Из-за проблем с деньгами Анатолий (имя изменено), по его словам, хотел отправится на вахтовую работу на Новую землю, а оказался в окопах Донбасса. За отказ воевать его отправили на яму, но после избиений он согласился идти на передовую. Что дезертир видел своими глазами и почему решил бежать с «передка»? Смотрите в этом монологе специально для «Новой газеты Европа».

Для российских граждан Telegram — давно уже не просто мессенджер. Это полноценное средство массовой информации, одна из главных платформ для получения новостей, обсуждения общественных событий и обмена мнениями. Мотивы государства, пытающегося заблокировать платформу, понятны: как минимум перевести пользователей в контролируемое приложение Max, а в перспективе подвести российское общество под тотальный информационный контроль.
Совершенно очевидно, что такие меры неизбежно ухудшат качество жизни россиян. Одновременно они почти наверняка помешают и самой российской пропаганде, ведь многие прогосударственные медиа и каналы активно используют Telegram как основную площадку для распространения своих сообщений. Не говоря уже о том, что участники «СВО» нередко используют Telegram для связи.
В этом смысле нынешняя ситуация во многом напоминает блокировки западных радиостанций во времена СССР. Тогда советское руководство, с одной стороны, стремилось ограничить проникновение западной информации и культуры, а с другой — ослабляло собственную систему вещания и пропаганды.
Уже в первое послевоенное десятилетие в СССР началась массовая кампания по радиофикации. В 1955 году общее количество радиоприемников в стране достигло 33 миллиона, а спустя еще десять лет эта цифра удвоилась. Это были уже не уличные громкоговорители, а автономные беспроводные приемники. „
Так, если раньше прослушивание радио было коллективной практикой (например, на улице), то теперь оно стало индивидуальным занятием, гораздо труднее поддающимся учету, наблюдению и контролю.
Более того, у этих приемников был серьезный «недостаток» — они могли принимать коротковолновые передачи. Это означало, как сетовал глава Главрадио А. Пузин, что с их помощью можно было прослушивать не только советские, но и иностранные программы с «гнусной клеветой на Советский Союз». Но производство радиоприемников с коротковолновым потенциалом все равно продолжалось, ведь такие приемники были самым быстрым способом дать радио народу, особенно в деревнях, где часто не было электричества и нужной инфраструктуры. А коротковолновый приемник мог работать и в таких условиях.
В 1958 году ЦК провело расследование: оказалось, что до 85 процентов коротковолновых приемников находились в европейской части СССР, там, где, как отмечали чиновники, «слушать было нечего, кроме вражеского радио». Более того, к концу 1950-х годов на территории СССР можно было услышать около шестидесяти иностранных радиостанций. Советскому руководству приходилось использовать систему «глушения». Затраты на «глушение» были колоссальными — «сотни миллионов рублей», по словам чиновников ЦК. Эта сумма превышала расходы СССР на внутреннее и международное вещание вместе взятые.
Но несмотря на всю систему глушения во многих местах за пределами Москвы и Ленинграда «вражеские голоса» можно было услышать без особых проблем. Более того, из-за глушения во многих местах не работало республиканское и всесоюзное радио — получалось, что система ограничивала сама себя. В результате «вражеское радио» по сути так и оставалось единственно доступным, и иногда колхозники слушали «Голос Америки» и BBC в своих деревнях.
В 1953 году Совет министров объявил об ускоренном строительстве станций радиоглушения. В ответ на это США, Великобритания и другие зарубежные вещатели разработали эффективные способы обхода блокировок — например, они вещали на волнах, максимально близких к советским. СССР строили еще больше блокировочных станций. Но к середине 1950-х советская сторона явно проигрывала в этой войне. „
Один из советских чиновников признавал, что даже при «неограниченных средствах» было невозможно изолировать СССР от вещания иностранного радио, а глушение грозило парализовать саму советскую радиосеть.
Многие советские граждане и сами пытались подключиться к иностранному радио. В 1960-е и 1970-е годы многие советские граждане покупали добротные радиоприемники — латвийскую «Спидолу» или, если получалось, немецкий «Грюндиг». Люди переворачивали приемник набок или вверх дном, высовывали антенны в окно; и даже уезжали из больших городов на дачи, где глушение было менее эффективным.
«Мы даже слушали ватиканское радио, которое давало хороший обзор происходящего в Советском Союзе, и нас не смущало, что диктор в конце добавлял “Да благословит вас Бог”», — вспоминал историк Сергей Иванов о своем опыте.
Когда летом 1968 года советская армия вторглась в Чехословакию, отдыхающие слушали новости на пляжах Балтийского моря. Политолог Маша Липман, находившаяся тогда в Литве, вспоминала: «Тем летом на пляже повсюду взмывали антенны. И в наших кругах если говорили, что услышали об этом “по радио”, это означало только одно — по русскоязычным передачам “Голоса Америки”, BBC или “Немецкой волны”».
Само по себе прослушивание иностранного радио не было преступлением. Все зависело от того, кто и что слушал. Эстонцы, например слушали финское радио, жители республики Таджикистан слушали религиозные передачи из Ирана, а сибиряки узнавали о культурной революции в Пекине.
В 1957 молодой украинский сантехник был арестован по 58 статье за то, что с «лета 1956 года пересказывал рабочим передачи зарубежного радио антисоветские стихи». В то же время, в 1968 году один мужчина, находясь на эстонском пляже случайно транслировал всему пляжу репортаж «Голоса Америки», — его приемник оказался подключенным к системе громкой связи. Но наказания ему удалось избежать.
Советские власти не знали точно, какой процент граждан слушает иностранные передачи. В середине 1970-х годов КГБ ссылался на исследование Академии наук СССР, согласному которому 80% московских студентов слушали иностранные радиостанции. Некоторые студенты вывешивали на стенах институтов тексты, переписанные ими с передач BBC. „
Другие открыто спрашивали чиновников, когда те посещали университеты: «Что постыдного в том, что человек слушает BBC? Кто мешает радиопередачам из-за границы и зачем?»
В 1958 году советская промышленность все же перестала выпускать коротковолновые приемники с высокочастотными диапазонами. Тогда слушатели стали пользоваться низкочастотными «вечерними диапазонами». Не зря в те времена появилась известная рифмованная поговорка: «Есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си».
Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году и политика гласности положили конец глушению иностранных радиостанций.
По материалам: Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Команда проекта «Открытого пространства» приняла решение о прекращении деятельности. Об этом сообщила его соосновательница Саша Крыленкова.
Она напомнила, что в прошлую пятницу Минюст внес «Открытое пространство» в перечень «иноагентов». По ее словам, в список участников объединения были включены в том числе люди, которые давно не имеют или почти не имели отношения к работе проекта. Именно это и стало ключевой причиной закрытия пространства.
«То есть за любое нарушение организацией в подаче отчетности или чертовой маркировки страдать будут люди, которые на это не подписывались. Ставить плашки на каждую публикацию во-первых противно, во-вторых сложно, а в-третьих часто бывает бессмысленно, а за любое нарушение страдают люди, которые не могут на это повлиять. Поэтому мы с командой приняли решение о закрытии "Открытого Пространства"», — заявила Крыленкова.
Она подчеркнула, что все площадки и паблики «Открытого пространства» будут в ближайшее время закрыты. При этом все желающие смогут продолжить контактировать с руководством и волонтерами проекта и при необходимости просить о помощи, добавила Крыленкова.
«Я очень верю в волонтерок и волонтеров проекта, которые не оказались в списке Минюста, и уверена, что они достаточно круты, самостоятельны и просто офигенные. И они смогут сделать что-то новое. Всегда, когда закрывается что-то старое, через него прорастают зеленые побеги», — написала она.
«Открытое пространство» — проект помощи активистам, политзаключенным и их близким. В рамках него существовали бесплатные площадки в Москве и Санкт-Петербурге, на которых проходили различные мероприятия — лекции юристов, историков, экономистов и научных деятелей, вечера писем политзаключенным, благотворительные ярмарки, творческие вечера и др. Кроме этого, волонтеры оказывали бесплатную психологическую и юридическую помощь всем нуждающимся.

Жизель Пелико, француженка, пережившая массовые изнасилования, организованные ее мужем в их доме на юге Франции, написала мемуары под названием «Гимн жизни: стыд должен поменять сторону» (во французском оригинале — «Et la joie de vivre», что означает «И радость жизни»). Книга, написанная в соавторстве с журналисткой Жюдит Перриньон, вышла 17 февраля одновременно на 22 языках. «Я надеюсь передать послание силы и мужества всем тем, кто пережил тяжелые испытания. Пусть им никогда не будет стыдно. И со временем пусть они научатся снова наслаждаться жизнью и обретут покой», — говорила Пелико. Жизель стала феминистской иконой после того, как настояла на публичном суде над десятками мужчин, которые ее насиловали. Однако, как рассказывает The New Yorker, публичный триумф привел к глубокому расколу в ее семье, особенно с дочерью Кэролин, которая также считает себя жертвой отца. Как Жизель узнала о страшных преступлениях мужа и как она с детьми переживала потрясения и тяжелый судебный процесс — «Новая-Европа» пересказывает отрывки из материала The New Yorker, а также из интервью Жизель для The New York Times и BBC Newsnight.
Открытие правды и первый шок
В октябре 2020 года 67-летняя Жизель Пелико смотрела, как ее внучка играет в теннис, и пропустила звонок, рассказывает The New Yorker. Перезвонив, она узнала от офицера полиции Лорана Перре, что ее мужа, Доминика, с которым она прожила 49 лет во французской деревне Мазан, задержали за съемку под юбками женщин в супермаркете.
К этому моменту Жизель уже знала об этом: «Я простила его, потому что знаю, что это не в его характере. Я сказала ему, что мы должны пережить эту ситуацию вместе», — позже заявила она Перре.
Через несколько недель их вызвали в полицию. Жизель успокаивала Доминика, говоря, что «это всего лишь формальность».
В полиции пару допросили отдельно. На вопрос об отношениях с мужем Жизель ответила, что «это была любовь с первого взгляда». Она описала его как доброго и внимательного: «Он отличный парень, мы хорошо ладим, поэтому мы до сих пор вместе. Он не идеален, но это его главные качества».
Затем разговор принял другой оборот. Офицер сообщил Жизель, что Доминик подмешивал ей снотворное в напитки, чтобы другие мужчины могли ее насиловать. Он спросил: «Как вы думаете, это возможно?» Жизель начала плакать: «Это невозможно», — сказала она.
