доверие. Истина становится отслеживаемым объектом, а не социальным вайбом. Журналисты больше не обязаны выступать в роли судей. Объектам публикаций больше не нужно годами судиться, чтобы быть услышанными. Аудиторию больше не просят “просто верить”».
Кроме того, авторы TechCrunch упрекают Objection.ai в том, что портал априорно снижает рейтинг журналистских статей, основанных на анонимных источниках. Упрек как минимум нелогичен, поскольку в том же самом тексте Джейн Киртли (Jane Kirtley), профессор медиаправа университета Миннесоты и по совместительству — главный критик Objection.ai, указывает на «существующие стандарты вроде “Этического кодекса Общества профессиональных журналистов”, которые рекомендуют использовать анонимные источники только в крайнем случае». „
Если сами же журналисты призывают коллег не доверять, а тщательно проверять информацию от whistleblowers, почему в этом праве отказывают Objection.ai?
В статье, кстати, тому дано объяснение: профессор Джейн Киртли «поставила под сомнение компетенцию предпринимателей из Кремниевой долины, не знакомых с традициями журналистики, в оценке того, что служит общественным интересам».
Короче, не любит эксперт из Миннесоты калифорнийских айтишников, и подобный аргумент не представляется возможным оспорить.
***
Я лично уже определился: этот проект не про «ненависть и месть» журналистам, не про дискредитацию «Четвертой власти» в глазах общественности, а именно и только про то, что напрямую заявлено на сайте и подкреплено вердиктами и материалами исследований, выложенными в публичный доступ.
Меня впечатлила не столько обстоятельность и убедительность процедур, свято соблюдающих мельчайшие детали состязательного процесса (можете сами ознакомиться хотя бы с самым последним расследованием по ложным утверждениям, допущенным CNN), сколько масштабность инициативы Питера Тиля и Арона Д’Сузы, которая открывает захватывающие дух перспективы для универсального применения задействованных технологий:
«Конфликты по контрактам, коммерческие разногласия, репутационные претензии, научные и технические споры — всё это будет разрешаться при радикально меньших затратах, гораздо быстрее и точнее, чем в средневековых судебных системах, построенных для доцифровой эпохи. Современные суды оптимизированы для юристов, а не для граждан: задержки монетизируются, сложность поощряется, а процедурные трения выгодны тем, кто выставляет счета по часам, а не тем, кто ищет правду.
Objection меняет эти стимулы. Там, где суды медленны и непрозрачны, Objection стремится сделать разрешение споров непрерывным, понятным и масштабируемым во всём мире — создавая новый слой инфраструктуры истины для мира, который больше не может позволить себе правосудие как предмет роскоши».
Что может не устраивать в такой инициативе? Какие возражения уместны не по политическим амбициям, а по существу вопроса?
Думаете, вопросы риторические? Я вас умоляю: «С чего вы взяли, что ИИ обязательно даст более надежную информацию об истине, чем журналист, который провел исследование и написал статью? Я бы не стала этого предполагать», — подвела черту профессор Джейн Киртли.

Росмолодежь объявила тендер на создание единого ресурса для поддержки подростков, который должен будет способствовать их «всестороннему нравственному и духовному развитию». На реализацию проекта выделили 95,6 млн рублей. Об этом пишут «Ведомости».
Цели проекта. В тендере сказано, что единая платформа должна вовлечь молодежь в политику и обеспечить общение с гражданами «по вопросам сохранения и укрепления традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
В рамках этого проекта будет вестись сбор и анализ актуальных запросов, тематических трендов и поведенческих паттернов у молодежи, а также выявляться наиболее частые проблемные жизненные ситуации у подростков.
Что появится. Для этого Росмолодежь планирует создать чат-боты, в том числе в мессенджере Max, голосовую линию сопровождения, группу в VK, электронную почту и другие каналы связи. Проект должны реализовать до конца года.
«Кибердружины». Ранее правительство РФ разработало комплекс мер по профилактике «негативных явлений» среди детей и молодежи до 2030 года. Речь идет в том числе о создании студенческих «кибердружин», которые будут проверять контент своих свертников на предмет «деструктивной идеологии».

