Вечером во вторник «Медиазона» сообщила о том, что в Комсомольске-на-Амуре покончил с собой Андрей Акузин, художник, арестованный за комментарий. «Новая газета Европа» попыталась разобраться в ситуации. Он действительно умер, и посмертно внесен в «список террористов и экстремистов», но пока неизвестно, что с ним произошло.
«С движухами рядом не стоял»
Татьяна Фролова — театральный режиссер из Комсомольска-на-Амуре, много лет работает во Франции. Она рассказала «Медиазоне», что Андрей Акузин, друг из ее родного города, повесился в СИЗО, и что ранее он был арестован из-за комментария в сети.
За день до смерти Акузину исполнилось 53 года. Как художник он был известен в своем городе на рубеже 1990-х и 2000-х, тогда же работал в городском театре. В последние годы жизни открыл «салон печати и дизайна» «Хаку». Страницы «Хаку» в Telegram и Instagram удалены, осталась в Facebook — это салон, где печатают визитки, плакаты, кружки с рисунками и т. п.
Корреспондент «Новой газеты Европа» дозвонился в салон «Хаку»: „
он продолжает работать, от каких-либо комментариев об Акузине и случившемся с ним там отказались. Мы также связались через «ВКонтакте» с сыном Андрея Акузина. На момент публикации текста он на сообщения не ответил.
В открытом доступе в интернете об Андрее Акузине мало информации, доступна его страница в Instagram: ряд медиа ошибочно взяли оттуда фотографию жителя Комсомольска-на-Амуре с гитарой и тиражируют ее как фото Акузина.
Политические высказывания на странице Андрея Акузина есть, но их совсем немного. Летом 2022 года он написал «нет войне», в 2023 году сфотографировал граффити «Путин Х**ло», в ноябре 2025 года опубликовал с подписью «Путинщина» фотографию разрушенного дома в центре Комсомольска-на-Амуре.
«Новая газета Европа» нашла двух художников, живущих в Сибири и на Дальнем Востоке, которые были знакомы с Акузиным. Обстоятельства его смерти им неизвестны.
— Всегда улыбчивый, дружественно настроенный. Он был не политик вообще, в акциях никогда не участвовал, ни с какими движухами даже рядом не стоял. Он скорее был по теме буддизма и растафарианства, причем без каких-нибудь внешних субкультурных атрибутов, — рассказывает один из знакомых художника.
В базе «Контур.Фокус» указано, что Андрей Акузин состоял в Буддийском центре Алмазного Пути школы Карма Кагью в Комсомольска-на-Амуре, и что центр ликвидирован по решению суда в ноябре 2025 года. Эта школа буддизма в России не запрещена, но периодически сталкивается с давлением властей. „
«Медиазона» обнаружила в одном из ботов в Telegram, который анализирует публичные комментарии пользователей, что Акузин интересовался «протестом» и запрещенным в России движением «Артподготовка».
Арест без комментариев
— Он жил один, был разочарован и в депрессии. Как-то в январе 2026 сбросил мне видео, где играет на губной гармошке, — он потрясающе владел этим карманным инструментом. И второе — как они с другом делают маленький концерт для никого, дома у друга. Друг играл на гитаре, а Андрей на гармошке — и это был реальный джаз. Андрей жил верой, что дизайн и его детище, салон печати, смогут спасти его от реальности и дать кислород для выживания… В Комсомольске, чтобы выжить, нужно или любить тайгу, или заниматься творчеством: он ушел в первое, я жила вторым, — рассказала подруга Акузина Татьяна Фролова «Новой газете Европа».
Фролова говорит, что Андрей писал ей сообщения в Telegram, а затем стирал их. Последний раз они переписывались 1 апреля. Об аресте и о том, что Акузина нашли повешенным, по словам Фроловой, ей написали с неизвестного номера.
Ситуация с Акузиным пока освещалась только по информации, озвученной Фроловой. В российских медиа об Акузине никаких публикаций нет вообще. При этом российские СМИ нередко освещают аресты за комментарии в интернете, а самоубийство арестанта в СИЗО — довольно серьезное ЧП для правоохранительной системы.
3 апреля пресс-служба прокуратуры Хабаровского края сообщила об утверждении обвинительного заключения за «оправдание терроризма» в телеграм-чате. Но там речь идет о неком неработающем 40-летнем жителе Комсомольска-на-Амуре. Информацию об аресте Акузина «Медиазона» не нашла на сайте судов Комсомольска-на-Амуре.
— Во многих регионах, в отличие от Москвы, суды часто не публикуют данные об арестах в картотеке на сайтах, — отметил в разговоре с «Новой газетой Европа» редактор «Медиазоны» Егор Сковорода.
Информацию о смерти Андрея Акузина «Новая газета Европа» нашла в базе «Контур.Фокус»: ИП «Акузин Андрей Викторович» из Комсомольска-на-Амуре прекратил свою деятельность 8 апреля в связи со смертью. Позже имя Андрея Акузина появилось в «Перечне террористов и экстремистов» Росфинмониторинга. Его добавили туда 10 апреля, то есть уже после смерти.
В пресс-службе УФСИН по Хабаровскому краю от комментариев строго отказались, даже не предложив отправить письменный запрос.
«Новая газета Европа» вернется к этой истории.

В украинской армии незаметно для внешнего взгляда происходит смена поколений: все больше офицерских позиций занимают относительно молодые люди, которые пришли в армию простыми солдатами после 2014 года, часто — получив до этого высшее образование на «гражданке» и выбрав военную службу в качестве второй карьеры. Чтобы присмотреться к этим людям внимательнее и узнать, чем они живут и как думают о войне и своей роли в ней, спецкор «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился на боевые позиции украинской армии под Краматорском — и встретился и обстоятельно поговорил с майором Федором Никитиным, командиром батальона 56-й отдельной мотопехотной Мариупольской бригады с позывным «Дельфин».
«Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать»
В мою последнюю поездку в Краматорск мне пообещали встречу с комбатом бригады, воюющей на фронте, — однако я ожидал, что она случится в городе. Оказалось иначе. Мы с пресс-офицером сели в обычное такси, выехали на окраину обычного поселка, высадились под фонарем на конечной какого-то автобуса — после чего я услышал, что придется включить в телефоне режим «в полете» и пройтись.
И мы пошли — благо в тот день случились небольшие заморозки, и обильная густая грязь в поле покрылась твердой коркой. Брели мы около часа, пока не достигли полосы посадок: деревья вокруг были забросаны противодроновыми сетками, ограничивающими своеобразные туннели. Потом откуда-то сбоку появился внимательный солдат, выслушал, кто мы, откуда и к кому, — и открыл под нашими ногами неприметный люк вниз.
Увидеть целый подземный городок с обшитыми деревом полами, стенами и потолками я был не готов. В этом большом грязном поле в степи трудно держать армейскую чистоту: полы у входа покрывала тонкая жирная грязь, но стены кое-где сияли белизной — как мне пояснили, недавно восстанавливали один переход после того как поблизости приземлилась КАБ (корректируемая авиационная бомба).
В этом городке выстроена целая инфраструктура: спальни, комнаты связи, коридоры, где-то слева пахло настоящей столовой. На одном из поворотов мы нарвались на плакат с большим количеством черепов и надписью: «…А Я СУКА КАЗАВ…» («А я, сука, говорил…»).
За годы войны возникла новая плеяда командиров ВСУ. В последней поездке к фронту я встречал только таких: семеро офицеров, все в возрасте 35–38 лет, все с гражданским высшим образованием, все начинали простыми солдатами в 2014–15 годах. Их звания — от старшего лейтенанта до подполковника: разница обусловлена временем, когда человек пошел на офицерские курсы, и длительностью перерывов на мирную жизнь.