Ее муж записал и аккуратно систематизировал видеозаписи изнасилований на жестком диске. В отделе полиции Жизель показали фотографии, на которых она лежала без сознания на своей кровати. Женщина подтвердила, что это ее спальня, и сказала, что никогда так не спит. Она была поражена тем, какое у нее безжизненное тело на фото.
Полицейский рассказал, что у мужа есть список из более чем 50 человек, насиловавших ее за последние десять лет. Жизель ничего не помнила об этих моментах, но призналась: у нее были странные провалы в памяти. Она объясняла это неврологическими проблемами. Позже выяснилось, что они были вызваны насилием и седативными препаратами, которые ей давали.
«Невозможно было представить, что этот человек, с которым я прожила всю жизнь, мог совершить такие ужасы. Я вставала, завтракала, а он смотрел мне в глаза. И я не понимаю, как он мог предавать меня столько лет», — сказала Жизель в программе BBC Newsnight.
По словам офицера полиции, Жизель изнасиловали не менее 200 раз. В ответ на это она сказала: «Это невозможно». «Я попросила стакан воды, потому что не могла говорить. Он [полицейский] хотел, чтобы я посмотрела еще видео, но я сказала: “Нет, я не могу больше. Я не могу”», — рассказала Жизель в интервью The New York Times.
Жизель была в шоке. Вскоре она согласилась подать заявление. Доминик признался полиции: „
«Я попал в порочный круг. Я понял, что со снотворным очень легко получить то, что я хотел, чего я не мог получить иначе, потому что это не было ее образом жизни».
Вернувшись домой, Жизель начала механически заниматься домашними делами: стирка, готовка, уборка. На следующий день приехали трое ее детей: Давид, Кэролин и Флориан. Пока Жизель думала о том, что семья будет есть на ужин, дети, находясь в шоке, начали обыскивать ящики отца — они решили «стереть этого человека из своей памяти» и выбросили вещи Доминика на свалку. Кэролин уничтожила семейные фотоальбомы и фотографии на стенах. Жизель же попросила «не ломать всё»: «Есть вещи, которые я хотела бы сохранить».
Через три дня дети увезли Жизель в Париж. Глядя на мать на вокзале, Давид понял, что «от ее прежней жизни остался только чемодан и ее собака». «Я понимала, что они хотят стереть всю эту часть своей жизни. Но если у меня отнимут последние пятьдесят лет, мне будет очень трудно продолжать жить», — думала Жизель.
Драма между Жизель и ее дочерью Кэролин
До ареста Кэролин считала отца «более материнским, чем мать»: как описывает The New Yorker, для нее он был чутким, заботливым; Жизель же всегда была более сдержанной.
В день ареста полиция показала Кэролин две ее фотографии, где она спала в обнаженном виде. Для Кэролин это стало доказательством, что она тоже жертва. Однако Жизель сомневалась в этом: она говорила, что «как мать, лично убеждена, что дочь не опьяняли и не подвергали насилию».
Осенью 2021 года об истории Жизель узнал один из французских таблоидов. Чтобы избежать внимания, она отправилась жить в доме дочери на острове Иль-де-Ре — одна. Изначально Жизель хотела, чтобы суд был закрытым, «ради психического здоровья». Но позже, готовясь к процессу, она передумала. Мысль о том, что она будет неделями заперта в комнате с десятками насильников в одиночестве, стала невыносимой.
Жизель призналась, что в более молодом возрасте у нее, возможно, не хватило бы смелости пойти на такой шаг из-за страха перед осуждением общества: „
«Возможно, в 70 лет стыд исчезает легче, потому что на тебя уже никто не обращает внимания. Я не знаю. Я не боялась ни своих морщин, ни своего тела»,
— говорила она.
Жизель сказала, что ни разу не пожалела о своем решении. «Это также стало посланием всем жертвам, которые не осмеливаются поступить так же Это может дать им часть той силы, которую я нашла в себе. Потому что внутри нас есть ресурсы, о которых мы даже не подозреваем», — сказала она BBC Newsnight.
Суд начался 2 сентября 2024 года. Доминик признал все обвинения. Однако почти все остальные 50 подсудимых отрицали свою вину, оправдываясь совершенно ужасными вещами и отказываясь признать, что в безжизненном состоянии Жизель не могла дать согласия на то, что они с ней делали.
«Однажды один из обвиняемых пристально смотрел на меня, пытаясь заставить меня опустить взгляд. Но я продолжала смотреть в ответ, пока он не опустил глаза. Наконец он понял, что я не сдамся. Все они пытались сломить меня», — вспоминает Жизель во время интервью с The New York Times.
В суде, когда адвокаты напрямую спросили Жизель, верит ли она в то, что Доминик насиловал и дочь, она сказала, что «ничего не исключает». Но потом прямо призналась: «Я предпочитаю не отвечать на этот вопрос». В этот момент Кэролин выбежала из зала. Позже девушка написала в собственных мемуарах: «Я была ее единственной дочерью. Она не должна была отпускать мою руку. Я никогда не испытывала такой боли».
Позже Жизель напишет в своей книге: «Я хотела помочь дочери, но не знала как. Я выбрала молчание, она требовала шума». В интервью The New York Times женщина призналась, что сочувствует Кэролин и всему, что ей пришлось пережить: „
«Правда в том, что Кэролин пережила невероятную боль. Я глубоко сочувствую ее страданиям, потому что это затянувшееся сомнение — неизбежный ад. Нет ответов».
Доминик в суде отрицал насилие над дочерью. Во время процесса Кэролин, как пишет The New Yorker, чувствовала себя невидимой. В суде она сказала: «Я сразу поняла, что я тоже жертва, но думала только о матери. Единственная разница между нами — у нее есть доказательства».
В итоге в декабре прошлого года, как рассказывала «Новая-Европа», суд приговорил Доминика к 20 годам лишения свободы. Его сообщникам — более чем 50 мужчинам, которые насиловали Жизель, — дали от трех до 15 лет тюрьмы.
Жизнь после суда
Вскоре Кэролин и ее брат Давид перестали общаться с Жизель. Лишь Флориан, третий ребенок, остался рядом с матерью. «Страдания не обязательно объединяют семью. Нужно понимать — это как взрыв, который сметает всё на своем пути. Мы пытаемся оправиться, каждый по-своему и в свое время», — сказала Жизель в интервью The New York Times.
В конце статьи The New Yorker упоминается, что к моменту выхода книги Жизель они с Кэролин начали разговаривать по телефону и пытаться восстанавливать отношения. Но будущее всё еще остается неопределенным.
В разговоре с BBC Newsnight Жизель призналась, что отказывается от идеи полностью отречься от жизни, которую она провела со своим бывшим мужем: «Чтобы жить, мне нужно верить, что 50 лет, проведенные с мистером Пеликотом, не были просто ложью. Иначе это всё равно как если бы я умерла. Как будто меня больше не существует», — заявила она.

Госдума приняла во втором и третьем чтении законопроект, который обяжет операторов отключать любую связь по требованию ФСБ. Об этом сообщает ТАСС.
Речь идет о поправках к закону «О связи». В первом чтении проекта говорилось, что согласно инициативе ФСБ сможет отправлять операторам «запросы» о блокировке связи «в целях защиты граждан и государства от возникающих угроз безопасности».
При этом накануне «Агентство» заметило, что ко второму чтению в проект были внесены изменения. Так, «запрос» спецслужбы изменили на «требование». Кроме этого, депутаты убрали упоминание правительства и «угроз безопасности».
Текущая версия законопроекта предполагает, что ограничения будет устанавливать только Владимир Путин, сказал «Агентству» киберадвокат Саркис Дарбинян. Помимо этого, внесенные изменения позволят ограничивать связь не только из-за «угроз безопасности», добавил юрист «Первого отдела» Евгений Смирнов.
Юристка «ОВД-Инфо» Валерия Ветошкина отметила, что законопроект расширит полномочия ФСБ. Из-за исчезновения из поправки упоминаний правительства и «угроз безопасности», по ее словам, введение шатдаунов будет более централизованным и менее ограниченным по основаниям.

Академик Александр Чубарьян мало известен широкой публике, при том что он старожил и ключевая фигура российской исторической науки. Или, вернее, научной бюрократии. В этом году он будет праздновать 95-летний юбилей, кандидатскую диссертацию он защитил в 1959 году, первая монография вышла в 1964-м. Владимир Мединский тогда еще не родился, а Владимир Путин был подростком из питерских дворов. В 1990-х и 2000-х Чубарьян приглашал в Россию западных историков, налаживал сотрудничество с Францией и другими западными странами, создал центр гендерных исследований, осуждал Советский Союз за оккупацию стран Балтии и Сталина — за репрессии. Сегодня он призывает учителей в Донбассе доносить правду о российско-украинских отношениях, рассуждает о кризисе либерального миропорядка и возлагает ответственность за войну на Запад. Историк и политолог Константин Пахалюк поговорил с более чем пятнадцатью российскими и зарубежными историками, чтобы понять, как и почему академический исследователь высокого ранга согласился быть на вторых ролях у Владимира Мединского. Многие из собеседников попросили об анонимности, потому в тексте они фигурируют под условными псевдонимами.
Первоклассный вассал
В 2025 году, вручая Чубарьяну очередную Государственную премию, Владимир Путин заявил: «Многогранная деятельность академика Чубарьяна, в том числе участие в создании единого школьного учебника по истории, — это образец труда ученого как служения человечеству во имя просвещения, ради поиска истины».
На сайте президента России Чубарьян упоминается тридцать раз. В 2006 году Путин лично поздравлял его с 75-летним юбилеем, а спустя пять лет Медведев — с 80-летием. Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», ордена Почета, неоднократный лауреат Государственных премий — такому официальному признанию позавидует любой позднесоветский номенклатурщик. На волне демократических преобразований перестройки, в 1988 году, Чубарьян был избран директором Института всеобщей истории (ИВИ) РАН, одного из ключевых научных учреждений страны. Спустя 27 лет, в 2015-м, он стал его научным руководителем, сохранив серьезное влияние на внутренние дела.
По средневзвешенному мнению моих собеседников, управленческое долгожительство академика Чубарьяна объясняется двумя вещами: с одной стороны, он всегда дружил с властью и чувствовал новые веяния, менялся вместе с госаппаратом, не доходя при этом до оголтелости; с другой — умел ценить таланты, не заедая подчиненных и давая свободу для научного творчества.