Таня и Ваня познакомились возле суда почти полвека назад. Судили Юрия Орлова — физика, правозащитника, диссидента, основателя и первого руководителя Московской Хельсинкской группы. Таня держала в руках увесистый портфель, Ваня предложил помочь. Девушка отказалась со словами: «Свою “семидесятую” ношу с собой». «Семидесятая» — статья 70 УК РСФСР, «антисоветская агитация и пропаганда» — спустя несколько лет догнала их обоих. Впереди были тюрьмы, лагеря, ссылка, разлука. А пока — встреча двух юных диссидентов, членов такой же юной Московской Хельсинкской группы (МХГ), пришедших в суд поддержать своего соратника. Впрочем, у обоих, несмотря на нежный возраст, уже был собственный опыт диссидентства.
11 подписей
Иван Ковалёв — сын Сергея Адамовича Ковалёва, одного из основателей советского правозащитного и диссидентского движения. Сергей Ковалёв был арестован в 1974 году и приговорен по той самой 70-й статье УК к семи годам лагерей и трем — ссылки. В наследство сыну Сергей Адамович оставил «Хронику текущих событий» — первый в СССР неподцензурный самиздатовский бюллетень, рассказывающий о нарушениях прав человека и преследовании инакомыслящих. В 1974 году 20-летний Иван стал заниматься «Хроникой», а спустя три года стал участником Московской Хельсинкской группы.
Татьяна Осипова — та самая девушка с портфелем — еще в 15-летнем возрасте демонстративно вышла из комсомола после введения советских войск в Чехословакию. Она думала, что теперь в Советском Союзе непременно должна появиться оппозиция, к которой она примкнет. В итоге примкнула к диссидентам, поскольку другой оппозиции в СССР не было. В МХГ Татьяна была секретарем.
Московская Хельсинкская группа была создана в Москве 12 мая 1976 года. Под первым документом — «Об образовании общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР» — 11 подписей: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Пётр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Юрий Орлов, Виталий Рубин, Анатолий (Натан) Щаранский. Это основатели МХГ.
МХГ появилась в СССР не просто как диссидентская организация: в 1975 году в Хельсинки был подписан Заключительный акт совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Его подписали 35 государств, в том числе СССР. Подписавшие Заключительный акт брали на себя обязательства соблюдать права и свободы человека, руководствуясь Уставом ООН и Всеобщей декларацией прав человека. Так что основатели МХГ создавали не подпольную диссидентскую организацию, а вполне открытую, которая брала бы на себя функции мониторинга и информирования государств, подписавших Заключительный акт, о том, как взятые СССР обязательства выполняются. После создания МХГ в течение года хельсинкские группы появились еще в Украинской, Литовской, Грузинской и Армянской ССР.
— Моя жена Таня как секретарь МХГ регулярно складывала подготовленные группой документы в конверты, шла на почту и отправляла в посольства всех стран, подписавших акт в Хельсинки, — рассказывает Иван Ковалёв. — Один из экземпляров отправлялся в Верховный Совет СССР. Разумеется, мы предполагали, что до посольств письма не дойдут, и дублировали передачу информации при личных встречах. Я параллельно занимался «Хроникой» и делал всякие неприятные для советской власти заявления по поводу своего отца. А еще в то время Кронид Любарский, уже лишенный советского гражданства и высланный из страны, делал свои «Вести из СССР». Расскажу, как он получал информацию. В оговоренное заранее время он звонил по заранее оговоренному номеру телефона. Там его ждал Слава Бахмин, который сообщал ему последние новости (Вячеслав Бахмин — правозащитник, диссидент, политзаключенный. — Прим. авт.). Кронид записывал, и получались «Вести из СССР». После ареста Славы эта обязанность перешла ко мне. Но еще до ареста он приходил в том числе и ко мне за информацией, и я стал ее записывать, чтобы это были не просто устные байки, а что-то удобоваримое. И из этих записей вырос такой «Бюллетень В». Я его так назвал, просто чтобы не было понятно, что это вообще означает. Эти записи использовались и для «Вестей» Кронида, и для «Хроники», и как сырой материал для Хельсинкской группы. То есть мало обработанная, но всё-таки на машинке напечатанная информация.