Бывшие добровольцы с гражданским образованием, не нюхавшие классического военного училища, — новая офицерская элита ВСУ:
война сама понемногу отсеивает тех, кто не справляется с современными реалиями боевых действий, людей с опытом советской армии в среднем звене уже практически не осталось. И эти умные, опытные, успевшие повоевать простыми солдатами в окопах с автоматом мужчины относятся ко всем разговорам о перемириях или гипотетическом прекращении войны философски. В основном они мыслят категориями службы в боевых частях до пенсии — долгая война фактически превратилась для них в профессию.
Один из таких людей — Саша: прошел срочную службу в 2009 году, в 2014-м пошел воевать, демобилизовался, пару лет поработал на стройке в Польше, получив, по его словам, бесценный организаторский опыт, потом вернулся в ВСУ, а теперь служит на позиции заместителя командира батальона, который держит в полосе своей бригады участок обороны на окраине Константиновки. Саша объясняет мне нюансы снабжения в эпоху новых военных технологий: доставлять бойцам в обороне припасы куда сложнее, чем россиянам обеспечивать своих атакующих. Позиция жива, пока себя не проявила: пока боец не начал стрелять, не вышел за едой, водой или боеприпасами, пока не натоптал вокруг себя дорожку в снегу или в грязи, пока над ним не завис грузовой дрон. А на любую обнаруженную позицию тут же летят дроны, снаряды и авиационные бомбы.
«Один НРК [наземный роботизированный комплекс] завозит на одну позицию 70–80 килограммов груза, это мизер, просто чтобы люди могли на плаву держаться, — объясняет Саша. — А по воздуху квадроптерами, гексоптерами не навозишься. Во-первых, дешевле и экономически выгоднее использовать те же Heavy Shot (одни из самых популярных украинских дронов-бомбардировщиков. — Прим. ред.), чтобы нанести удар по противнику или сделать разведывательный вылет, чем для обеспечения потребности своей позиции. Во-вторых, всего не перевезешь, особенно топливо не скинешь с воздуха так, чтоб оно не разбилось, как бы ты его ни паковал».
По словам Саши, россияне о таких вещах просто не думают: атакуют малыми пехотными группами, часто бойцы выдвигаются на позиции с минимум всего — автомат, пара рожков, пара гранат, минимум еды и воды. «Всем им втирают, что зайдешь на позицию, а там все есть, — объясняет мне офицер. — Потом им сбрасывают там [дронами] что-то минимально. Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать. А им параллельно! Они их толкают, толкают, толкают туда, где наши старые позиции, где стояли наши люди, — там всегда можно что-то найти поесть. У них там в наступлении печально с едой, очень печально».
Впрочем, Саша — не главный мой собеседник. В конце концов мы приходим в подземное помещение: видимо, зал для совещаний, хотя точное назначение подземных пространств мне никто не комментирует. Напоследок позволяют сфотографировать в коридоре, рассказывают, что над нами — шесть метров земли, и сообщают, что на разговор с хозяином у нас не больше 20 минут. Майор Федор Никитин с позывным «Дельфин» оказывается улыбчивым спокойным мужчиной с очень быстрой речью; мы говорим вдвое дольше. Это большая неосторожность с моей стороны — пресс-офицер страховался от возвращения в полной темноте.
«По общей логике противника вижу, что повоюем»
— Расскажите, где мы сейчас находимся.
— Четыре с половиной месяца строили этот командный пункт, но еще не закончили: нужно соединить пару соседних [комплексов]. Строили сами, лопатами и еще маленькими тракторами Caterpillar — эту локацию, пока была такая возможность, как раз с помощью тракторов рыли.
— Что напротив нас?
— Марково, Новомарково, Часов Яр, дорога Славянск — Бахмут… Если брать не логистические пути, а расстояние напрямик, до врага будет меньше девяти километров.
— Получается, если учесть, сколько от окраины города мы к вам шли, противник уже может накрывать Краматорск реактивными системами залпового огня?
— Да, вчера был залп кассетных ракет на Васильевку(один из пригородных поселков Краматорска). FPV-дроны в Краматорске уже обыденность, КАБы, такое ощущение, вообще очередями пускают. Очень мощно работают — ты просто не успеваешь мониторить все пуски во всех этих программах, просто смотришь — летит! Работают по-военному: слева направо, справа налево, один самолет выпускает два КАБа. Распределение целей в районе Краматорск — Дружковка очень грамотное, потому что взлетает два самолета, но делают такой интересный маневр, что выглядит [на радаре] эта пара, как один. Вчера, например, на протяжении одного часа было до 12 КАБов — это очень быстро и много. Бьют примерно в одну точку, пытаются выбить логистические маршруты, идет хаотично, но в кого-то всегда попадешь. Где нет нашей артиллерии, туда уже не бьют: понятно, имеют агентуру. Я такого формата огневого воздействия не видел с начала войны. Что будет дальше — думаю, только станут наращивать.
— Долго вы все это копали?
— С июля прошлого. Копали, переделывали, готовили. Уже можно говорить, где тогда был наш старый командный пункт — на Федоровке, потом мы переместились в другое место — тут еще было не достроено. Потом, когда уже можно было переместиться, то логистические пути оказались уже перекрыты FPV-дронами, «ждунами» (так называют новую разновидность FPV-дронов, которые доставляются дронами-матками к дорогам и ждут на обочинах целей. — Прим. ред.)…
Я прямо полюбил сейчас дождь, ветер, плохую погоду — она теперь хорошая [потому что дронам летать тяжелее]!
— Давно вы в Краматорске?
— Давненько. Я говорил с отцом, он у меня военный, всегда в силах специального назначения служил. И у меня поначалу были диверсионно-штурмовые группы, разведка, штурмовые войска. А вот теперь вдруг пехота. И батя мне говорит: «Все, конечная!» И я думаю, что Донбасс для нас конечная.
До 2024 года я здесь проездом постоянно бывал. В начале полномасштабного вторжения мы тут разгружались: тогда можно было пользоваться железной дорогой, и мы из Краматорска двинулись защищать другие населенные пункты. А сейчас вот, возможно, придется повоевать. Хоть и не хочется — все же на нашем направлении мы их к городу не пускаем, держим на Часов Яре и по населенным пунктам вдоль дороги на Бахмут. Но по общей логике противника вижу, что повоюем.
«Чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: “Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!”»
— Вы откуда сами?
— Из Ривне, а родился еще в Советском Союзе, в Воронеже — сейчас пока еще это Россия. Практически не помню этого, до двух лет там жил. Родители у меня были военнослужащие, сейчас можно об этом уже говорить — мама служила в спецсвязи, отец тогда в ПВО, потом уже в нашем 8-м полку спецназа. С детства всё время слышал одну фразу папы: «Учись, а то попадешь в армию!» Я попал в армию и тут же понял, какое продолжение у фразы папы: «Там дураков и так хватает, нужны умные!»
Попал я в разведбат, он был очень интересный, он и сейчас есть, воюет, но тогда, помню, наш комбат говорил: «В армии я разведчик, а по жизни — разбойник!» Отец мне советовал тогда, чтоб был поспокойнее — «а то попадешь в тюрьму». Сам разведбат при этом размещался в бывшей зоне для малолеток. „
Чего же мне теперь бояться? В разведбате был, в зоне жил, зеками в батальоне «Шквал» командовал, теперь вот пехота.
— Расскажите про «Шквал».
— У меня был один из первых таких батальонов, отдельный штурмовой, мы подчинялись непосредственно пану Сырскому, входили созданную структуру стабилизационных войск (сеть штурмовых полков, которые использовали на находившихся под угрозой направлениях для стабилизации линии фронта. — Прим. ред.). Нас применяли — отдельными боевыми группами — одновременно и в Часов Яре, и в Торецке, и в харьковской кампании, и в Судже. Командный пункт был фактически передвижным, находился в транспортном средстве: «Старлинк», ноутбук, две радейки… Пока ты находишься в одном месте, мониторишь другую локацию подразделения. Сейчас полегче: стоишь на месте, в обороне, направление одно, задача одна.
— Как воюют бывшие заключенные?