Один из крупнейших и выдающихся историков (далее — историк А), в свое время тесно связанный с ИВИ РАН, иллюстрирует эту двойственность:
— Для него основной вопрос — сохранение статуса института в глазах «руководства» и коллег по цеху. „
Его очень беспокоило, как к институту относятся «наверху». Он мог устроить сотруднику разнос из-за одного слова в монографии, которое не понравилось кому-то на Старой площади
(то есть в администрации президента. — Прим. ред.), но при этом никаких реальных «оргвыводов» не делалось. Обещания немедленно уволить того или иного «провинившегося» оставались только на словах. Вообще, он всегда стремился защищать своих сотрудников.
Работавший в институте в 1990–2000-е годы историк Л вспоминает:
— У меня сложилось впечатление, что полугласно он руководствовался принципом: я вас кормить не могу, но я не мешаю кормиться на стороне. Получил заграничный грант? Молодец, езжай. Устроился на стипендию? Пожалуйста. Против совместительства не возражал. Меня ни разу не просили делиться грантами, хотя в других учреждениях откусывали до 40%. Он всегда ходил в одном и том же коричневом костюме, немодном, не первой свежести, и только один раз видел его служебную машину, белую «Волгу». На рубеже 1990–2000-х директор ездит не на мерседесе — это показательно, что он не шикует, когда у него сотрудники не шикуют. Был один смешной случай, когда-то кто-то за казенный счет съездил на конференцию на Фиджи: Чубарьян по этому поводу ругался, так как ясно, что истинная цель там была далека от науки.
Сохранению положения способствовали и личные качества Чубарьяна.
— Он куртуазен, обходителен, хороший дипломат, никогда не слышал, чтобы он на кого-то орал или чтобы люди боялись его. В нем не было ничего имперского или советского. Залог его успеха — феноменальное здоровье и высокая работоспособность, — утверждает историк, защищавшийся в ИВИ РАН (историк Д).
Историк А рассказывает, что при подготовке «Российской исторической энциклопедии» (18 томов вышли в 2015–2024 годах) Чубарьян, «что называется, постоянно держал руку на пульсе в ходе работы. Конечно, он назначил ответственных по отдельным разделам. Но при этом сам вычитывал статьи, которые могли получить негативный отклик “наверху”, заставлял их править и жестко следил за графиком подготовки статей (от этого зависело финансирование). Я был свидетелем, когда он чуть не уволил одного из ответственных, который этот график нарушил».
Те собеседники, которые взаимодействовали с ним в 1990–2000-е годы, склонны говорить о том, что Чубарьян воспринимался тогда как прогрессивный руководитель, однако другие историки, особенно вошедшие в науку уже 2010-е годы, отзываются о нем с большей прохладой и склонны воспринимать его как бюрократический реликт. Ряд опрошенных отказались считать Чубарьяна именно придворным историком или тем, кто шел на компромиссы ради защиты подчиненных, полагая, что его положение было более автономным, а сотрудничество с властью — добровольным.
— Он первоклассный вассал, сюзереном которого является государство, он служит и подчиняется ему, а историческая наука в России — его вотчина, — утверждает доктор исторических наук, в прошлом директор одного из институтов (историк С). Схожим образом историк Л называет его лукавым царедворцем, который заседает в тысяче комиссий:
— Он придворный не в смысле «чего изволите?» — он вельможа, он вхож, имеет рычаги и влияние, имеет информацию, что опасно или нет, на что дадут деньги, — вероятно, это и обусловливает границы свободы, которые существовали в институте. Как утверждает тот же собеседник: — Кто что пишет — это личное дело ученого, пока это не затрагивает болезненные точки.
Человек, который не мешает
В оценке того, какие плоды принесла политика Чубарьяна, мои собеседники разошлись.
Одни, в том числе работавшие или защищавшиеся в институте, не считают, что за время его руководства удалось достичь научных результатов, которыми можно было бы гордиться. Другие, наоборот, подчеркивают заслуги, правда, обычно относят их к предыдущим десятилетиям.
Как рассказывает историк С, в конце 1980-х годов Чубарьян приглашал в Институт представителей французской «Школы анналов» (важнейшее направление в исторической науке, стремящейся к «тотальному» описанию обществ, например, история ментальностей, длинных циклов и пр.), а также поддерживал близкого к ним медиевиста Арона Гуревича, который с 1989 года выпускал легендарный журнал-ежегодник «Одиссей». Для тех времен это было действительно новым веянием.
В 1990-е годы, при резком недостатке финансирования, Чубарьяну удалось сохранить институт, который, особенно на фоне Института российской истории РАН при академике Андрее Сахарове (1993–2010), действительно выделялся открытостью новым веяниям.
По утверждению историка А, достижениями стали и многочисленные сборники документов, и развитие новых направлений: историческая антропология, история идей, интеллектуальная история, история частной жизни и повседневности и гендерные исследования (последними даже занимался отдельный центр). „
— При непосредственном содействии Чубарьяна удалось подготовить уникальную пятитомную хрестоматию «Древняя Русь в свете зарубежных источников»,
— говорит мой собеседник. — Именно он смог привлечь в ИВИ ряд выдающихся историков или создать комфортные условия для тех, кто уже был в штате. Показательно в этом отношении появление в ИВИ РАН Отдела истории Византии и Восточной Европы: воспользовавшись конфликтом этого коллектива с руководством Института российской истории, Чубарьян принял отдел в полном составе, и уже позднее, когда ситуация там наладилась, люди не захотели возвращаться. Если попытаться дать ему самую краткую характеристику, то я бы сказал так: он блестящий администратор и мастер компромиссов высочайшего уровня. В Институте работали люди с различными, порой диаметрально противоположными взглядами, и ему удавалось сглаживать внутренние конфликты.
По мнению историка С, Чубарьян «давал развиваться тем, кто мог развиваться и создавать научные сети. Я не думаю, что он создатель творческих коллективов, но он поддерживал и охранял, не мешал, гордился». Как добавляет историк Л, «про постановку цели где-то в 2000-е я слышал от него только одно: “За истекший год мы убедили власть в нашей полезности, и наша задача — эту убежденность крепить”».
Вероятно, одним из факторов, определявших такую стратегию Чубарьяна, являлось недофинансирование науки, особенно гуманитарных направлений. По утверждению историков, если в 1990-е годы зарплаты были весьма скромными, то в 2000-е годы пошел их рост (который, правда, не все заметили).
ИВИ РАН Чубарьян не ограничивался. Историк С подчеркивает его страсть к экспансии:
— Он пытался захватить учебники, вузы, проекты, телевидение, издательства, МИД, архивы. По возможности влиять на программы, школьные учебники, убеждать вышестоящие инстанции в том, что именно он знает, как надо.
В начале 1990-х он был среди учредителей ГАУГН (Государственного академического университета гуманитарных наук), долго работал там ректором, остался президентом. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
В 2010-е годы фактически возглавляет процесс написания Историко-культурного стандарта. С образованием Российского исторического общества (под руководством Сергея Нарышкина, ныне руководителя СВР) выступил его сопредседателем. От РВИО Мединского он долго дистанцировался, однако в 2024-м вошел в состав президиума научного совета. Впрочем, перечень различных общественных ассоциаций, комитетов или советов при органах госвласти, где Чубарьян председательствует, заседает или каким-то образом участвует, можно продолжать бесконечно. „
— Чубарьян явно гордится и наслаждается ролью «королевского историка», но для людей со стороны он хоть какой-то противовес циничному и чужому Мединскому,
— подытоживает историк Г, участвовавший в проектах ИВИ в конце 2000-х.
Впрочем, когда возникла необходимость, Чубарьян Мединскому помог. В 2017 году он явился на заседание Экспертного совета Высшей аттестационной комиссии и призвал не лишать тогда еще министра культуры научной степени из-за ненаучности его творения. Дескать, это откроет «ящик Пандоры». Действительно, если порой защиту проходят откровенно слабые работы «нужных аспирантов» (необязательно высокопоставленных — например, не очень талантливых, но трудолюбивых и в научной повседневности очень полезных лаборантов), то сама возможность оспаривать степень за качество текста может сильно аукнуться. Поразительными образом деформация профессиональных стандартов отчасти спасла диссертацию Мединского.
Тем не менее за десятилетия нахождения ученого на высшем административно-историческом посту фамилия Чубарьяна довольно редко звучала в связи со скандалами. Едва ли не единственный из них пришелся уже на 2010-е годы и связан с Ильягу Уриловым, который в 2005 году создал в ИВИ РАН центр по изучению социал-демократии, а в 2008 году, отчасти с подачи Чубарьяна, был избран в академики. Его научные заслуги вызывают вопросы, однако благодаря «Диссернету» не оставляет сомнений его научное руководство (консультирование): семь липовых кандидатских и докторских диссертаций.
Мои собеседники говорят, что причины научной карьеры Урилова объясняются его успехами в бизнес-сфере. Как пояснил историк А, «насколько я понимаю, это был источник внебюджетных средств не только для ИВИ, но и для руководства РАН в целом». По открытым источникам, в начале 2000-х Урилов учредил издательство «Любимая Россия», которое специализировалось на выпуске исторических книг. Уже много позже он стал собственником ООО «Вирсавия», зарегистрированном в уже аннексированном Крыму и предоставляющем арендные услуги, и ООО «Квант», которое занимается комплексным обслуживанием помещений.
В 2011 году в интервью «Радио Свобода» историк Вадим Телицын рекламировал упомянутое издательство, где сам и работал. Ведущий Иван Толстой отрекомендовал его как плодовитого исследователя, автора биографий Распутина, Скорцени, Теслы, а также книг с такими многообещающими названиями, как «Гитлер в Антарктиде» и «Святой Грааль и Третий рейх». По совпадению, Телицын также является научным сотрудником (на данный момент — ведущим) ИВИ РАН и клиентом «Диссернета» как соучастник защит списанных диссертаций. Других подчиненных Чубарьяна в этой базе данных не числится.
Как историк неизвестен
К исследовательским качествам самого Чубарьяна почти все мои собеседники относятся скептически.
— Я ни от одного историка не слышал, чтобы его называли серьезным ученым, который бы что-то открыл в науке. Если посмотреть его кандидатскую и докторскую, защищенные в советское время, то это были весьма конъюнктурные темы, — утверждает доктор исторических наук, главный редактор «Исторической экспертизы» Сергей Эрлих. (Кандидатская Чубарьяна была посвящена Брестскому миру, а докторская — роли Ленина в формировании советской внешней политики.) Как дипломатично отмечает историк С, Чубарьян никогда не кичился научными заслугами и не стремился выглядеть крупным ученым.