Кстати, до Московской Хельсинкской группы существовала Инициативная группа защиты прав человека в СССР — первая правозащитная организация. Туда входили Сергей Ковалёв, Татьяна Великанова, Наталья Горбаневская, Мустафа Джемилев и другие. И многие документы конца семидесятых были подписаны совместно: Московской Хельсинкской группой и Инициативной группой защиты прав человека. Так что правозащитное движение не было ограничено рамками одной или другой организации: диссиденты помогали друг другу и поддерживали друг друга. И с того момента, когда под первым документом МХГ были поставлены 11 подписей, группа начала обрастать людьми. В том числе — Татьяной Осиповой и Иваном Ковалёвым.
Общественная приемная на Второй Брестской
— Идея создания группы была отличной, — говорит Иван Ковалёв. — «Вы подписали соглашения в Хельсинки? Ну так слушайте теперь, как вы сами их нарушаете». А кроме того, наличие группы давало людям возможность прийти и пожаловаться. Кроме того, что Таня была секретарем группы, мы с ней выполняли функцию общественной приемной. К нам приходили и приезжали, рассказывали свои истории. Мы жили на 2-й Брестской, возле Белорусского вокзала. Люди знали, что идти нужно к нам. «Не квасом земля полита», как пел Галич.
Каким образом они узнавали адрес — трудно себе представить. Впрочем, Иван Ковалёв говорит, что это вовсе не так сложно. Хотя несколько раз в качестве эксперимента он пытался узнать в горсправке свой собственный адрес и получал ответ: «В адресной книге не числится». Так что адрес узнавали не через горсправку, а благодаря диссидентскому сарафанному радио. А когда узнавал один, он сообщал другим, и адрес квартиры у Белорусского вокзала распространялся по всей стране. Так работала и «Хроника текущих событий»: если вам есть что рассказать, не ищите редактора, расскажите всё тому, от кого получили экземпляр «Хроники», и информация пойдет по цепочке. Горизонтальные связи выстраивались быстро и эффективно. И даже письма доходили до адресатов.
К примеру, документ №4 «Сообщение о письмах граждан СССР, поступающих в МХГ» датирован июлем 1976 года: прошло всего три месяца после создания группы, а письма уже идут, причем не только из Москвы. Шмуль Бронфман из Одессы пишет о невозможности воссоединиться с семьей: отец-раввин и мать уехали в Израиль еще в 1970 году, потом братья и сестры. А семье Шмуля в выезде отказали, поскольку до 1970 года он работал на закрытом предприятии. Бронфман пишет о 15-метровой комнате без удобств, в которой его семья живет вшестером. О лейкозе его жены Раи, которой с каждым днем становится хуже. О чиновничьей фразе, брошенной во время обивания Шмулем порогов: «Советские люди родились в СССР и пусть умирают в СССР».
Евангельский христианин из Славянска Павел Ахтеров просит помочь не с выездом — с возможностью завершить научную работу. Он пишет о дискриминации. О том, как его называют идейным врагом. О том, как его, инженера-металлурга, работающего над диссертацией, уволили и взяли только забойщиком в шахту. О том, как держали в КГБ и требовали отречься от Бога.
Москвичка Полина Перцева рассказывает о своем отце, который во время войны попал в плен, а после освобождения перебрался в США и в 1959 году отыскал дочь, но ее не выпускают к отцу, потому что он — невозвращенец. Полина пишет, как замначальника ОВИРа (отдел виз и регистраций. — Прим. авт.) говорил, что она ответственна за дела отца и что таким, как она, выезд из СССР запрещен.
Уж если в шахтах Донбасса спустя пару месяцев после создания МХГ знали, что есть такая группа, куда нужно обращаться с жалобами на нарушение своих прав и свобод, можно себе представить, как работало в СССР диссидентское радио. Разумеется, в КГБ тоже хорошо знали, куда идти с обысками.