— У меня был первый такой батальон — и это люди, которые вышли в первую очередь не за свободой (сейчас, возможно, таких больше), а именно воевать! У всех же есть семьи, родичи, а сейчас у нас, наверное, в 90% украинских семей есть или погибшие, или раненые, или кто-то, кто участвует в войне… Так что первые четыре месяца все были исключительно мотивированы — многие из них теперь двухсотые или пропали без вести: их просто максимально продолжительно использовали в боях.
Когда меня уже в пехоту перевели, я следил за своими, как они там. Мотивация у них была шикарная, работу они делали шикарно. И подготовка была соответствующая: их готовили инструкторы полка «Азов» вместе с бойцами [элитного штурмового батальона] «Волков Да Винчи» и Третьей штурмовой бригады.
Морально-психологически их хорошо встретили и хорошо держали. Этот мой бывший батальон существует и сейчас: их зачетный год закончился, они перестали быть специализированным батальоном, просто вошли в штурмовые войска с сохранением своего имени — «Шквал».
— А контракты у них какие были? С точки зрения денег и остального — такие же, как у всех?
— Контракты у них особенные — на год, а потом с них все снимается, выходят по УДО. То есть вот мой, например, когда заканчивается, то тут же автоматически продолжается, если военное положение действует. А в их контракте записано, что решение о продлении принимают они: у тебя контракт закончился, теперь ты вольный военнообязанный, можешь принять решение о продлении. А денежное обеспечение — как у всех, я сам поначалу этого требовал, хотя потом в некоторых моментах немного жалел, что они получились такими равноправными военнослужащими.
Наводить порядок в батальоне оказалось сложно — чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: «Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!»
Я повторяю, они очень хорошо работали. Уже потом, на третьей роте я видел, что наша система наказаний начала сбоить, и среди бойцов стали появляться те, кто хвастался, что освободился через какие-то преференции, вышел на войну на свободу. С такими случаются и плен, и самовольное оставление части.
«Когда погиб брат, пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать»
— Сколько вам сейчас?
— 36. И воюю я с 2014 года. Сегодня буквально общался с коллегой, он на пороге важных перемен — думает менять жизнь сержанта на офицерскую, спрашивал моего совета. А что я ему могу посоветовать — я всю жизнь, можно сказать, в армии, нашел с кем советоваться!
— А вы помните, каким гражданским были, до призыва?
— Конечно! Я работал инкассатором в Национальном банке и диджеем. Совсем другая, прекрасная жизнь — и было мне 24 года тогда…
А потом у меня произошли очень короткие периоды гражданской жизни. В 2015 году после ранения поучаствовал в выборах и недолго побыл депутатом местного совета. Но потом мой командир 130-го разведбата позвонил мне и сказал: «Чего ты там херней занимаешься? Что с ногой? Возвращайся! Ты мне нужен», — и я вернулся. Разведка — это не род войск, это состояние жизни. Еще во время срочной службы, когда никакой войны не было, я услышал фразу: «В разведку попасть легко, выйти невозможно, а иногда ты и сам не захочешь выходить».
— Вы сами когда стали офицером?
— Еще во времена АТО, в 2019 году. Высшее образование, срочная служба, прошел офицерские курсы в городе-герое Одессе. Потом немного притормозил службу — я с 2014-го на войне, у меня трое детей уже было: младшему десять, он родился, я уже воевал. Увидел его и покрестил через год. Серьезно задумался тогда о жизни.
В 2019-м я сменил разведывательный батальон на чуть более спокойное место, а в 2021-м, в конце года, и вовсе уволился. Решил, что пора с армией заканчивать, война тогда, в принципе, стояла на паузе, после коронавируса все были как-то так настроены…
А в 2022 году всё случилось вот так (щелкает пальцем): все в расположение! Я даже не почувствовал тот промежуток гражданской жизни, меньше полугода получилось. Попал сразу в 68-ю бригаду и сменил там две позиции — из управления опустился до командира роты. Была личная причина: погиб на войне родной брат. Я пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать, несмотря на ограниченную годность. Пришлось переподписывать контракт, снова проходить медкомиссию — я впервые столкнулся с тем, что на наших военно-врачебных комиссиях нужно доказывать, что ты достаточно здоров для войны.
Начало 2022-го оказалось сложным временем, но и интересным. Ты военный, который постоянно, с небольшим перерывом только, был в армии, а вокруг много гражданских, которые пришли воевать, — и ты все время их расставляешь: «Ты туда, ты сюда!» Быстро формировался такой кулак противодействия армии вторжения. Этот кулак из гражданских и военных нельзя никак терять!
Мотивация у меня всё время была такой же, как и в 2014-м, с очень небольшой поправкой на усталость. Просто когда погиб мой брат, я поехал, его похоронил, вернулся в часть — и мне всё время стало казаться, что вот сейчас он позвонит и скажет, что приедет ко мне, или я поеду к нему… Это чувство, этот страх сформировали мое желание вернуться в войска и снова работать [непосредственно по врагу] — и там, в войсках, пошло всё как-то веселее.
— Расскажите про брата.
— Он у меня вообще-то до того не воевал, пошел на войну в 2022 году: приехал из Чехии, из Карловых Вар, и попал по мобилизации в армию раньше меня — тогда гражданское население мобилизовывали быстрее военных в запасе. Помню, он два дня в учебном центре был уже, и к ним прилетела ракета. Их рассредоточили, потом отправили в части, и он попал под Чернобаевку. А дальше у нас странная традиция есть в армии: если ты даешь результат, то тебя не оставляют на месте, а перебрасывают на новое, спасать ситуацию. Он попал со своим батальоном в состав 115-й бригады под Северодонецк, там получил ранение, лежал в Бахмуте — я к нему прилетел туда из Угледара, по той самой дороге, которую мы постепенно сейчас теряем.
Я приехал к нему, подумал, прикинул и нашел путь, как его перевести к себе, — я тогда еще в управлении бригады был. Там он был в пехоте, а тут я его перемещал на сержантскую должность. В тот день он выполнял задание о доведении информации, вез секретные напечатанные карты командирам подразделений в селах под Угледаром, должен был вернуться ко мне — и не вернулся. Было такое богом забытое село Богоявленка, его стирали с лица земли. Брат попал под бомбовый удар. Это был первый раз, когда мы столкнулись с массированным применением русскими КАБов — тогда толком никто в практическом смысле не понимал, что это такое.
«Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон»
— Что сейчас угрожает Краматорску?
— Оборона. Местным жителям, которые решили остаться, нужно максимально вовлекаться в оборону Краматорска, искать в ней свое место. Не дай бог, если бы у меня на Ривненщине что-то подобное началось, скажу откровенно, я бы развернулся, бросил всё и поехал домой, не глядя на последствия. Думаю, что вопрос [с захватчиками] мы бы решили очень быстро. Не дай Бог, конечно.
Так что, если ты тут [в Краматорске] живешь и собираешься защищать свой дом, а это святое, то самое время прийти к нам. Я тут не очень понимаю отдельных таксистов из Славянска и им подобных особей мужского пола. Недопонимаю, почему вот эта особа мужского пола боится, а вот этот человек иногда даже пенсионного возраста работает в боевых условиях — и они оба из одного города, из Мариуполя. У меня есть мой заместитель, ему 56 лет, но он может взять меня и еще начальника штаба прихватить на ручки!
Может, я так рассуждаю, потому что я не местный и не совсем понимаю местной специфики: война кормит, при армии есть заработок, и много мужчин приезжает работать возле войны не местных, а на улице не различишь. Но я, бывает, гляжу на человека на улице и думаю: «Вот готовый гранатометчик!»
— А много у вас мариупольских бойцов?
— В батальоне? Процентов под 70. Есть еще Николаев и Запорожье — остальных уже меньше.
— Готов Краматорск к обороне, как считаете?
— Сами подходы к городу — да. Погода сейчас такая: с одной стороны, способствует тому, чтоб у них логистические пути загрузли. Грязь здесь особенная, вязкая! С другой — наши оборонительные сооружения слегка деформируются, но тут можно принять к сведению, что и противник видит деформированные, вписанные в рельеф препятствия и не очень их замечает. То есть наши заблаговременно подготовленные оборонительные структуры где-то деформированы, где-то подтоплены, где-то «замаскированы» их бомбовыми ударами — и это хорошо, они думают, что там никого нет.