Согласно Российскому индексу научного цитирования, у Чубарьяна 145 публикаций при довольно хорошем, но не выдающимся индексе цитирования — 15. Эта наукометрическая система создавалась в 2000-е годы, и можно предположить, что она отражает достижения лишь за последние двадцать лет.
Среди самых востребованных работ — авторские монографии Чубарьяна. Первая вышла еще в 1964 году и посвящена Брестскому миру: мои собеседники, в том числе сразу несколько специалистов по эпохе, говорят, что она полностью укладывается в тогдашний официальный нарратив и давно устарела. Две следующие книги, о европейской идее и российском европеизме, увидели свет, соответственно, в 1987 и 2006 годах — в преддверии и на пике «евроинтеграции» российской исторической академии на Западе. Спустя два года, на фоне нарастающей политизации истории Второй мировой, появилась монография о международном кризисе 1939–1941 годов.
Дмитрий Дубровский, преподаватель магистратуры по российским исследованиям Карлова университета, профессор Свободного университета, положительно оценивает поздние исследования Чубарьяна: „
— Мне кажется, его личные заслуги в историографии значительны именно теми работами, которыми он вставлял историю России, Советского Союза в общеевропейские рамки. Он ведь отстаивал идею, что наша страна — часть европейской политической истории.
Куда более скептичен историк С:
— Я не слышал, чтобы работы Чубарьяна о европеизации читали или опирались на них.
Дубровский акцентирует его роль в нормализации российской исторической науки и выстраивание международных связей. Историк Г уточняет:
— Именно Франция на рубеже тысячелетий — а не США или Германия — мне казалась ориентиром для его института. На мой взгляд внешнего наблюдателя, примерно до 2013 года ИВИ действительно был более открытым и инновационным.
Историк А соглашается:
— Чубарьян поддерживал реноме Института, в том числе у зарубежных коллег. Он не только создал Ассоциацию руководителей институтов истории стран СНГ, но и несколько двусторонних рабочих комиссий историков: российско-украинскую (от чего отказались Институт славяноведения и Институт российской истории РАН), российско-польскую, российско-литовскую, российско-германскую и другие. Результатом работы этих комиссий стал целый ряд совместных проектов, получивших высокие оценки в России и за рубежом.
Заслуги этих комиссий состоят в том, что удалось «уточнить целый ряд вопросов, связанных с восприятием и освещением совместной истории. Так, стало ясно, что можно написать с поляками общий школьный учебник истории, а с украинцами — нет. Поэтому с Украиной написали очерки истории своих стран: “Историю Украины” издали в России, а “Историю России” — в Киеве на украинском. Тексты, кстати, согласовывали на правительственном уровне в Киеве с участием Черномырдина».
Подробнее о наследии работы российско-украинской комиссии рассказывает украинский историк Юрий Латыш:
— Чубарьяна всегда воспринимали как представителя официальной российской историографии. Именно он и его институт выступали партнером Института истории Украины НАН Украины. Договор о сотрудничестве был заключен еще в 2001 году. Был проведен ряд научных конференций, в 2003 году создана комиссия историков. Но камнем преткновения стало желание России повлиять на содержание украинских учебников. К тому же любые попытки согласовывать оценки прошлого с Москвой вызывали виток политического противостояния внутри Украины и объявлялись предательством. Все попытки написания общего учебника окончились провалом. Зато в 2012 году вышло пособие для учителей истории двух стран «Россия и Украина на перекрестках истории», в которое вошли темы, не вызывавшие больших разногласий в историографиях двух стран: Чубарьян называл его «прорывом в отношениях российско-украинских историков». В 2014 году все отношения были разорваны, и интерес в Украине к российской историографии сегодня не приветствуется.
Однако участие в таких проектах всё равно не вело к восприятию Чубарьяна как ученого. Так, американский профессор-историк признает:
— Только немногие американские специалисты обращают внимание на руководителей крупных институтов РАН. А с начала войны они полностью списали таких людей, считая их лишь академическим прикрытием для Путина. Но, как я уже сказал, вообще найдется немного специалистов, которые знали бы о Чубарьяне что-либо, кроме самых общих сведений.
Схожим образом отзываются представители других зарубежных академических сообществ. Израильский историк Второй мировой Яков Фальков:
— Лично я слышал, что такой персонаж существует где-то в России. Но ничего из его уникального эпистолярного наследия никогда не читал. Не уверен, что у моих местных и западных коллег ситуация сильно иная.
Французский славист Вероника Жобер:
— В начале 2010-х годов Чубарьян активно участвовал в разных программах культурного и академического обмена между Францией и Россией. На французский язык переведено несколько его книг, но самим французам, вообще, он, по-моему, совсем не известен, разве что историкам-русистам.
Немецкий историк Дмитрий Стратиевский: „
— До 2022-го его действительно более-менее знали в академическом мире Германии, не столько за научные заслуги, а потому что российская сторона продвигала его практически везде.
Немцы со свойственной им тогда уступчивостью соглашались, но скорее воспринимали его как «обязательного администратора».
Другими словами, международная известность Чубарьяна — функция от усилий российского государства по продвижению российских официальных академических организаций на международной арене. Внутри российского научного мира это даже типично, что человек без выдающихся научных заслуг становится академиком. Как рассказывает историк А, «мы с моим другом, очень хорошим историком, сидели на заседании отделения РАН, и он спросил: “Можешь сказать, кто из этих академиков какими проблемами занимается?” Смогли назвать только трех или четырех. Зато могли назвать должности почти всех остальных».
Ситуация, которая сейчас сложилась
С началом полномасштабной агрессии Чубарьян не бросился в первых рядах поддерживать завоевание Украины, но и критиковать его, разумеется, не стал — и не промолчал. В 2023 году он согласился выступить соавтором Мединского в новых «единых учебниках» всеобщей истории, а обновление учебного курса объяснял витиевато: «Ситуация, которая сейчас сложилась, требует корректировки старых учебников».
Первые пособия, для 10–11 классов, были наспех написаны к осени 2023 года и, как заметил рецензировавший их учитель истории Василий Кузнецов, отличаются полонофобией и отказом от каких-либо критических оценок в адрес СССР. В некоторых случаях дуэт Мединского и Чубарьяна, как я уже отмечал, доходит до откровенной конспирологии. Так, восстание в Венгрии 1956 года объясняется происками Запада и участников «геноцида советского народа». Повторяется миф, будто СССР вторгся в Афганистан из-за реального стремления США построить там базы НАТО. Война 2008 года против Грузии оправдывается тем, что российская армия «просто» не дала захватить Абхазию и Южную Осетию.
В тех случаях, когда Чубарьян выступает самостоятельно, он остается весьма разборчивым в публичных комментариях, не выходя за рамки общей лояльности.
Государство хочет «культурно интегрировать» оккупированные территории? Вот Чубарьян пишет предисловие к спецвыпуску журнала «Родина» «Классный наставник»: «Время ставит перед учителями Донбасса и других новых российских территорий России серьезные, государственные задачи. Главная из них — донести до учеников правду об истории Украины и России».
Власти провозглашают поворот на Восток? Вот он соглашается с китайскими историками, что начало Второй мировой можно датировать 1930-ми годами, интервенцией Японии в Китай.
Власти заигрывают с образами империи? Вот Чубарьян призывает переосмыслить отношение к империям, а затем утверждает, что понятие «колониализм» к России и СССР вообще не применимо: «Оно возникло, когда формировались классические колониальные империи, такие как Англия и Франция, а потом — Германия и Испания, Португалия, Голландия. Мы считаем, что сравнение этих империй и их политики с Россией некорректно».
Чиновники решили переписать учебник обществознания? Вот он заявляет, дескать, действительно, имеющиеся слишком аморфны, с большим количеством теоретических рассуждений.
Пропаганда рассказывает о том, как на Западе хотят «отнять нашу победу» во Второй мировой? На эту тему Чубарьян дает целое интервью, ни слова не сказав о том, как историю извращают в самой России. Ладно уж придумали «геноцид советского народа», так ведь и научный руководитель РВИО Михаил Мягков договорился до того, что в Катыни польские военнопленные были расстреляны не сотрудниками НКВД, а нацистами.
От антидекабристской кампании, впрочем, Чубарьян публично дистанцировался, посетовал на отсутствие консенсуса и даже раскритиковал ее завуалированно: «Но в начале 1990-х начался тотальный пересмотр российской истории с попыткой отменить всё, что было положительного в России, под эту метлу попали и декабристы».
Чубарьян максимально стремится сохранить видимость академизма и отстраненности. Однако то и дело у него проскакивают идеологические штампы: «из-за рубежа идут попытки политизировать историю», «идет кризис либерального мироустройства», «возрождение нацистской идеологии, которое мы замечаем сегодня», «попытки в Западной Европе и США изменить отношение к семье как союзу мужчины и женщины». „
Называя текущую войну «ситуацией», он, конечно, возлагает всю ответственность на Запад и «отказ от конструктивных соглашений с Россией».
Это уже не тот Чубарьян, который, например, в 2005 году со страниц «России в глобальной политике», при общих реверансах лояльности и активном неприятии идеи покаяния за преступления сталинского времени, всё же осмеливался заявлять, что «Советский Союз осуществил аннексию, а затем и оккупацию стран Прибалтики», что у Сталина были «имперские настроения», а о коллаборационизме вообще рассуждал в рефлексивном ключе: «И всё же столь значительное число людей, переметнувшихся к врагу, заставляет задуматься не только о моральных корнях предательства, но и о самой политике, проводимой в 1930-е годы руководством СССР, о ее реальной поддержке гражданами».
Ориентация на сюзерена
Что стоит за подобной трансформацией Чубарьяна, когда демократически избранный директор не просто засиживается, но и становится «мягким соучастником» милитаристской пропаганды? Этот вопрос разделил моих собеседников.
— Это свойственно всем начальникам нашего времени, которые подписывают очень неприятные вещи: они берут на себя груз, который бы мог лечь на других людей, — рассуждает историк Д.
Другой историк, продолжающий работать в России, более критичен:
— Институты академии наук — это не самое популярное место среди ученых. Да, по какой-то инерции, формально это всё еще престижно, но фактически весьма сомнительно. Поэтому я не понимаю, что Чубарьян отстаивает, кроме своего статуса. В его возрасте пора бы подумать о вечном. „
— Меняется Россия — меняется и Чубарьян, — говорит историк С. — Он продолжает ориентироваться на сюзерена, жертвуя репутацией.
— Как мне кажется, сегодня он пытается сохранить то, что еще можно, — добавляет Дмитрий Дубровский. — Вопрос — какой ценой. То, что он делает сегодня, предает то, что он делал раньше. Его чудовищная роль в идеологии и фальсификациях, таких как [новые] учебники истории, заставляет оценивать его как предателя. Вероятно, он считает это вынужденным поведением, восстановлением практик позднесоветского периода.