— Иногда доходило до курьезов, — вспоминает Иван Ковалёв. — У нас сидит посетитель, рассказывает свою историю, я печатаю на машинке. И тут приходят с обыском и забирают лист прямо из машинки. А еще мы хранили у себя некоторые продукты для Фонда помощи политзаключенным. Я работал в булочной и мог купить сразу много. И вот у нас стояла большая коробка с чаем и брикеты с бастурмой. Однажды к нам приехал Миша Макаренко из Сибири (Михаил Макаренко — диссидент, правозащитник, политзаключенный, в 1968 году был одним из организаторов концерта Александра Галича в Новосибирске. — Прим. авт.) и рассказал свою идею: поехать на Беломорканал, откопать там какие-нибудь кости (там же их много), привезти их в Москву и тихо закопать на Красной площади где-нибудь за Мавзолеем — будет могила неизвестного политзека. А на следующий день после Мишиного визита к нам приходят с обыском. Находят бастурму и записывают ее как «предметы серо-белого цвета, похожие на кости». Забрали на экспертизу, распробовали, потом вернули. Всё, кроме одного брикета.
«Пройдемте на посадку»
Всякий гражданин СССР, присоединяясь к правозащитному движению, знал, что начинается обратный отсчет. До ареста могут пройти годы, а могут и месяцы — как повезет. Московская Хельсинкская группа не успела просуществовать и года, когда арестовали ее руководителя, член-корреспондента Академии наук Армянской ССР Юрия Орлова, — 10 февраля 1977 года. Его приговорили по той статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») к семи годам лагерей и пяти годам ссылки.
За неделю до того, как Юрий Орлов оказался в Лефортово, был арестован Александр Гинзбург — журналист и один из 11 основателей МХГ. Для Гинзбурга это был уже третий арест. Приговор — восемь лет особого режима. Правда, отсидеть из третьего срока он успел два года: в 1979 году Гинзбурга и еще четверых политзаключенных обменяли на двух арестованных в США советских разведчиков.
15 марта 1977 года арестовали Анатолия Щаранского. Его обвинили не только в антисоветской агитации и пропаганде, но и в измене Родине (статья 64). От адвоката Щаранский отказался и защищал себя сам. Его приговорили к 13 годам с отбыванием первых трех лет в тюрьме, а затем — в лагере строгого режима. Его, как и Гинзбурга, обменяли — только в 1986 году, на советского разведчика и двух чехословацких агентов, арестованных в США. Обмен произошел на мосту Глинике, на границе Западного Берлина и ГДР.
18 декабря 1976 года в комнате Мальвы Ланды случился пожар. Нет, это не был гэбэшный поджог, но повод спецслужбы не могли не использовать в своих целях. В отношении Мальвы, после ареста Гинзбурга ставшей распорядителем фонда помощи политзаключенным, возбудили уголовное дело по статье «Халатность» и в июне 1977 года приговорили к двум годам ссылки. Ее отправили в Читинскую область с последующим запретом жить в Москве. Впрочем, прописку и комнату в коммуналке она и так потеряла «в связи с отсутствием по месту прописки более шести месяцев».
Анатолий Марченко и во время учреждения Московской Хельсинкской группы находился в ссылке — в Восточной Сибири, в поселке Чунском. Сооснователем МХГ он стал дистанционно. Он освободится из ссылки в 1978 году, а потом снова сядет в шестой раз, теперь уже последний: из тюрьмы живым он не выйдет.
Одних сажали, других вынуждали покинуть СССР. Это обычный советский гражданин не мог и мечтать о разрешении на выезд; для диссидентов существовало две опции — тюрьма и эмиграция. Тюрьма, правда, случалась куда чаще. Пётр Григоренко — генерал, фронтовик, дважды прошедший к моменту появления МХГ тюрьму и психушку, неожиданно получил разрешение на выезд в США для встречи с сыном, который эмигрировал двумя годами раньше. Пока генерал гостил у сына, его лишили советского гражданства. Вернуться в СССР он не смог.
Виталий Рубин, напротив, был из отказников — ученый, специалист по философии Древнего Китая, он боролся за право выезда в Израиль с 1972 года. Отказы сопровождались пояснениями, что Рубин — слишком ценный специалист, нужный СССР. Между тем ценный специалист был без работы, как все отказники, посмевшие выразить желание уехать из самой свободной в мире страны. Семья Рубиных распродавала свою библиотеку, чтобы не умереть с голоду. Учредительный документ МХГ был подписан Виталием Рубиным 12 мая 1976 года, а 4 июня он неожиданно получил разрешение на выезд в Израиль, которого добивался четыре года.