Сам Краматорск не смотрел, если честно — редко там сейчас бываю. И вообще странно мне там — я могу выйти с позиций, вскочить где-то в машину и не «выйти из самолета» [не перевести телефон в рабочий режим]. И еще сирены непривычно слышать. Я раньше воевал и на других направлениях — Угледар, направление от Изюма до Лимана, Купянск — там сирен не было. Первый отпуск у меня был в 2024-м, и я тогда впервые узнал, что есть такие прифронтовые города, где даже светофоры работают!
— Получается, Краматорск очень цивилизованный город…
— Очень! Как для прифронтового города — так совсем. Я с 2022 года в приятном удивлении — тогда вдруг понял, что на этом участке, от Славянска до Константиновки, я не гробил свою машину. На логистических маршрутах был хороший асфальт. Плюс приезжаешь сюда на какие-то совещания, посмотришь вокруг — фонтан есть!
— До вас докатываются обсуждения ситуации на переговорах? Вы верите, что Краматорск могут сдать?
— А для чего? Не вижу логики совсем. Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон. Если просто сдать, ничего не изменится, так что ничего подобного не будет. Тут это прекрасно все понимают.
Краматорск — это такой край географии Донецка, будем говорить откровенно. Есть еще населенные пункты, которые стоят, держатся, но с развитой работающей гражданской инфраструктурой осталось два последних города — Краматорск и Славянск, Дружковку я бы уже не учитывал. Я там не был с августа прошлого года, но смотрю наши общие группы, и там со смесью юмора и горя все время новости идут: вот выехал крафтовый ресторан из Дружковки, еще что-то поехало, не удержалось…
Так что Краматорск — это главное сейчас. Это место, где можно вспомнить, что такое быть гражданским. Ко мне сейчас пополнение приходит такое: «Мы же гражданские, не для войны». А кончилось «не для войны»…
Жена звонила вчера, зашел разговор о том, что случилось же нам родиться в такой интересный период истории. Но я в целом все это называю одним словом: «Справляемся!»

Центральный районный суд Комсомольска-на-Амуре признал Цзин Цзюньпэна, Чжоу Чжаодана, Го Гуаньбэя и Фэна Ао виновными по административной статье об организации массового сбора граждан в общественном месте, из-за которого произошло нарушение общественного порядка. Внимание на это обратила «Медиазона».
Вероятно, они участвовали в акции протеста 12 апреля из-за невыплаты зарплат. Всем четверым гражданам Китая назначили административное наказание, какое именно — не уточняется.
До этого суд оштрафовал на 50 тысяч рублей еще одного гражданина Китая, участвовавшего в митинге против задержки зарплат в Комсомольске-на-Амуре.
В прошлое воскресенье сотни рабочих стройфирмы «Петро-Хэхуа» из Китая прошли колонной по Комсомольску-на-Амуре. Они попросили главу «Роснефти» Игоря Сечина и Владимира Путина о помощи из-за невыплаты зарплаты в стройгородке рядом с Комсомольским НПЗ. Часть рабочих после марша устроила сидячий протест в лесопарке.

Дональд Трамп хочет скорейшего завершения войны с Ираном и считает, что единственный способ добиться своего — усилить давление на Тегеран, сообщила газета The Wall Street Journal. Поэтому США, рассказал глава Пентагона Пит Хегсет, дополнили военную кампанию «Эпическая ярость» операцией «Экономическая ярость». Ключевой элемент — блокада портов, призванная лишить Тегеран экспорта углеводородов и импорта критически важных товаров. О том, чем грозит ситуация вокруг Ормузского пролива, который теперь блокируют и иранцы, и американцы, — в материале «Новой газеты Европа».
От ударов к блокаде
«Обращаюсь к Ирану: принимайте решения мудро, — заявил 16 апреля глава Пентагона Пит Хегсет. — Мир наблюдал за тем, как вооруженные силы США легко перешли от крупных боевых операций к морской блокаде. Мы можем очень быстро вернуться к первому варианту, но в еще более мощном виде». Участвовавший в том же брифинге председатель Объединенного комитета начальников штабов ВС США Дэн Кейн подтвердил, что Вашингтон способен «возобновить крупные боевые операции в буквальном смысле слова за секунду».
Американское военное руководство полагает, что цели боевой фазы операции в целом достигнуты: значительная часть иранской военной инфраструктуры выведена из строя, а вооруженные силы Исламской Республики понесли существенные потери. Трамп заявлял об уничтожении всех 158 кораблей иранских ВМС. В этих условиях Вашингтон планирует лишить Тегеран возможности экспорта углеводородов и импорта критически важных товаров, которые ввозятся в Иран по морю.
Для этого США развернули группировку, включающую как минимум 15 военных кораблей. Основу сил составляют атомный авианосец USS Abraham Lincoln, ракетные эсминцы (включая USS Spruance, USS Mitscher и USS McFaul), десантный вертолетоносец USS Tripoli, прибрежные боевые корабли. „
Все они находятся за пределами акватории Ормузского пролива. Основная причина — мины, которые, по утверждению иранской стороны, были установлены в фарватере пролива.
— Неизвестно, так ли это, какие это мины и сколько их. Но, так или иначе, американцы уже перебрасывают из Японии в регион флотилию тральщиков, чтобы бороться с этим минированием, — заявил «Новой-Европа» военный эксперт, бывший сотрудник спецслужб и полиции Израиля Сергей Мигдаль.
Американское командование сосредоточило корабли в Оманском заливе и в Аравийском море. Стратегия такова: американские военные ждут, пока суда выйдут из иранских портов, и перехватывают их на выходе из пролива, заставляя развернуться. «Там один вход и один выход [из пролива. — Прим. ред.]. Мы полностью контролируем ситуацию», — цитировала газета The Washington Post источник в Центральном командовании вооруженных сил США (CENTCOM).
Сначала американские моряки пытаются заставить суда сменить курс с помощью радиопредупреждений. На борт также могут высадиться досмотровые группы. Как сообщили в CENTCOM 16 апреля, ВМС США с начала операции перехватили уже десять судов. Морская торговля Ирана, по утверждению американских военных, была остановлена. Впрочем, агентство Bloomberg утверждало, что по меньшей мере два судна, находящиеся под санкциями США и связанные с Ираном, прошли через Ормузский пролив — вероятно, с выключенными транспондерами (устройствами, передающими координаты) — и вошли в Персидский залив.
В Вашингтоне подчеркивают, что блокада не распространяется на транзитные суда, следующие через Ормузский пролив в порты третьих стран. Одно условие: эти суда не должны были оплачивать Тегерану какие-либо транзитные сборы. Как сообщила 14 апреля The Wall Street Journal, за сутки до публикации материала через Ормузский пролив прошли более 20 коммерческих судов: сухогрузы, контейнеровозы и танкеры, следующие как в Персидский залив, так и из него. Некоторые суда шли с отключенными транспондерами, чтобы снизить риск атак со стороны Ирана.
Широкий выбор средств
Сейчас «действуют две блокады: построенная на угрозах блокада Ираном Ормузского пролива и обеспечиваемая военной силой блокада иранских портов, объявленная США», резюмировал в разговоре с «Новой-Европа» Сергей Мигдаль.
Тегеран ввел блокаду Ормузского пролива первым — вскоре после начала ударов США и Израиля по иранской территории. Он контролирует проход через пролив, избирательно пропуская суда. Власти Исламской Республики поясняли, что не мешают кораблям, принадлежащим дружественным странам, таким как Китай, Россия, Индия, Ирак и Пакистан. «При этом нет никаких причин позволять нашему врагу проходить через пролив», — отмечал глава МИД Аббас Аракчи.
Угрозы Ирана нельзя игнорировать, предупреждает Мигдаль:
— За время войны режим аятолл успешно нанес удары по нескольким кораблям, серьезно повредив как минимум два из них.