Иными словами, здесь мы видим последствия долгих лет компромиссов. В условиях нарастающего авторитаризма усиление личных позиций шло за счет деградации институтов и их автономии, что в 2022 году позволило сделать их соучастниками производства идеологии, оправдывающей агрессию. На протяжении десятилетий Чубарьян был видной фигурой на научно-историческом небосклоне России, однако сегодня он согласился играть на вторых ролях при Мединском, наработанной репутацией прикрывая конспирологические теории под видом «учебника истории».
Впрочем, в отношении лично Чубарьяна не очень понятно, было ли что предавать. Как замечает историк С, «у него не было таланта ученого, потому и нет проблемы, что он продал свой талант власти».

В Тыве медсестру Анну Дамбыы, участвовавшую в войне против Украины, убил собственный муж. Об этом сообщила администрация Каа-Хемского района республики. Эту информацию подтвердил источник «Новой-Европа», близкий к семье женщины.
«108 канал» пишет, что Дамбыы ушла из жизни «в связи трагическими обстоятельствами, от рук жестокого человека (супруга)». По словам собеседника «Новой-Европа», убийство было совершено 15 февраля. Он заявил, что муж мог забить женщину до смерти. Было ли возбуждено уголовное дело, родные убитой не знают.
На момент убийства Анне Дамбыы было 38 лет. В 2024 году она окончила Кызыльский медицинский колледж по специальности «сестринское дело». Позднее она и еще две медсестры обратились к бывшему главе Тывы, зампреду Госдумы Шолбану Кара-Оолу, заявив, что они хотят уйти на войну. Он посодействовал отправке женщин на фронт.
По словам депутата, женщины отслужили срок контракта и на днях пришли к нему «доложить, что свой долг исполнили с честью».
«Девчата ходили на эвакуацию, тащили на себе раненых и даже при атаке вражеского FPV-дрона не бросали военнослужащих на полпути. За такую храбрость завоевали уважение командиров. Медсестры жили в блиндаже, где не было комфорта. Там они трудились, оказывали медпомощь военнослужащим, лечили и вылечивали их», — рассказал Кара-Оол.
«108 канал» отмечает, что Анна Дамбыы была удостоена звания ефрейтор, а также медалей «Участник специальной военной операции» и «Защитник отечества».

Академик Александр Чубарьян мало известен широкой публике, при том что он старожил и ключевая фигура российской исторической науки. Или, вернее, научной бюрократии. В этом году он будет праздновать 95-летний юбилей, кандидатскую диссертацию он защитил в 1959 году, первая монография вышла в 1964-м. Владимир Мединский тогда еще не родился, а Владимир Путин был подростком из питерских дворов. В 1990-х и 2000-х Чубарьян приглашал в Россию западных историков, налаживал сотрудничество с Францией и другими западными странами, создал центр гендерных исследований, осуждал Советский Союз за оккупацию стран Балтии и Сталина — за репрессии. Сегодня он призывает учителей в Донбассе доносить правду о российско-украинских отношениях, рассуждает о кризисе либерального миропорядка и возлагает ответственность за войну на Запад. Историк и политолог Константин Пахалюк поговорил с более чем пятнадцатью российскими и зарубежными историками, чтобы понять, как и почему академический исследователь высокого ранга согласился быть на вторых ролях у Владимира Мединского. Многие из собеседников попросили об анонимности, потому в тексте они фигурируют под условными псевдонимами.
Первоклассный вассал
В 2025 году, вручая Чубарьяну очередную Государственную премию, Владимир Путин заявил: «Многогранная деятельность академика Чубарьяна, в том числе участие в создании единого школьного учебника по истории, — это образец труда ученого как служения человечеству во имя просвещения, ради поиска истины».
На сайте президента России Чубарьян упоминается тридцать раз. В 2006 году Путин лично поздравлял его с 75-летним юбилеем, а спустя пять лет Медведев — с 80-летием. Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», ордена Почета, неоднократный лауреат Государственных премий — такому официальному признанию позавидует любой позднесоветский номенклатурщик. На волне демократических преобразований перестройки, в 1988 году, Чубарьян был избран директором Института всеобщей истории (ИВИ) РАН, одного из ключевых научных учреждений страны. Спустя 27 лет, в 2015-м, он стал его научным руководителем, сохранив серьезное влияние на внутренние дела.
По средневзвешенному мнению моих собеседников, управленческое долгожительство академика Чубарьяна объясняется двумя вещами: с одной стороны, он всегда дружил с властью и чувствовал новые веяния, менялся вместе с госаппаратом, не доходя при этом до оголтелости; с другой — умел ценить таланты, не заедая подчиненных и давая свободу для научного творчества.
Один из крупнейших и выдающихся историков (далее — историк А), в свое время тесно связанный с ИВИ РАН, иллюстрирует эту двойственность:
— Для него основной вопрос — сохранение статуса института в глазах «руководства» и коллег по цеху. „
Его очень беспокоило, как к институту относятся «наверху». Он мог устроить сотруднику разнос из-за одного слова в монографии, которое не понравилось кому-то на Старой площади
(то есть в администрации президента. — Прим. ред.), но при этом никаких реальных «оргвыводов» не делалось. Обещания немедленно уволить того или иного «провинившегося» оставались только на словах. Вообще, он всегда стремился защищать своих сотрудников.
Работавший в институте в 1990–2000-е годы историк Л вспоминает:
— У меня сложилось впечатление, что полугласно он руководствовался принципом: я вас кормить не могу, но я не мешаю кормиться на стороне. Получил заграничный грант? Молодец, езжай. Устроился на стипендию? Пожалуйста. Против совместительства не возражал. Меня ни разу не просили делиться грантами, хотя в других учреждениях откусывали до 40%. Он всегда ходил в одном и том же коричневом костюме, немодном, не первой свежести, и только один раз видел его служебную машину, белую «Волгу». На рубеже 1990–2000-х директор ездит не на мерседесе — это показательно, что он не шикует, когда у него сотрудники не шикуют. Был один смешной случай, когда-то кто-то за казенный счет съездил на конференцию на Фиджи: Чубарьян по этому поводу ругался, так как ясно, что истинная цель там была далека от науки.
Сохранению положения способствовали и личные качества Чубарьяна.
— Он куртуазен, обходителен, хороший дипломат, никогда не слышал, чтобы он на кого-то орал или чтобы люди боялись его. В нем не было ничего имперского или советского. Залог его успеха — феноменальное здоровье и высокая работоспособность, — утверждает историк, защищавшийся в ИВИ РАН (историк Д).
Историк А рассказывает, что при подготовке «Российской исторической энциклопедии» (18 томов вышли в 2015–2024 годах) Чубарьян, «что называется, постоянно держал руку на пульсе в ходе работы. Конечно, он назначил ответственных по отдельным разделам. Но при этом сам вычитывал статьи, которые могли получить негативный отклик “наверху”, заставлял их править и жестко следил за графиком подготовки статей (от этого зависело финансирование). Я был свидетелем, когда он чуть не уволил одного из ответственных, который этот график нарушил».
Те собеседники, которые взаимодействовали с ним в 1990–2000-е годы, склонны говорить о том, что Чубарьян воспринимался тогда как прогрессивный руководитель, однако другие историки, особенно вошедшие в науку уже 2010-е годы, отзываются о нем с большей прохладой и склонны воспринимать его как бюрократический реликт. Ряд опрошенных отказались считать Чубарьяна именно придворным историком или тем, кто шел на компромиссы ради защиты подчиненных, полагая, что его положение было более автономным, а сотрудничество с властью — добровольным.
— Он первоклассный вассал, сюзереном которого является государство, он служит и подчиняется ему, а историческая наука в России — его вотчина, — утверждает доктор исторических наук, в прошлом директор одного из институтов (историк С). Схожим образом историк Л называет его лукавым царедворцем, который заседает в тысяче комиссий:
— Он придворный не в смысле «чего изволите?» — он вельможа, он вхож, имеет рычаги и влияние, имеет информацию, что опасно или нет, на что дадут деньги, — вероятно, это и обусловливает границы свободы, которые существовали в институте. Как утверждает тот же собеседник: — Кто что пишет — это личное дело ученого, пока это не затрагивает болезненные точки.
Человек, который не мешает
В оценке того, какие плоды принесла политика Чубарьяна, мои собеседники разошлись.
Одни, в том числе работавшие или защищавшиеся в институте, не считают, что за время его руководства удалось достичь научных результатов, которыми можно было бы гордиться. Другие, наоборот, подчеркивают заслуги, правда, обычно относят их к предыдущим десятилетиям.
Как рассказывает историк С, в конце 1980-х годов Чубарьян приглашал в Институт представителей французской «Школы анналов» (важнейшее направление в исторической науке, стремящейся к «тотальному» описанию обществ, например, история ментальностей, длинных циклов и пр.), а также поддерживал близкого к ним медиевиста Арона Гуревича, который с 1989 года выпускал легендарный журнал-ежегодник «Одиссей». Для тех времен это было действительно новым веянием.
В 1990-е годы, при резком недостатке финансирования, Чубарьяну удалось сохранить институт, который, особенно на фоне Института российской истории РАН при академике Андрее Сахарове (1993–2010), действительно выделялся открытостью новым веяниям.
По утверждению историка А, достижениями стали и многочисленные сборники документов, и развитие новых направлений: историческая антропология, история идей, интеллектуальная история, история частной жизни и повседневности и гендерные исследования (последними даже занимался отдельный центр). „
— При непосредственном содействии Чубарьяна удалось подготовить уникальную пятитомную хрестоматию «Древняя Русь в свете зарубежных источников»,
— говорит мой собеседник. — Именно он смог привлечь в ИВИ ряд выдающихся историков или создать комфортные условия для тех, кто уже был в штате. Если попытаться дать самую краткую характеристику Чубарьяну, то я бы сказал так: он блестящий администратор и мастер компромиссов высочайшего уровня. Показательно в этом отношении появление в ИВИ РАН Отдела истории Византии и Восточной Европы: воспользовавшись конфликтом этого коллектива с руководством Института российской истории, Чубарьян принял отдел в полном составе, и уже позднее, когда ситуация там наладилась, люди не захотели возвращаться. Если попытаться дать ему самую краткую характеристику, то я бы сказал так: он блестящий администратор и мастер компромиссов высочайшего уровня. В Институте работали люди с различными, порой диаметрально противоположными взглядами, и ему удавалось сглаживать внутренние конфликты.