Тогда же, в 1976 году, эмигрировал историк и искусствовед Михаил Бернштам, успевший еще до МХГ пройти через систему карательной психиатрии, а в 1977 году, вскоре после ареста Юрия Орлова, — Людмила Алексеева. На свободе и в СССР через год после подписания учредительного документа о создании Московской Хельсинкской группы оставались двое из 11 основателей — Елена Боннэр и астрофизик Александр Корчак. Но под документами МХГ появлялись уже новые фамилии — кроме Ивана Ковалёва и Татьяны Осиповой, там были имена Софьи Каллистратовой и Наума Меймана, Виктора Некипелова и Юрия Ярым-Агаева, Сергея Поликанова и Феликса Сереброва, Владимира Слепака и Леонарда Терновского. Группа продолжала работать, Татьяна Осипова по-прежнему отправляла по почте заявления и бюллетени в западные посольства с непременной копией в Верховный Совет СССР, а «ходоки» всё так же рассказывали свои истории в их с Иваном квартире у Белорусского вокзала.
Первой арестовали Татьяну. К тому времени она в соавторстве с Виктором Некипеловым написала цикл статей «Опричнина-78» о политических расправах в СССР, которые стали распространяться «самиздатом», так что вопрос о той самой 70-й статье УК был лишь вопросом времени, причем недолгого. За ней пришли 28 мая 1980 года (Некипелова арестовали еще раньше — в декабре 1979 года). И тогда Иван Ковалёв переселился в квартиру Андрея Сахарова.
— После ареста Тани я понял, что и за мной придут уже скоро, — вспоминает Иван Ковалёв. — Но моя задача была — оставаться на свободе до ее приговора, чтобы посещать все судебные заседания и всё документировать. Поэтому я и перебрался к Сахарову. Он уже был в ссылке, и Елена Боннэр металась между Москвой и Горьким. Мой расчет был прост: я понимал, что если живу у Сахарова, то для моего ареста цепочка согласований немного удлиняется, и требуются дополнительные визы и одобрения, так что увеличиваются шансы оставаться на свободе до Таниного приговора.
Так и случилось. Приговор Татьяне Осиповой был вынесен 2 апреля 1981 года: пять лет лагерей и пять лет ссылки. В последнем слове она сказала: «Я считаю защиту прав человека делом своей жизни, потому что нарушения этих прав приносят человеческие трагедии». Судья перебила: «Что вы просите у суда?» «Я ничего не прошу», — ответила Татьяна Осипова.
Ивана Ковалёва арестовали 25 августа того же года. Приговор ему вынесли тем же числом, что и жене, только год спустя, — 2 апреля 1982 года. Всё те же пять лет лагерей и пять лет ссылки. Татьяна в то время уже отбывала срок в лагере строгого режима в Мордовии.
Поэтесса Ирина Ратушинская, которую позже привезли в тот же лагерь, в своей книге «Серый — цвет надежды» описывала Татьяну Осипову так: «Темноволосая, страшно истощенная девушка с горящими глазами — Таня Осипова. Она только-только вернулась после четырехмесячной голодовки». Иван Ковалёв объяснил: тогда Татьяна голодала, добиваясь свидания с ним. Не добилась. Потом объявляла голодовки еще несколько раз и в конце концов получила новый срок — плюс два года — и перевод в уголовный лагерь.
Любовь на зубных щетках
В американском доме Ковалёва на стене висит странная фотография: на ней — две зубные щетки. Обычные, изрядно потрепанные. Гости не понимают, что это за арт-объект. А это вовсе не арт-объект, не инсталляция и вообще не произведение искусства, а любовные послания.
— Мы не договаривались заранее на случай ареста ни о каких шифрах, — говорит Иван Ковалёв. — Просто Таня знала, что я могу ей что-то накарябать на зубной щетке и передать в передачке. Я и накарябал, она прочитала — прочитать это можно было, поворачивая щетку так, чтобы она отсвечивала, — иначе ничего не будет видно. А потом была такая история. С двумя большими мешками я еду этапом в лагерь. Политических обычно в столыпинских вагонах перевозили в отдельных отсеках. Но иногда они попадали и в общие отсеки. И вот как-то я оказался со своими мешками в таком отсеке размером с обычное купе — там человек 18–20, на первом «этаже» сидят паханы. И вот они дружески обнимают меня за плечи и говорят: «От большого немножко — не грабеж, а дележка». Я им объясняю, что еду в политическую зону, везу для своих товарищей колбасу и много чего другого, что мне натаскали в передачках, и, конечно, поделюсь, но всё не отдам, поскольку хочу поддержать других политзеков. И начал делить свои сокровища. Вот держу я в руках две зубные щетки, одну отдаю пахану, вторую оставляю себе. И этой щеткой я чистил зубы все пять лет.