По словам израильского журналиста Виталия Новосёлова, у Ирана есть набор средств для поражения гражданских судов в проливе. Во-первых, это береговая артиллерия:
— Пролив узкий, можно просто обстреливать суда из орудий. Но эти батареи можно подавить ударами с воздуха, — отметил эксперт.
Во-вторых, есть баллистические противокорабельные ракеты. Против военных маневренных кораблей они, по словам Виталия Новосёлова, малоэффективны, а вот для больших и медленных танкеров опасны.
В-третьих, отметил эксперт, Иран может запускать беспилотники «вообще из глубины территории», и без контроля значительной части Ирана защититься от них и баллистических ракет и дронов практически невозможно.
Наконец, у Тегерана есть морские дроны и минированные катера на дистанционном управлении. Чтобы нейтрализовать их, тоже пришлось бы контролировать всё побережье.
При этом, подчеркнул Виталий Новосёлов, „
«Ирану достаточно раз в неделю пускать в ход хотя бы что-то одно из перечисленных средств, и этого хватит, чтобы владельцы гражданских судов не рисковали и не пытались пройти через пролив».
В ожидании второго
Сергей Мигдаль уверен, что любая попытка удара иранцев по кораблям будет означать мгновенное прекращение действующего сейчас перемирия.
— Председатель парламента Мохаммад-Багер Галибаф и глава МИД Аббас Аракчи, которые ведут с США переговоры, этого, конечно же, не хотят. А вот американские власти, вероятно, будут не против возобновления военных действий, — предположил эксперт.
Согласованный ранее срок действия режима прекращения огня между Соединенными Штатами и Ираном заканчивается во вторник, 21 апреля. По данным источников агентства Bloomberg, стороны думают над его продлением.
Первый раунд переговоров США и Ирана состоялся в Пакистане 11 апреля. Американскую делегацию возглавлял вице-президент Джей Ди Вэнс, иранскую — Мохаммад-Багер Галибаф. Вашингтон требовал полностью прекратить обогащение урана на 20 лет, вывезти обогащенный до 60% уран за пределы страны, допустить инспекторов МАГАТЭ на иранские объекты, отказаться от поддержки прокси-группировок в регионе и немедленно разблокировать Ормузский пролив.
Тегеран, по данным СМИ, выдвинул встречные условия: введение платного транзита в Ормузском проливе, немедленная отмена американских санкций, принуждение Израиля к прекращению боевых действий против группировки «Хезболла» в Ливане. При этом, как рассказала газета The New York Times, Иран на переговорах был согласен приостановить обогащение урана, но не на 20 лет, а максимум на пять.
В первом раунде никаких договоренностей достигнуто не было. Трамп заявил, что у Вашингтона не получилось договориться с Тегераном по ядерной программе, после чего и распорядился начать морскую блокаду.
Стороны не исключают второго раунда переговоров, но его даты пока не определены. Возможно, сблизить позиции удастся: Тегеран согласен на временную приостановку процесса обогащения урана, что уже можно считать позитивным сигналом.
16 апреля Трамп предположил, что США и Иран могут достичь сделки уже на этих выходных. Более того, он сказал журналистам: «Если подписание сделки будет проходить в Исламабаде, я вполне мог бы поехать туда».
Пролив, еще пролив
Пока же нельзя исключать ни деэскалацию посредством дипломатии, ни новую фазу военного конфликта. Более того, может появиться новая горячая точка: йеменское движение «Ансар Аллах» (хуситы) в качестве помощи дружественному иранскому режиму вполне способно перекрыть альтернативный канал поставок нефти в Красном море. О возможности такого сценария накануне рассуждал телеканал CNN, отметив: «Такой шаг станет сокрушительным ударом по мировой экономике и, безусловно, усилит политическое давление на Трампа, так как война может выйти из-под контроля».
— Сценарий блокады хуситами Баб-эль-Мандебского пролива [соединяет Красное море и Аденский залив Аравийского моря. — Прим. ред.] постоянно находится на столе и может быть задействован иранцами при обострении обстановки, например, в случае провала переговоров и возобновления войны, — отмечает в разговоре с «Новой-Европа» военный эксперт Давид Гендельман.
По словам другого военного обозревателя, Давида Шарпа, хуситы действительно представляют опасность и могут наносить удары по кораблям в этом проливе: у них есть и баллистические, и крылатые противокорабельные ракеты, и беспилотники различных типов. Однако это, продолжает эксперт, «несет для режима хуситов экзистенциальную угрозу: Саудовская Аравия может тогда взяться за них всерьез, вплоть до наземной операции, также удары могут нанести США, Израиль и другие заинтересованные страны». Виталий Новосёлов соглашается, что для хуситов блокирование пролива было бы равнозначно самоубийству: «Хуситы — это не Иран. И если США возьмутся за них, то вполне могут справиться».
Что же касается Ормуза, то США, как и обещал Пит Хегсет, действительно могут использовать военную силу и там.
— При помощи авиации и десанта американцы могут уничтожить на побережье все объекты противника, о которых им стало известно. В это время над морем и сушей постоянно должны присутствовать самолеты и вертолеты ВВС и ВМС США. После бомбардировки и нейтрализации гарнизонов может произойти захват островов в Ормузском заливе или острова Харк [в Персидском заливе. — Прим. ред.], где расположено 90% инфраструктуры, благодаря которой Иран экспортирует нефть, — описал возможный сценарий Давид Шарп. При этом собеседник «Новой-Европа» оговорился: — Все эти меры могут оказаться недостаточными для того, чтобы судовладельцы и страховые компании начали давать разрешение на проход своих кораблей в опасном регионе.
Между тем Виталий Новосёлов считает, что имеющимися сегодня у США в регионе средствами гарантировать деблокаду Ормуза невозможно.
— Чтобы это сделать, надо добиться смены режима в Иране. Экономическая блокада иранских портов, вероятно, введена либо с этой целью, либо чтобы вынудить Иран пойти на соглашение по формуле «обе стороны снимают блокаду», — пояснил эксперт.
Разорванные цепочки
Логика Белого дома проста: создание валютного дефицита должно вынудить иранское руководство принять условия США. Как утверждает оппозиционный иранский портал Iran International, Центробанк Исламской Республики уже предупредил президента Масуда Пезешкиана в конфиденциальном докладе, что продолжение войны станет катастрофичным для экономики страны. „
По оценкам ведомства, инфляция в ближайшие месяцы может достичь 180%, число безработных вырастет на 2 млн человек, а на восстановление разрушенных производственных мощностей потребуется не менее 12 лет.
Всё более существенными будут и последствия для мировой экономики. По данным Международного энергетического агентства (МЭА), из-за кризиса в Ормузе глобальные поставки нефти уже сократились примерно на 13 млн баррелей в сутки. Блокада иранского экспорта выводит из оборота еще 1,5 млн баррелей в сутки. Тем временем эксперты МВФ предупреждают о риске энергетического кризиса «беспрецедентных масштабов». В долгосрочной перспективе, если конфликт затянется, фонд прогнозирует рост цен на нефть и газ на 100% и 200%, соответственно.
Из-за подорожания топлива и невозможности летать прежними маршрутами между Азией и Европой авиакомпании начали повышать цены на билеты и сокращать количество рейсов. Те, кто этого еще не сделал, к такому сценарию готовятся. Как заявил гендиректор Lufthansa Карстен Шпор, это может стать неизбежным, поскольку в ряде аэропортов (в первую очередь азиатских) запасы керосина уже достигли критического уровня.
Речь не только об энергоносителях. К примеру, остановилось производство гелия в Катаре, где добывают около 30% от общего мирового объема. И проблема тут не с детскими воздушными шариками: этот газ критически важен для производства полупроводников, он используется для охлаждения сверхпроводящих магнитов в аппаратах МРТ, в космической отрасли и много где еще.
Кроме того, затяжной конфликт может привести к дефициту производства промышленно очищенного азота и алюминия. А это, как отмечал телеканал CBS News, отразится на стоимости упаковки потребительских товаров. Кроме того, алюминий широко используется в автомобильной и электронной промышленности.