По мнению историка С, Чубарьян «давал развиваться тем, кто мог развиваться и создавать научные сети. Я не думаю, что он создатель творческих коллективов, но он поддерживал и охранял, не мешал, гордился». Как добавляет историк Л, «про постановку цели где-то в 2000-е я слышал от него только одно: “За истекший год мы убедили власть в нашей полезности, и наша задача — эту убежденность крепить”».
Вероятно, одним из факторов, определявших такую стратегию Чубарьяна, являлось недофинансирование науки, особенно гуманитарных направлений. По утверждению историков, если в 1990-е годы зарплаты были весьма скромными, то в 2000-е годы пошел их рост (который, правда, не все заметили).
ИВИ РАН Чубарьян не ограничивался. Историк С подчеркивает его страсть к экспансии:
— Он пытался захватить учебники, вузы, проекты, телевидение, издательства, МИД, архивы. По возможности влиять на программы, школьные учебники, убеждать вышестоящие инстанции в том, что именно он знает, как надо.
В начале 1990-х он был среди учредителей ГАУГН (Государственного академического университета гуманитарных наук), долго работал там ректором, остался президентом. Стань со-участником «Новой газеты» Стань соучастником «Новой газеты», подпишись на рассылку и получай письма от редакции Подписаться
В 2010-е годы фактически возглавляет процесс написания Историко-культурного стандарта. С образованием Российского исторического общества (под руководством Сергея Нарышкина, ныне руководителя СВР) выступил его сопредседателем. От РВИО Мединского он долго дистанцировался, однако в 2024-м вошел в состав президиума научного совета. Впрочем, перечень различных общественных ассоциаций, комитетов или советов при органах госвласти, где Чубарьян председательствует, заседает или каким-то образом участвует, можно продолжать бесконечно. „
— Чубарьян явно гордится и наслаждается ролью «королевского историка», но для людей со стороны он хоть какой-то противовес циничному и чужому Мединскому,
— подытоживает историк Г, участвовавший в проектах ИВИ в конце 2000-х.
Впрочем, когда возникла необходимость, Чубарьян Мединскому помог. В 2017 году он явился на заседание Экспертного совета Высшей аттестационной комиссии и призвал не лишать тогда еще министра культуры научной степени из-за ненаучности его творения. Дескать, это откроет «ящик Пандоры». Действительно, если порой защиту проходят откровенно слабые работы «нужных аспирантов» (необязательно высокопоставленных — например, не очень талантливых, но трудолюбивых и в научной повседневности очень полезных лаборантов), то сама возможность оспаривать степень за качество текста может сильно аукнуться. Поразительными образом деформация профессиональных стандартов отчасти спасла диссертацию Мединского.
Тем не менее за десятилетия нахождения ученого на высшем административно-историческом посту фамилия Чубарьяна довольно редко звучала в связи со скандалами. Едва ли не единственный из них пришелся уже на 2010-е годы и связан с Ильягу Уриловым, который в 2005 году создал в ИВИ РАН центр по изучению социал-демократии, а в 2008 году, отчасти с подачи Чубарьяна, был избран в академики. Его научные заслуги вызывают вопросы, однако благодаря «Диссернету» не оставляет сомнений его научное руководство (консультирование): семь липовых кандидатских и докторских диссертаций.
Мои собеседники говорят, что причины научной карьеры Урилова объясняются его успехами в бизнес-сфере. Как пояснил историк А, «насколько я понимаю, это был источник внебюджетных средств не только для ИВИ, но и для руководства РАН в целом». По открытым источникам, в начале 2000-х Урилов учредил издательство «Любимая Россия», которое специализировалось на выпуске исторических книг. Уже много позже он стал собственником ООО «Вирсавия», зарегистрированном в уже аннексированном Крыму и предоставляющем арендные услуги, и ООО «Квант», которое занимается комплексным обслуживанием помещений.
В 2011 году в интервью «Радио Свобода» историк Вадим Телицын рекламировал упомянутое издательство, где сам и работал. Ведущий Иван Толстой отрекомендовал его как плодовитого исследователя, автора биографий Распутина, Скорцени, Теслы, а также книг с такими многообещающими названиями, как «Гитлер в Антарктиде» и «Святой Грааль и Третий рейх». По совпадению, Телицын также является научным сотрудником (на данный момент — ведущим) ИВИ РАН и клиентом «Диссернета» как соучастник защит списанных диссертаций. Других подчиненных Чубарьяна в этой базе данных не числится.
Как историк неизвестен
К исследовательским качествам самого Чубарьяна почти все мои собеседники относятся скептически.
— Я ни от одного историка не слышал, чтобы его называли серьезным ученым, который бы что-то открыл в науке. Если посмотреть его кандидатскую и докторскую, защищенные в советское время, то это были весьма конъюнктурные темы, — утверждает доктор исторических наук, главный редактор «Исторической экспертизы» Сергей Эрлих. (Кандидатская Чубарьяна была посвящена Брестскому миру, а докторская — роли Ленина в формировании советской внешней политики.) Как дипломатично отмечает историк С, Чубарьян никогда не кичился научными заслугами и не стремился выглядеть крупным ученым.
Согласно Российскому индексу научного цитирования, у Чубарьяна 145 публикаций при довольно хорошем, но не выдающимся индексе цитирования — 15. Эта наукометрическая система создавалась в 2000-е годы, и можно предположить, что она отражает достижения лишь за последние двадцать лет.
Среди самых востребованных работ — авторские монографии Чубарьяна. Первая вышла еще в 1964 году и посвящена Брестскому миру: мои собеседники, в том числе сразу несколько специалистов по эпохе, говорят, что она полностью укладывается в тогдашний официальный нарратив и давно устарела. Две следующие книги, о европейской идее и российском европеизме, увидели свет, соответственно, в 1987 и 2006 годах — в преддверии и на пике «евроинтеграции» российской исторической академии на Западе. Спустя два года, на фоне нарастающей политизации истории Второй мировой, появилась монография о международном кризисе 1939–1941 годов.
Дмитрий Дубровский, преподаватель магистратуры по российским исследованиям Карлова университета, профессор Свободного университета, положительно оценивает поздние исследования Чубарьяна: „
— Мне кажется, его личные заслуги в историографии значительны именно теми работами, которыми он вставлял историю России, Советского Союза в общеевропейские рамки. Он ведь отстаивал идею, что наша страна — часть европейской политической истории.
Куда более скептичен историк С:
— Я не слышал, чтобы работы Чубарьяна о европеизации читали или опирались на них.
Дубровский акцентирует его роль в нормализации российской исторической науки и выстраивание международных связей. Историк Г уточняет:
— Именно Франция на рубеже тысячелетий — а не США или Германия — мне казалась ориентиром для его института. На мой взгляд внешнего наблюдателя, примерно до 2013 года ИВИ действительно был более открытым и инновационным.
Историк А соглашается:
— Чубарьян поддерживал реноме Института, в том числе у зарубежных коллег. Он не только создал Ассоциацию руководителей институтов истории стран СНГ, но и несколько двусторонних рабочих комиссий историков: российско-украинскую (от чего отказались Институт славяноведения и Институт российской истории РАН), российско-польскую, российско-литовскую, российско-германскую и другие. Результатом работы этих комиссий стал целый ряд совместных проектов, получивших высокие оценки в России и за рубежом.
Заслуги этих комиссий состоят в том, что удалось «уточнить целый ряд вопросов, связанных с восприятием и освещением совместной истории. Так, стало ясно, что можно написать с поляками общий школьный учебник истории, а с украинцами — нет. Поэтому с Украиной написали очерки истории своих стран: “Историю Украины” издали в России, а “Историю России” — в Киеве на украинском. Тексты, кстати, согласовывали на правительственном уровне в Киеве с участием Черномырдина».
Подробнее о наследии работы российско-украинской комиссии рассказывает украинский историк Юрий Латыш:
— Чубарьяна всегда воспринимали как представителя официальной российской историографии. Именно он и его институт выступали партнером Института истории Украины НАН Украины. Договор о сотрудничестве был заключен еще в 2001 году. Был проведен ряд научных конференций, в 2003 году создана комиссия историков. Но камнем преткновения стало желание России повлиять на содержание украинских учебников. К тому же любые попытки согласовывать оценки прошлого с Москвой вызывали виток политического противостояния внутри Украины и объявлялись предательством. Все попытки написания общего учебника окончились провалом. Зато в 2012 году вышло пособие для учителей истории двух стран «Россия и Украина на перекрестках истории», в которое вошли темы, не вызывавшие больших разногласий в историографиях двух стран: Чубарьян называл его «прорывом в отношениях российско-украинских историков». В 2014 году все отношения были разорваны, и интерес в Украине к российской историографии сегодня не приветствуется.
Однако участие в таких проектах всё равно не вело к восприятию Чубарьяна как ученого. Так, американский профессор-историк признает:
— Только немногие американские специалисты обращают внимание на руководителей крупных институтов РАН. А с начала войны они полностью списали таких людей, считая их лишь академическим прикрытием для Путина. Но, как я уже сказал, вообще найдется немного специалистов, которые знали бы о Чубарьяне что-либо, кроме самых общих сведений.
Схожим образом отзываются представители других зарубежных академических сообществ. Израильский историк Второй мировой Яков Фальков:
— Лично я слышал, что такой персонаж существует где-то в России. Но ничего из его уникального эпистолярного наследия никогда не читал. Не уверен, что у моих местных и западных коллег ситуация сильно иная.
Французский славист Вероника Жобер:
— В начале 2010-х годов Чубарьян активно участвовал в разных программах культурного и академического обмена между Францией и Россией. На французский язык переведено несколько его книг, но самим французам, вообще, он, по-моему, совсем не известен, разве что историкам-русистам.
Немецкий историк Дмитрий Стратиевский: „
— До 2022-го его действительно более-менее знали в академическом мире Германии, не столько за научные заслуги, а потому что российская сторона продвигала его практически везде.
Немцы со свойственной им тогда уступчивостью соглашались, но скорее воспринимали его как «обязательного администратора».
Другими словами, международная известность Чубарьяна — функция от усилий российского государства по продвижению российских официальных академических организаций на международной арене. Внутри российского научного мира это даже типично, что человек без выдающихся научных заслуг становится академиком. Как рассказывает историк А, «мы с моим другом, очень хорошим историком, сидели на заседании отделения РАН, и он спросил: “Можешь сказать, кто из этих академиков какими проблемами занимается?” Смогли назвать только трех или четырех. Зато могли назвать должности почти всех остальных».