А потом, когда мы с Таней встретились в ссылке, Таня спрашивает: ты мою записку прочитал? Я не понял, какую записку. Она говорит: так на зубной щетке! Батюшки! Я достал ту лагерную зубную щетку, повернул к свету — и прочитал любовную записку, написанную Таней больше пяти лет назад!
Оказалось, она во время свидания с мамой нацарапала мне ее. Ее мама вынесла зубную щетку со свидания и привезла моей маме. А моя принесла мне ее в СИЗО в передачке. И я именно ту щетку оставил себе, а не отдал попутчику на этапе! И пять лет держал ее в руках каждый день, не подозревая, что это не просто щетка, а любовное послание от Тани.
До прочтения послания на щетке пройдут годы с момента ареста. А Московская Хельсинкская группа объявит о прекращении своей деятельности 6 сентября 1982 года. Это будет последнее заявление. А предпоследнее, от 2 апреля, — как раз о приговоре Ивану Ковалёву. В документе описывается последний день суда. Ивана пытались лишить последнего слова, и он успел произнести всего несколько фраз: «Два русских поэта, два Александра писали: “Я как живу, так и пишу — свободно, свободно и свободно…” (А. Грибоедов, 1825 год); и: “Как каменный лес, онемело стоим мы на том рубеже… где слово — не только не дело, но даже не слово уже…” (А. Галич, 70-е годы нашего века). Прокурор назвал это дело политическим, и он прав — этот процесс политический. У меня есть просьба к суду, но я скажу о ней позже. А сейчас я хочу заявить, что полностью и единолично беру на себя ответственность за издание и распространение информационных сборников “В”, упомянутых в обвинительном заключении».
Судья перебил Ивана Ковалёва, заявив, что это не имеет отношения к делу. Ковалёв пытался продолжить свое последнее слово, но судья демонстративно встал и вышел из зала вместе с заседателями. Им вдогонку Иван прокричал: «А просьба моя к суду была — не врать в приговоре!»
Все эти детали и множество других деталей о политических судах, об издевательствах над политзаключенными, о преследовании верующих, о ситуации в лагерях, о борьбе отказников за выезд в Израиль фиксировались МХГ на протяжении шести лет. Всего группа выпустила за это время 194 документа. В последнем, «О прекращении деятельности Московской группы “Хельсинки”», написано:
«В Советском Союзе Хельсинкские группы жестоко преследовались с момента их появления, и в настоящее время в заключении и ссылке находятся следующие члены Московской группы “Хельсинки”, Комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях и других общественных групп, сотрудничавших с ними: Ю. Орлов, А. Щаранский, В. Слепак, М. Ланда, В. Некипелов, Л. Терновский, Т. Осипова, Ф. Серебров, И. Ковалёв, А. Подрабинек, В. Бахмин, И. Гривнина, А. Корягин, Т. Великанова, А. Лавут, Г. Якунин. Арестованы и находятся в заключении почти все члены групп “Хельсинки” в Армении, Грузии, Литве и на Украине. После ареста Ивана Ковалёва 25 августа 1981 г. в Московской группе “Хельсинки” осталось три человека, и она была поставлена в условия, при которых дальнейшая работа стала невозможной. 23 декабря 1981 г. было возбуждено уголовное дело против одного из трех оставшихся членов группы — С. В. Каллистратовой. 6 сентября 1982 г. ей предъявлено обвинение по ст. 190.1 УК РСФСР, основными пунктами которого являются именно документы Московской группы “Хельсинки” с №№ 69 по 181. В сложившейся обстановке группа не может выполнять взятые на себя обязанности и под давлением властей вынуждена прекратить свою работу».