Также через Ормузский пролив проходит около трети мирового морского экспорта удобрений — порядка 16 млн тонн в год. Как отмечалось в докладе Конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД), «это вызывает тревогу за доступность удобрений для беднейших стран, которые уже сталкиваются с нестабильностью поставок и ростом цен». В исследовании отмечалось, что высокая задолженность и рост стоимости кредитов мешают развивающимся странам выдерживать новые ценовые шоки.
Последствия ощущают на себе и развитые страны, в том числе самые неожиданные. Так, The Guardian сообщила, что в Великобритании на фоне роста цен на удобрения и энергию (стоимость газа для обогрева теплиц выросла на 90%) образовался дефицит корнишонов, и сети быстрого питания даже убирают из меню популярные сэндвичи, в которых в качестве одного из ингредиентов присутствуют эти огурчики.
The Times, со ссылкой на засекреченный анализ правительства Великобритании, сообщила, что страна может столкнуться с дефицитом куриного мяса и свинины. Причина — нехватка углекислого газа, критически важного для пищевой промышленности (для убоя птицы и свиней, а также для упаковки продуктов). Его поставки тоже нарушены из-за конфликта в Ормузском проливе.
Более того, пострадают пивоваренные заводы, поскольку без использования углекислого газа невозможно варить пиво. Предполагаемый дефицит, отметила The Times, выглядит особенно тревожно на фоне грядущего Чемпионата мира по футболу в США, Мексике и Канаде.

Росавиация обратилась к Минтрансу с предложением запретить использование пауэрбанков на борту самолета. Об этом пишут «Известия».
Поводом для предложения стал инцидент с самолетом «Уральских авиалиний», летевшим из Екатеринбурга в Стамбул в феврале этого года. Тогда у одного из пассажиров на борту загорелся пауэрбанк. Бортпроводники своевременно потушили возгорание. Аварийно сажать самолет не стали. Пассажир получил ожог пальца, также были повреждены подушка кресла и привязной ремень.
В Росавиации считают, что решение экипажа о продолжении полета было обоснованным. При этом там отметили, что случаи с возгоранием пауэрбанков в самолетах участились. В связи с этим в Росавиации призвали власти рассмотреть возможность ввода ограничения или полного запрета на использование пауэрбанков на борту.
С 1 января Международная ассоциация авиатранспорта разрешила провоз пауэрбанков и техники с литий-ионными аккумуляторами только в ручной клади. Пользоваться аккумуляторами запрещено во время руления, взлета и посадки.
В руководствах авиакомпаний «Аэрофлот», «Уральские авиалинии», S7 и Azur Air сообщили, что уже соблюдают правила и рекомендации по провозу пауэрбанков в самолетах. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться

В украинской армии незаметно для внешнего взгляда происходит смена поколений: все больше офицерских позиций занимают относительно молодые люди, которые пришли в армию простыми солдатами после 2014 года, часто — получив до этого высшее образование на «гражданке» и выбрав военную службу в качестве второй карьеры. Чтобы присмотреться к этим людям внимательнее и узнать, чем они живут и как думают о войне и своей роли в ней, спецкор «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев отправился на боевые позиции украинской армии под Краматорском — и встретился и обстоятельно поговорил с майором, командиром батальона 56-й отдельной мотопехотной Мариупольской бригады с позывным «Дельфин».
«Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать»
В мою последнюю поездку в Краматорск мне пообещали встречу с комбатом бригады, воюющей на фронте, — однако я ожидал, что она случится в городе. Оказалось иначе. Мы с пресс-офицером сели в обычное такси, выехали на окраину обычного поселка, высадились под фонарем на конечной какого-то автобуса — после чего я услышал, что придется включить в телефоне режим «в полете» и пройтись.
И мы пошли — благо в тот день случились небольшие заморозки, и обильная густая грязь в поле покрылась твердой коркой. Брели мы около часа, пока не достигли полосы посадок: деревья вокруг были забросаны противодроновыми сетками, ограничивающими своеобразные туннели. Потом откуда-то сбоку появился внимательный солдат, выслушал, кто мы, откуда и к кому, — и открыл под нашими ногами неприметный люк вниз.
Увидеть целый подземный городок с обшитыми деревом полами, стенами и потолками я был не готов. В этом большом грязном поле в степи трудно держать армейскую чистоту: полы у входа покрывала тонкая жирная грязь, но стены кое-где сияли белизной — как мне пояснили, недавно восстанавливали один переход после того как поблизости приземлилась КАБ (корректируемая авиационная бомба).
В этом городке выстроена целая инфраструктура: спальни, комнаты связи, коридоры, где-то слева пахло настоящей столовой. На одном из поворотов мы нарвались на плакат с большим количеством черепов и надписью: «…А Я СУКА КАЗАВ…» («А я, сука, говорил…»).
За годы войны возникла новая плеяда командиров ВСУ. В последней поездке к фронту я встречал только таких: семеро офицеров, все в возрасте 35–38 лет, все с гражданским высшим образованием, все начинали простыми солдатами в 2014–15 годах. Их звания — от старшего лейтенанта до подполковника: разница обусловлена временем, когда человек пошел на офицерские курсы, и длительностью перерывов на мирную жизнь.
Бывшие добровольцы с гражданским образованием, не нюхавшие классического военного училища, — новая офицерская элита ВСУ:
война сама понемногу отсеивает тех, кто не справляется с современными реалиями боевых действий, людей с опытом советской армии в среднем звене уже практически не осталось. И эти умные, опытные, успевшие повоевать простыми солдатами в окопах с автоматом мужчины относятся ко всем разговорам о перемириях или гипотетическом прекращении войны философски. В основном они мыслят категориями службы в боевых частях до пенсии — долгая война фактически превратилась для них в профессию.
Один из таких людей — Саша: прошел срочную службу в 2009 году, в 2014-м пошел воевать, демобилизовался, пару лет поработал на стройке в Польше, получив, по его словам, бесценный организаторский опыт, потом вернулся в ВСУ, а теперь служит на позиции заместителя командира батальона, который держит в полосе своей бригады участок обороны на окраине Константиновки. Саша объясняет мне нюансы снабжения в эпоху новых военных технологий: доставлять бойцам в обороне припасы куда сложнее, чем россиянам обеспечивать своих атакующих. Позиция жива, пока себя не проявила: пока боец не начал стрелять, не вышел за едой, водой или боеприпасами, пока не натоптал вокруг себя дорожку в снегу или в грязи, пока над ним не завис грузовой дрон. А на любую обнаруженную позицию тут же летят дроны, снаряды и авиационные бомбы.
«Один НРК [наземный роботизированный комплекс] завозит на одну позицию 70–80 килограммов груза, это мизер, просто чтобы люди могли на плаву держаться, — объясняет Саша. — А по воздуху квадроптерами, гексоптерами не навозишься. Во-первых, дешевле и экономически выгоднее использовать те же Heavy Shot (одни из самых популярных украинских дронов-бомбардировщиков. — Прим. ред.), чтобы нанести удар по противнику или сделать разведывательный вылет, чем для обеспечения потребности своей позиции. Во-вторых, всего не перевезешь, особенно топливо не скинешь с воздуха так, чтоб оно не разбилось, как бы ты его ни паковал».
По словам Саши, россияне о таких вещах просто не думают: атакуют малыми пехотными группами, часто бойцы выдвигаются на позиции с минимум всего — автомат, пара рожков, пара гранат, минимум еды и воды. «Всем им втирают, что зайдешь на позицию, а там все есть, — объясняет мне офицер. — Потом им сбрасывают там [дронами] что-то минимально. Мы в чем им проигрываем? Мы пытаемся о своих людях заботиться, обеспечивать. А им параллельно! Они их толкают, толкают, толкают туда, где наши старые позиции, где стояли наши люди, — там всегда можно что-то найти поесть. У них там в наступлении печально с едой, очень печально».