Ситуация, которая сейчас сложилась
С началом полномасштабной агрессии Чубарьян не бросился в первых рядах поддерживать завоевание Украины, но и критиковать его, разумеется, не стал — и не промолчал. В 2023 году он согласился выступить соавтором Мединского в новых «единых учебниках» всеобщей истории, а обновление учебного курса объяснял витиевато: «Ситуация, которая сейчас сложилась, требует корректировки старых учебников».
Первые пособия, для 10–11 классов, были наспех написаны к осени 2023 года и, как заметил рецензировавший их учитель истории Василий Кузнецов, отличаются полонофобией и отказом от каких-либо критических оценок в адрес СССР. В некоторых случаях дуэт Мединского и Чубарьяна, как я уже отмечал, доходит до откровенной конспирологии. Так, восстание в Венгрии 1956 года объясняется происками Запада и участников «геноцида советского народа». Повторяется миф, будто СССР вторгся в Афганистан из-за реального стремления США построить там базы НАТО. Война 2008 года против Грузии оправдывается тем, что российская армия «просто» не дала захватить Абхазию и Южную Осетию.
В тех случаях, когда Чубарьян выступает самостоятельно, он остается весьма разборчивым в публичных комментариях, не выходя за рамки общей лояльности.
Государство хочет «культурно интегрировать» оккупированные территории? Вот Чубарьян пишет предисловие к спецвыпуску журнала «Родина» «Классный наставник»: «Время ставит перед учителями Донбасса и других новых российских территорий России серьезные, государственные задачи. Главная из них — донести до учеников правду об истории Украины и России».
Власти провозглашают поворот на Восток? Вот он соглашается с китайскими историками, что начало Второй мировой можно датировать 1930-ми годами, интервенцией Японии в Китай.
Власти заигрывают с образами империи? Вот Чубарьян призывает переосмыслить отношение к империям, а затем утверждает, что понятие «колониализм» к России и СССР вообще не применимо: «Оно возникло, когда формировались классические колониальные империи, такие как Англия и Франция, а потом — Германия и Испания, Португалия, Голландия. Мы считаем, что сравнение этих империй и их политики с Россией некорректно».
Чиновники решили переписать учебник обществознания? Вот он заявляет, дескать, действительно, имеющиеся слишком аморфны, с большим количеством теоретических рассуждений.
Пропаганда рассказывает о том, как на Западе хотят «отнять нашу победу» во Второй мировой? На эту тему Чубарьян дает целое интервью, ни слова не сказав о том, как историю извращают в самой России. Ладно уж придумали «геноцид советского народа», так ведь и научный руководитель РВИО Михаил Мягков договорился до того, что в Катыни польские военнопленные были расстреляны не сотрудниками НКВД, а нацистами.
От антидекабристской кампании, впрочем, Чубарьян публично дистанцировался, посетовал на отсутствие консенсуса и даже раскритиковал ее завуалированно: «Но в начале 1990-х начался тотальный пересмотр российской истории с попыткой отменить всё, что было положительного в России, под эту метлу попали и декабристы».
Чубарьян максимально стремится сохранить видимость академизма и отстраненности. Однако то и дело у него проскакивают идеологические штампы: «из-за рубежа идут попытки политизировать историю», «идет кризис либерального мироустройства», «возрождение нацистской идеологии, которое мы замечаем сегодня», «попытки в Западной Европе и США изменить отношение к семье как союзу мужчины и женщины». „
Называя текущую войну «ситуацией», он, конечно, возлагает всю ответственность на Запад и «отказ от конструктивных соглашений с Россией».
Это уже не тот Чубарьян, который, например, в 2005 году со страниц «России в глобальной политике», при общих реверансах лояльности и активном неприятии идеи покаяния за преступления сталинского времени, всё же осмеливался заявлять, что «Советский Союз осуществил аннексию, а затем и оккупацию стран Прибалтики», что у Сталина были «имперские настроения», а о коллаборационизме вообще рассуждал в рефлексивном ключе: «И всё же столь значительное число людей, переметнувшихся к врагу, заставляет задуматься не только о моральных корнях предательства, но и о самой политике, проводимой в 1930-е годы руководством СССР, о ее реальной поддержке гражданами».
Ориентация на сюзерена
Что стоит за подобной трансформацией Чубарьяна, когда демократически избранный директор не просто засиживается, но и становится «мягким соучастником» милитаристской пропаганды? Этот вопрос разделил моих собеседников.
— Это свойственно всем начальникам нашего времени, которые подписывают очень неприятные вещи: они берут на себя груз, который бы мог лечь на других людей, — рассуждает историк Д.
Другой историк, продолжающий работать в России, более критичен:
— Институты академии наук — это не самое популярное место среди ученых. Да, по какой-то инерции, формально это всё еще престижно, но фактически весьма сомнительно. Поэтому я не понимаю, что Чубарьян отстаивает, кроме своего статуса. В его возрасте пора бы подумать о вечном. „
— Меняется Россия — меняется и Чубарьян, — говорит историк С. — Он продолжает ориентироваться на сюзерена, жертвуя репутацией.
— Как мне кажется, сегодня он пытается сохранить то, что еще можно, — добавляет Дмитрий Дубровский. — Вопрос — какой ценой. То, что он делает сегодня, предает то, что он делал раньше. Его чудовищная роль в идеологии и фальсификациях, таких как [новые] учебники истории, заставляет оценивать его как предателя. Вероятно, он считает это вынужденным поведением, восстановлением практик позднесоветского периода.
Иными словами, здесь мы видим последствия долгих лет компромиссов. В условиях нарастающего авторитаризма усиление личных позиций шло за счет деградации институтов и их автономии, что в 2022 году позволило сделать их соучастниками производства идеологии, оправдывающей агрессию. На протяжении десятилетий Чубарьян был видной фигурой на научно-историческом небосклоне России, однако сегодня он согласился играть на вторых ролях при Мединском, наработанной репутацией прикрывая конспирологические теории под видом «учебника истории».
Впрочем, в отношении лично Чубарьяна не очень понятно, было ли что предавать. Как замечает историк С, «у него не было таланта ученого, потому и нет проблемы, что он продал свой талант власти».

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ирина, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила знакомую, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

С нового учебного года в обязательную школьную дисциплину «индивидуальный проект» включат программу «Обучение служением. Первые». Об этом заявил министр просвещения РФ Сергей Кравцов.
По словам чиновника, в рамках этой программы школьники будут решать «социальные задачи НКО, государства и социального бизнеса». РБК уточняет, что проекты будут создаваться под руководством наставников, на их реализацию выделят от 70 до 140 часов.
Кравцов отметил, что с 2024 года эта программа была доступна в рамках внеурочной деятельности, но теперь школы смогут внедрять ее в свой учебный план для учащихся 10-11 классов.
«Современному школьнику важно не только знать, но и уметь применять на практике полученные на уроках знания. Программа "Обучение служением. Первые" усилит именно эту составляющую. Она поможет ребятам раскрыть свой потенциал, попробовать себя в социально значимых проектах, сделать первые шаги к профессиональному самоопределению», — сказал министр.
РБК пишет, что ранее в рамках занятий «Обучение служением» школьники помогали пожилым людям научиться пользоваться смартфонами, а также составляли биографии участников войны в Украине.
Программа «Обучение служением. Первые» была создана платформой «Добро.рф» и кремлевским «Движением первых». Руководитель «Добро.рф», глава комитета Госдумы по молодежной политике Артем Метелев сказал, что за успешную реализацию проектов школьники смогут получить до 25 волонтерских часов, которые можно будет использовать для получения дополнительных баллов к ЕГЭ, грантов, стипендий и трудоустройства.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города в столицу области, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре у нас открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в наш штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
Осенью 2017 года к нам в город приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Ира, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья и увезли в Архангельск. „
Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия». 19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Ира, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила родственницу, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

В конце января в парижском аэропорту воссоединилась семья Андрея и Натальи Смекалиных. Год назад мать четверых детей дезертировала с военной службы на Дальнем Востоке и уехала в Армению, несмотря на давление со стороны ФСБ. Еще раньше из-за угрозы доноса уехал ее супруг, взяв с собой двоих детей. В конце прошлого года французский МИД неожиданно одобрил Наталье и еще двум ее детям laissez-passer (международный проездной документ), и теперь семья будет в полном составе подаваться на политическое убежище. Смекалины рассказали «Новой газете Европа» о том, как с наступлением войны счастливая семейная жизнь сменилась кошмаром и почему им пришлось уехать на другой конец света.
Смекалины до войны
На берегу Уссурийского залива, прямо напротив Владивостока, находится город Большой Камень. Основали его в 1947 году, чтобы ремонтировать корабли Тихоокеанского флота, и вплоть до 2015 года он был закрытым. Главная местная «достопримечательность» и градообразующее предприятие — огромная верфь для работы с кораблями с ядерными энергетическими установками. Неудивительно, что в моногороде, обслуживающем флот, не так много работы в частном секторе. Не было ее и в близлежащем поселке Смоляниново, где жила Наталья, — так она объясняет, почему в 2008 году решила заключить военный контракт.
— Мой отец — военнослужащий, и мне в 19 лет предложили поработать в строевой части с документацией, — рассказывает Наталья (сейчас ей 38). — Работа мне понравилась. Через два года я заключила контракт и работала там же, в штабе, на делопроизводстве. „
Мне не то чтобы нравилась армия (у меня музыкальное образование), просто другой работы в городе не было. Но мне нравилось читать рапорты, писать. Я всё время сидела в документах, была частью «бумажной армии».
Даже хотела получить звание прапорщика, но в 2010 году, когда я закончила для этого техникум, прапорщиков отменили, и я так и осталась младшим сержантом.
Тем временем Андрей, будущий муж Натальи, отучился в Большом Камне в техникуме на машиниста электропоезда, а затем открыл свой бизнес.
— У меня был магазин, я занимался сантехникой, отоплением и электрикой, — рассказывает Андрей Смекалин. — В 2012 году Сбербанк открыл новый большой офис в городе, и их подрядчик обратился к нам по поводу сантехники. С самого начала предлагали мне странные схемы: «Возьми работу, мы дадим тебе узбеков, инструменты». Я отказался — у меня своя бригада и инвентарь — и согласился работать только по субподряду. Через некоторое время ко мне пришли люди, которые представились сотрудниками ФСБ. Они потребовали отдать им 15% из денег за выполнение подряда, угрожали проблемами. Я же легально работал, почему я должен был им что-то платить? Подрядчик просто ответил: «А ты не знал, что ли? Мы же предупреждали».