Под последним документом — три подписи: Елены Боннэр, Софьи Каллистратовой и Наума Меймана. Больше в МХГ никого не осталось. Софью Каллистратову держали под следствием по статье 190 УК РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») два года, а потом закрыли дело «в связи с возрастом и состоянием здоровья». Елену Боннэр по той же статье 190 приговорили к пяти годам ссылки, чтобы уж гарантированно в Москве не появилась. Мейман, активист движения отказников, продолжал бороться за право выехать в Израиль в промежутках между обысками, допросами и задержаниями. КГБ праздновал победу, не подозревая, что через несколько лет всех придется выпустить — и из тюрем, и из страны.
На Запад с попугаем в клетке
Татьяна была арестована раньше Ивана, но вышла из лагеря позже из-за дополнительного срока. В ссылке после лагерей было почти счастье: село Сущево Костромской области (не Забайкалье всё-таки и не Крайний Север), работа в колхозе — Иван работал кузнецом, Татьяна бухгалтером, — спокойствие после всего пережитого. Татьянины голодовки, 501 сутки карцера для Ивана — на этом фоне сельская жизнь казалась вполне идиллической. А главное — они были вместе. Они справились. Сложности — мелкие, бытовые. Например, когда нужны были иголка с ниткой, нужно было брать у участкового милиционера разрешение съездить из села в Кострому.
Однажды в село Сущево приехали кагэбэшники и предложили Ивану и Татьяне уехать на Запад. Они, впрочем, делали такие намеки обоим еще до ареста: мол, можно в тюрьму, а можно и на Запад, выбор за вами. Юные диссиденты тогда выбрали лагеря. А после лагерей, когда к ним приехали с тем же предложением, предпочли уехать. Им дали месяц на сборы. Это был 1987 год. Конечно, перестройка и Горбачёв, но Иван Ковалёв считает, что не было бы волны освобождений и вежливых предложений отправиться на Запад, если бы не смерть Анатолия Марченко, в 1981 году осужденного в шестой раз. „
4 августа 1986 года он начал голодовку в Чистопольской тюрьме, требуя освобождения всех политзаключенных СССР. Голодовка продолжалась несколько месяцев. 8 декабря Марченко умер. И политзаключенных начали освобождать.
Возможно, большое освобождение и без того готовилось. Возможно, смерть Анатолия Марченко ускорила этот процесс — для одних политзаключенных на день, для других на пару месяцев, — но несомненно ускорила. А что такое месяц или даже день для заключенного, поймет только тот, кто сидел.
— Когда нам был разрешен выезд, мой отец, уже отбыв лагерь и ссылку, жил в Калинине: ему было запрещено жить в Москве, — вспоминает Иван Ковалёв. — И в Калинине у него был знакомый Рома, такой птичий энтузиаст. Узнав, что мы с Таней уезжаем, он начал просить, чтобы мы вывезли его огромного попугая на Запад. Он говорил: за этого попугая вам там предложат и виллу, и «Мерседес», а мне ничего не надо, только контакты тамошних птицеловов и птицелюбов, ну еще, может, журнальчики какие-нибудь. И когда я из любопытства спросил отца, что эта птичка ест, он воспринял это как согласие и приволок птицу к нам. Каким-то образом попугай прошел медицинское освидетельствование, и в Вену мы вылетели с клеткой, накрытой одеялом. Нас встречал в аэропорту Кронид Любарский с кучей корреспондентов. Я выдвинул вперед Таню, а клетку пытался ногой задвинуть куда-нибудь подальше. Куда там! Какие права человека — корреспонденты возбудились и начали спрашивать, что это у нас там в клетке прилетело. А дальше возник вопрос, что нам с этой птицей делать. Мы же не можем гулять по городу с попугаем на плече, как одноногий пират. «Мерседесы» и виллы нам никто так и не предложил. И мы решили сдать его в зоомагазин. Пришли с клеткой, говорим: возьмите птичку. А нам отвечают: «Единственное, что мы можем для вас сделать, — это никому не рассказать о том, что вы сюда приходили. Эта птица занесена в Красную книгу, а вы с ней по улице ходите».