Впрочем, Саша — не главный мой собеседник. В конце концов мы приходим в подземное помещение: видимо, зал для совещаний, хотя точное назначение подземных пространств мне никто не комментирует. Напоследок позволяют сфотографировать в коридоре, рассказывают, что над нами — шесть метров земли, и сообщают, что на разговор с хозяином у нас не больше 20 минут. Майор с позывным «Дельфин» оказывается улыбчивым спокойным мужчиной с очень быстрой речью; мы говорим вдвое дольше. Это большая неосторожность с моей стороны — пресс-офицер страховался от возвращения в полной темноте.
«По общей логике противника вижу, что повоюем»
— Расскажите, где мы сейчас находимся.
— Четыре с половиной месяца строили этот командный пункт, но еще не закончили: нужно соединить пару соседних [комплексов]. Строили сами, лопатами и еще маленькими тракторами Caterpillar — эту локацию, пока была такая возможность, как раз с помощью тракторов рыли.
— Что напротив нас?
— Марково, Новомарково, Часов Яр, дорога Славянск — Бахмут… Если брать не логистические пути, а расстояние напрямик, до врага будет меньше девяти километров.
— Получается, если учесть, сколько от окраины города мы к вам шли, противник уже может накрывать Краматорск реактивными системами залпового огня?
— Да, вчера был залп кассетных ракет на Васильевку(один из пригородных поселков Краматорска). FPV-дроны в Краматорске уже обыденность, КАБы, такое ощущение, вообще очередями пускают. Очень мощно работают — ты просто не успеваешь мониторить все пуски во всех этих программах, просто смотришь — летит! Работают по-военному: слева направо, справа налево, один самолет выпускает два КАБа. Распределение целей в районе Краматорск — Дружковка очень грамотное, потому что взлетает два самолета, но делают такой интересный маневр, что выглядит [на радаре] эта пара, как один. Вчера, например, на протяжении одного часа было до 12 КАБов — это очень быстро и много. Бьют примерно в одну точку, пытаются выбить логистические маршруты, идет хаотично, но в кого-то всегда попадешь. Где нет нашей артиллерии, туда уже не бьют: понятно, имеют агентуру. Я такого формата огневого воздействия не видел с начала войны. Что будет дальше — думаю, только станут наращивать.
— Долго вы все это копали?
— С июля прошлого. Копали, переделывали, готовили. Уже можно говорить, где тогда был наш старый командный пункт — на Федоровке, потом мы переместились в другое место — тут еще было не достроено. Потом, когда уже можно было переместиться, то логистические пути оказались уже перекрыты FPV-дронами, «ждунами» (так называют новую разновидность FPV-дронов, которые доставляются дронами-матками к дорогам и ждут на обочинах целей. — Прим. ред.)…
Я прямо полюбил сейчас дождь, ветер, плохую погоду — она теперь хорошая [потому что дронам летать тяжелее]!
— Давно вы в Краматорске?
— Давненько. Я говорил с отцом, он у меня военный, всегда в силах специального назначения служил. И у меня поначалу были диверсионно-штурмовые группы, разведка, штурмовые войска. А вот теперь вдруг пехота. И батя мне говорит: «Все, конечная!» И я думаю, что Донбасс для нас конечная.
До 2024 года я здесь проездом постоянно бывал. В начале полномасштабного вторжения мы тут разгружались: тогда можно было пользоваться железной дорогой, и мы из Краматорска двинулись защищать другие населенные пункты. А сейчас вот, возможно, придется повоевать. Хоть и не хочется — все же на нашем направлении мы их к городу не пускаем, держим на Часов Яре и по населенным пунктам вдоль дороги на Бахмут. Но по общей логике противника вижу, что повоюем.
«Чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: “Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!”»
— Вы откуда сами?
— Из Ривне, а родился еще в Советском Союзе, в Воронеже — сейчас пока еще это Россия. Практически не помню этого, до двух лет там жил. Родители у меня были военнослужащие, сейчас можно об этом уже говорить — мама служила в спецсвязи, отец тогда в ПВО, потом уже в нашем 8-м полку спецназа. С детства всё время слышал одну фразу папы: «Учись, а то попадешь в армию!» Я попал в армию и тут же понял, какое продолжение у фразы папы: «Там дураков и так хватает, нужны умные!»
Попал я в разведбат, он был очень интересный, он и сейчас есть, воюет, но тогда, помню, наш комбат говорил: «В армии я разведчик, а по жизни — разбойник!» Отец мне советовал тогда, чтоб был поспокойнее — «а то попадешь в тюрьму». Сам разведбат при этом размещался в бывшей зоне для малолеток. „
Чего же мне теперь бояться? В разведбате был, в зоне жил, зеками в батальоне «Шквал» командовал, теперь вот пехота.
— Расскажите про «Шквал».
— У меня был один из первых таких батальонов, отдельный штурмовой, мы подчинялись непосредственно пану Сырскому, входили созданную структуру стабилизационных войск (сеть штурмовых полков, которые использовали на находившихся под угрозой направлениях для стабилизации линии фронта. — Прим. ред.). Нас применяли — отдельными боевыми группами — одновременно и в Часов Яре, и в Торецке, и в харьковской кампании, и в Судже. Командный пункт был фактически передвижным, находился в транспортном средстве: «Старлинк», ноутбук, две радейки… Пока ты находишься в одном месте, мониторишь другую локацию подразделения. Сейчас полегче: стоишь на месте, в обороне, направление одно, задача одна.
— Как воюют бывшие заключенные?
— У меня был первый такой батальон — и это люди, которые вышли в первую очередь не за свободой (сейчас, возможно, таких больше), а именно воевать! У всех же есть семьи, родичи, а сейчас у нас, наверное, в 90% украинских семей есть или погибшие, или раненые, или кто-то, кто участвует в войне… Так что первые четыре месяца все были исключительно мотивированы — многие из них теперь двухсотые или пропали без вести: их просто максимально продолжительно использовали в боях.
Когда меня уже в пехоту перевели, я следил за своими, как они там. Мотивация у них была шикарная, работу они делали шикарно. И подготовка была соответствующая: их готовили инструкторы полка «Азов» вместе с бойцами [элитного штурмового батальона] «Волков Да Винчи» и Третьей штурмовой бригады.
Морально-психологически их хорошо встретили и хорошо держали. Этот мой бывший батальон существует и сейчас: их зачетный год закончился, они перестали быть специализированным батальоном, просто вошли в штурмовые войска с сохранением своего имени — «Шквал».
— А контракты у них какие были? С точки зрения денег и остального — такие же, как у всех?
— Контракты у них особенные — на год, а потом с них все снимается, выходят по УДО. То есть вот мой, например, когда заканчивается, то тут же автоматически продолжается, если военное положение действует. А в их контракте записано, что решение о продлении принимают они: у тебя контракт закончился, теперь ты вольный военнообязанный, можешь принять решение о продлении. А денежное обеспечение — как у всех, я сам поначалу этого требовал, хотя потом в некоторых моментах немного жалел, что они получились такими равноправными военнослужащими.
Наводить порядок в батальоне оказалось сложно — чуть я повысил голос, мне мои бойцы сразу: «Комбат, а вы не перегибайте! Я военнослужащий теперь!»
Я повторяю, они очень хорошо работали. Уже потом, на третьей роте я видел, что наша система наказаний начала сбоить, и среди бойцов стали появляться те, кто хвастался, что освободился через какие-то преференции, вышел на войну на свободу. С такими случаются и плен, и самовольное оставление части.
«Когда погиб брат, пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать»
— Сколько вам сейчас?
— 36. И воюю я с 2014 года. Сегодня буквально общался с коллегой, он на пороге важных перемен — думает менять жизнь сержанта на офицерскую, спрашивал моего совета. А что я ему могу посоветовать — я всю жизнь, можно сказать, в армии, нашел с кем советоваться!
— А вы помните, каким гражданским были, до призыва?