Конечным пунктом эмиграции Татьяны и Ивана был Нью-Йорк. И вопрос, что делать с попугаем из Красной книги, встал особенно остро. Иван просил о помощи Комитет международного спасения. И оттуда, из Вены, летели телеграммы в Нью-Йорк: «Помогите спасти птичку!» В конце концов через третьи руки Иван смог найти координаты доктора Конрада Лоренца, австрийского ученого-зоолога, лауреата Нобелевской премии, и тот согласился принять попугая. В Нью-Йорк отправилась очередная телеграмма: «Птичка не летит». А Иван и Татьяна полетели.
Рождение и возрождение
Татьяне Осиповой было тогда 38 лет. Семь из них — лагеря и ссылка. Следователь Губинский, который вел ее дело, говорил ей, что после лагерей, где ее непременно ждут карцеры, детей у нее не будет никогда. К слову, незадолго до ареста Татьяна начала проходить медицинское обследование как раз по этому поводу. И после ее ареста Иван нашел в уголовно-процессуальном кодексе норму, согласно которой, если подследственный до ареста находился на обследовании, которое не может быть продолжено в условиях СИЗО, его необходимо вывозить в гражданские медучреждения. С УПК, открытым на нужной странице, Иван ходил к следователю и пытался добиться того, чтобы Татьяна могла закончить обследование.
— После этого Губинский вызвал Таню, — говорит Иван, — и сказал ей, что ни о каком обследовании не может быть и речи. Но если она начнет давать показания — разумеется, признательные, — то он пойдет ей навстречу и позволит обследоваться дальше. Таня его послала прямым текстом. А потом, после лагерей и ссылки, уже в Америке, мы подружились с Эндрю Блейном, одним из основателей Amnesty International, и его женой Яной Рингстрём. Яна была гинекологом, и Таня обследовалась у нее. И однажды Яна предложила Тане пройти экспериментальное лечение препаратом, который только появился после испытаний. От этого лечения у нас появилась дочка Лиза. А у Яны с Эндрю в то же самое время — дочка Сага. Потом, спустя еще некоторое время, уже без всякого лечения, у нас появился и сын Денис. А у Яны в то же самое время — сын Эллиот. Фамилию следователя Губинского, который грозил Тане бездетностью после лагерей, наши дети хорошо знают. А их крестным стал Юрий Орлов.
В 1989 году Московская Хельсинкская группа возродилась. Только это была уже совсем другая история и другая МХГ. Из прежнего состава туда вошли Юрий Орлов, который не возвращался в Россию и вошел в новый состав скорее символически, и Людмила Алексеева, вернувшаяся в 1993 году. Трое из 11 основателей — Пётр Григоренко, Виталий Рубин и Анатолий Марченко — до 1989 года не дожили. Провозглашенная новой МХГ миссия — содействие соблюдению прав человека и построению демократии в России — в то время оказалась мейнстримом, а сама МХГ стала одной из неправительственных организаций со свидетельством о регистрации, штатом сотрудников и уставом, завизированным начальником управления юстиции Москвы. Работать можно было уже не подпольно, а легально, занимаясь правозащитной и просветительской деятельностью, и не бегать от «наружки», а заседать во всевозможных комиссиях и советах по правам человека при президенте России.
В 2012 году, после принятия закона о некоммерческих организациях, известного как «закон об иноагентах», МХГ отказалась от зарубежных грантов, зато в 2014 году получила президентский грант. Правозащитники до последнего пытались оставаться в рамках закона, приспосабливаясь к его изменениям. Тем не менее, хватило одного заседания Мосгорсуда 25 января 2023 года, чтобы ликвидировать Московскую Хельсинкскую группу.
— Возобновление Хельсинкской группы, мне кажется, было не совсем корректным, — говорит Иван Ковалёв. — Это была уже другая группа. И формально, если говорить о возобновлении, то этим заниматься должны были члены той, первой МХГ. Они должны были решать, возобновлять ее или нет, и если возобновлять, то каким образом. Во всяком случае, в обсуждении должны были участвовать все члены группы, которые тогда были живы. Ну да ладно, как было — так и было.
Так и было. Участники МХГ-76 знали, что идут «на посадку», и были к этому готовы с первого дня. Участники МХГ-89 надеялись на то, что вместе с новой демократической властью будут строить свободную Россию. Ожидания первых оправдались. Ожидания вторых — нет.