— Конечно! Я работал инкассатором в Национальном банке и диджеем. Совсем другая, прекрасная жизнь — и было мне 24 года тогда…
А потом у меня произошли очень короткие периоды гражданской жизни. В 2015 году после ранения поучаствовал в выборах и недолго побыл депутатом местного совета. Но потом мой командир 130-го разведбата позвонил мне и сказал: «Чего ты там херней занимаешься? Что с ногой? Возвращайся! Ты мне нужен», — и я вернулся. Разведка — это не род войск, это состояние жизни. Еще во время срочной службы, когда никакой войны не было, я услышал фразу: «В разведку попасть легко, выйти невозможно, а иногда ты и сам не захочешь выходить».
— Вы сами когда стали офицером?
— Еще во времена АТО, в 2019 году. Высшее образование, срочная служба, прошел офицерские курсы в городе-герое Одессе. Потом немного притормозил службу — я с 2014-го на войне, у меня трое детей уже было: младшему десять, он родился, я уже воевал. Увидел его и покрестил через год. Серьезно задумался тогда о жизни.
В 2019-м я сменил разведывательный батальон на чуть более спокойное место, а в 2021-м, в конце года, и вовсе уволился. Решил, что пора с армией заканчивать, война тогда, в принципе, стояла на паузе, после коронавируса все были как-то так настроены…
А в 2022 году всё случилось вот так (щелкает пальцем): все в расположение! Я даже не почувствовал тот промежуток гражданской жизни, меньше полугода получилось. Попал сразу в 68-ю бригаду и сменил там две позиции — из управления опустился до командира роты. Была личная причина: погиб на войне родной брат. Я пришел к командиру и сказал, что хочу непосредственно воевать, несмотря на ограниченную годность. Пришлось переподписывать контракт, снова проходить медкомиссию — я впервые столкнулся с тем, что на наших военно-врачебных комиссиях нужно доказывать, что ты достаточно здоров для войны.
Начало 2022-го оказалось сложным временем, но и интересным. Ты военный, который постоянно, с небольшим перерывом только, был в армии, а вокруг много гражданских, которые пришли воевать, — и ты все время их расставляешь: «Ты туда, ты сюда!» Быстро формировался такой кулак противодействия армии вторжения. Этот кулак из гражданских и военных нельзя никак терять!
Мотивация у меня всё время была такой же, как и в 2014-м, с очень небольшой поправкой на усталость. Просто когда погиб мой брат, я поехал, его похоронил, вернулся в часть — и мне всё время стало казаться, что вот сейчас он позвонит и скажет, что приедет ко мне, или я поеду к нему… Это чувство, этот страх сформировали мое желание вернуться в войска и снова работать [непосредственно по врагу] — и там, в войсках, пошло всё как-то веселее.
— Расскажите про брата.
— Он у меня вообще-то до того не воевал, пошел на войну в 2022 году: приехал из Чехии, из Карловых Вар, и попал по мобилизации в армию раньше меня — тогда гражданское население мобилизовывали быстрее военных в запасе. Помню, он два дня в учебном центре был уже, и к ним прилетела ракета. Их рассредоточили, потом отправили в части, и он попал под Чернобаевку. А дальше у нас странная традиция есть в армии: если ты даешь результат, то тебя не оставляют на месте, а перебрасывают на новое, спасать ситуацию. Он попал со своим батальоном в состав 115-й бригады под Северодонецк, там получил ранение, лежал в Бахмуте — я к нему прилетел туда из Угледара, по той самой дороге, которую мы постепенно сейчас теряем.
Я приехал к нему, подумал, прикинул и нашел путь, как его перевести к себе, — я тогда еще в управлении бригады был. Там он был в пехоте, а тут я его перемещал на сержантскую должность. В тот день он выполнял задание о доведении информации, вез секретные напечатанные карты командирам подразделений в селах под Угледаром, должен был вернуться ко мне — и не вернулся. Было такое богом забытое село Богоявленка, его стирали с лица земли. Брат попал под бомбовый удар. Это был первый раз, когда мы столкнулись с массированным применением русскими КАБов — тогда толком никто в практическом смысле не понимал, что это такое.
«Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон»
— Что сейчас угрожает Краматорску?
— Оборона. Местным жителям, которые решили остаться, нужно максимально вовлекаться в оборону Краматорска, искать в ней свое место. Не дай бог, если бы у меня на Ривненщине что-то подобное началось, скажу откровенно, я бы развернулся, бросил всё и поехал домой, не глядя на последствия. Думаю, что вопрос [с захватчиками] мы бы решили очень быстро. Не дай Бог, конечно.
Так что, если ты тут [в Краматорске] живешь и собираешься защищать свой дом, а это святое, то самое время прийти к нам. Я тут не очень понимаю отдельных таксистов из Славянска и им подобных особей мужского пола. Недопонимаю, почему вот эта особа мужского пола боится, а вот этот человек иногда даже пенсионного возраста работает в боевых условиях — и они оба из одного города, из Мариуполя. У меня есть мой заместитель, ему 56 лет, но он может взять меня и еще начальника штаба прихватить на ручки!
Может, я так рассуждаю, потому что я не местный и не совсем понимаю местной специфики: война кормит, при армии есть заработок, и много мужчин приезжает работать возле войны не местных, а на улице не различишь. Но я, бывает, гляжу на человека на улице и думаю: «Вот готовый гранатометчик!»
— А много у вас мариупольских бойцов?
— В батальоне? Процентов под 70. Есть еще Николаев и Запорожье — остальных уже меньше.
— Готов Краматорск к обороне, как считаете?
— Сами подходы к городу — да. Погода сейчас такая: с одной стороны, способствует тому, чтоб у них логистические пути загрузли. Грязь здесь особенная, вязкая! С другой — наши оборонительные сооружения слегка деформируются, но тут можно принять к сведению, что и противник видит деформированные, вписанные в рельеф препятствия и не очень их замечает. То есть наши заблаговременно подготовленные оборонительные структуры где-то деформированы, где-то подтоплены, где-то «замаскированы» их бомбовыми ударами — и это хорошо, они думают, что там никого нет.
Сам Краматорск не смотрел, если честно — редко там сейчас бываю. И вообще странно мне там — я могу выйти с позиций, вскочить где-то в машину и не «выйти из самолета» [не перевести телефон в рабочий режим]. И еще сирены непривычно слышать. Я раньше воевал и на других направлениях — Угледар, направление от Изюма до Лимана, Купянск — там сирен не было. Первый отпуск у меня был в 2024-м, и я тогда впервые узнал, что есть такие прифронтовые города, где даже светофоры работают!
— Получается, Краматорск очень цивилизованный город…
— Очень! Как для прифронтового города — так совсем. Я с 2022 года в приятном удивлении — тогда вдруг понял, что на этом участке, от Славянска до Константиновки, я не гробил свою машину. На логистических маршрутах был хороший асфальт. Плюс приезжаешь сюда на какие-то совещания, посмотришь вокруг — фонтан есть!
— До вас докатываются обсуждения ситуации на переговорах? Вы верите, что Краматорск могут сдать?
— А для чего? Не вижу логики совсем. Противнику всё равно — что Краматорск, что Херсон. Если просто сдать, ничего не изменится, так что ничего подобного не будет. Тут это прекрасно все понимают.
Краматорск — это такой край географии Донецка, будем говорить откровенно. Есть еще населенные пункты, которые стоят, держатся, но с развитой работающей гражданской инфраструктурой осталось два последних города — Краматорск и Славянск, Дружковку я бы уже не учитывал. Я там не был с августа прошлого года, но смотрю наши общие группы, и там со смесью юмора и горя все время новости идут: вот выехал крафтовый ресторан из Дружковки, еще что-то поехало, не удержалось…
Так что Краматорск — это главное сейчас. Это место, где можно вспомнить, что такое быть гражданским. Ко мне сейчас пополнение приходит такое: «Мы же гражданские, не для войны». А кончилось «не для войны»…
Жена звонила вчера, зашел разговор о том, что случилось же нам родиться в такой интересный период истории. Но я в целом все это называю одним словом: «Справляемся!»