В итоге Андрей отказался от заказа, выплатил неустойку. По его словам, с тех пор он стал иначе смотреть на происходящее в стране и слушать, что говорят оппозиционные политики.
— Получилось, что я не интересовался политикой, пока она не заинтересовалась мной, — шутит он.
Именно тогда, в 2012 году, судьба свела Наталью и Андрея, вскоре после знакомства они поженились. Молодая женщина рассказывает, что они сразу решили: семья будет многодетной.
— Я всегда хотела двойню. Двойня не получалась, — смеется Наталья. — Но между старшими детьми у нас разница в полтора года. Мы хотели, чтобы после нас осталось четверо детей, чтобы вдвойне «восполнить» себя.
К 2022 году у Смекалиных уже была шестилетняя дочь и двое сыновей, семи лет и трех месяцев. На момент начала войны Наталья была в декретном отпуске. Новости о вторжении России в Украину оба супруга восприняли тяжело. Андрей придерживался оппозиционных взглядов, даже ходил наблюдателем на президентские выборы 2018 года. Он вспоминает, что 24 февраля был подавлен, понимал, что из страны нужно уезжать. Для Натальи же война стала еще и личной трагедией.
Родные и родители
— У меня все родственники в Украине, — дрогнувшим голосом говорит бывшая военнослужащая. — Мы не очень часто общались, в основном по праздникам, но первое, что я сделала 24 февраля, — связалась с ними. Я начала сообщения с извинений, я прекрасно понимала, что произошло, и извинялась в каждом сообщении. Я чувствовала себя причастной к войне, ведь служила в российской армии. Они поняли меня и приняли: мы и сейчас поддерживаем отношения. Я за них очень переживаю: рядом с ними летают и падают «шахеды», часто нет электричества и интернета. Они стали мне роднее, чем мои родители. Мама с папой сразу с ними рассорились, так как смотрят телевизор, да и меня они ни в чем не поддерживают.
Позже, в 2023 году, мобилизовали ее двоюродного брата из Новой Одессы (город в Николаевской области Украины). Будучи в России, Наталья боялась ему писать, опасаясь, что у брата будут проблемы с командирами. Но как только Смекалина приехала в Армению, сразу с ним связалась — общение возобновилось.
— Брат всегда был мне рад, поддерживал, говорил, что «еще посидим за одним столом», — плачет Наталья. — Недавно он погиб… „
В первый же день войны Наталья решила уйти со службы. Она пришла на работу, чтобы написать рапорт об увольнении. Армейское руководство «потеряло» документ. Это повторилось дважды.
Затем к ней пришел начальник части по защите гостайны и прямо сказал, что до конца так называемой СВО она уволиться не сможет. Наталья убеждена, что он ей врал: указ о том, что контракты становятся бессрочными, появился только осенью 2022 года.
— На самом деле мне в голову-то не приходило, что меня могут отправить на фронт, когда я сижу в декрете с детьми, — вспоминает Наталья. — Хотя еще до февраля 2022-го с нас собрали подписи в рапортах на случай войны и мобилизации. Нам объяснили, что те, у кого дети младше 16 лет, мобилизованы не будут. Я больше переживала за мужа: он такой, что терпеть и молчать не умеет. Мы понимали, что рано или поздно кто-то напишет на него донос за дискредитацию [армии РФ].
21 сентября 2022 года Путин объявил о начале мобилизации. У Андрея в военном билете — категория Б (частично годен), поэтому он был уверен, что его не заберут. Утром мужчина спокойно ушел на работу. Наталья сильно переживала и купила супругу билет в Грузию. Вечером Андрей вернулся домой, посмотрел на десятимесячного сына и сказал, что не может жить где-то далеко, не видя, как сын растет без него. Супруги остались вместе, в Большом Камне.
Несмотря на то что контракт Натальи стал бессрочным, она решила всё же попробовать получить загран и уехать. Но поскольку с 2017 года ее рабочей задачей было отправлять зашифрованные телеграммы, у нее был доступ к секретности второго уровня, а с ним выехать из страны сложно.
— Я пошла узнавать, как мне сделать загранник, — продолжает Наталья. — Работница секретной [службы] сказала, что для него нужно очень много чего. Чтобы выехать в следующем году, нужно было в предыдущем подать до первого декабря рапорт, получить ходатайство от командующего флотом… Короче, поставили крест: сказали, что, пока идет СВО, я не уеду. При этом офицерский состав с таким же допуском выезжать почему-то мог, а я нет.
Разлука
Так, в тревогах, Смекалины провели целый год. К сентябрю 2023-го Андрей не выдержал: страх потерять свободу победил. Супруг Натальи взял старшего сына и дочь и доехал на машине из Владивостока до казахстанского Актау. По его словам, две недели пути прошли как один день.
— Я не ощущал себя в безопасности, — рассказывает Андрей. — Во-первых, если бы мне всё-таки дали повестку по мобилизации, то выезд из страны для меня был бы закрыт. „
Во-вторых, люди изменились, словно озверели, и я понимал, что рано или поздно кто-то на меня донесет.
Например, я спорил из-за войны с приятелем. Он сильно покраснел, злился, орал: «Да ты предатель! Таких, как ты, нужно в тюрьму, чтоб там гнили, или на фронт!» Сказал, что обязательно обо мне сообщит куда надо. Меня такие заявления пугали и сразу отрезвляли: зачем лезть в эти разговоры дурацкие? Но слышишь их бред и не выдерживаешь. Тогда мы с женой и решили, что мне лучше уехать, так как этот человек действительно мог написать донос.
Кроме того, Андрей не мог избавиться от мысли, что рано или поздно его задержат за то, что в 2017–2018 годах он активно посещал штаб Фонда борьбы с коррупцией во Владивостоке, и отправят в тюрьму лет на 12. К счастью, уехать ему было не так сложно: к осени 2023 года Смекалин уже свернул свой бизнес и работал проектировщиком каркасных домов дистанционно. Дети учились на дому. Родители объяснили, что не решились отправить их в обычную школу из-за обилия пропаганды.
Но разрыв сильно ударил по семье, ведь раньше они никогда не расставались. Наталья призналась, что «ревела первые дни» после отъезда. Смекалина мечтала воссоединиться с мужем и тоже уехать, но поперек встала армейская бюрократия. Кадровики в части сказали Наталье, что для получения загранпаспорта ей нужно подписать анкету, рапорт и еще много разных других документов, а также объяснить причину, куда и зачем она едет.
— Я на это всё плюнула и решила сделать финт ушами: заполнила анкету на загран через «Госуслуги», — рассказывает Наталья. — Но я, как умная Маша, всё заполнила, как надо, и побоялась соврать: написала, что я военнослужащая с допуском к «секретке». Меня пригласили в паспортный стол, где сказали, что нужна справка из ФСБ. И всё — приехали, я поняла, что это тупик. О моем походе туда узнал начальник и вызвал к себе. На беседу я пошла с годовалым малышом, его не с кем было оставить. Начальник мне таких бобов выписал… Сказал, что паспорт мне никто не даст: у меня слишком высокий доступ к секретности. В октябре из части ко мне домой приехала девушка, чтобы я подписала заключение об осведомленности, в котором значилось, что я не имею права получать загранник и уезжать, поскольку с момента ознакомления с секреткой у меня должно пройти пять лет, то есть мне нужно было ждать марта 2026 года, и то не факт, что мне бы всё одобрили.
К тому моменту декрет Натальи заканчивался, но она уже поняла, что на службу не вернется. Она не хотела «быть винтиком армейской системы», пока идет война. Супруги нашли неординарный выход из положения, и для этого Андрею пришлось ненадолго вернуться домой.
Беременность и допросы ФСБ
— У Наташи заканчивался декретный отпуск, — рассказал Смекалин, — и она уже общалась со своим [сумасшедшим] начальником, говорила, что не хочет возвращаться на работу. Он ей сказал: «Ну тогда просто сядешь». Ну и мы в тот момент в состоянии стресса ничего лучше не придумали, как зачать еще одного ребенка, нашу младшую дочку. Я трясся от страха в аэропортах, но приехал с детьми домой на 20 дней в ноябре 2023 года, а потом вернулся в Казахстан. Старшая дочь очень скучала по маме, так что я оставил ее и забрал младшего сына.
Теперь папа был с мальчиками, а беременная мама — с девочкой. Супруги как в воду глядели: решение завести еще одного ребенка, вероятно, спасло Наталью от уголовного преследования. Она рассказала, что весной ею заинтересовались сотрудники ФСБ, прикомандированные к ее части. Они вызвали Смекалину на беседу:
— К тому моменту я уже была беременна, но они об этом не знали, — рассказывает Наталья. „
— Приходить пришлось несколько раз: сначала познакомилась с одним сотрудником ФСБ, потом он ушел на войну, вместо него пришел другой… Такие милые все, но я-то понимала, что им надо.
Говорили: «Ай-яй-яй, вы же понимаете, что так нельзя, мы такие молодцы, что предотвратили преступление», угрожали статьей за попытку выехать из страны без разрешения. Спрашивали про мужа, про родственников, даже про детей. Я ответила в духе «у вас личное дело мое есть, дуру из меня не делайте, возьмите и почитайте».
Наталья объясняет, что сотрудник ФСБ пытался втереться к ней в доверие, но она в ответ «включила броню». Продолжалось это до мая 2024 года. Тогда состоялась последняя «беседа», для которой сотрудник службы защиты гостайны ВС РФ повез Наталью во Владивосток на машине.
— Тогда у меня уже был большой живот, — вспоминает Смекалина. — Может, они боялись, что я по их вине попаду в какую-то беду с ребенком и их засужу. Когда они заводили на меня дело за нарушение требований по защите гостайны из-за того, что я пошла делать загранпаспорт через «Госуслуги» в обход бюрократии, они не знали, что я жду ребенка, а когда узнали, стали обходительными. Меня повезли во Владивосток в Управление ФСБ России по Приморскому краю. И там при всех должностных лицах на камеру заставили согласиться с тем, что у меня ограничения на выезд, что я военнослужащая, которая до марта 2026 года не имеет права ничего делать: ни выезжать, ни получать загран… Да и в целом должна сидеть как мышка. Там было, наверное, человек шесть или семь — вместе с начальником присутствовали при видеозаписи. Меня отвезли домой, и всё на этом закончилось.
Наталья признается, что после отъезда Андрея она понимала, что еще долго с ним не воссоединится, но не представляла, насколько трудным будет разрыв. Особо тяжело, по словам Андрея, он сказался на детях. Младший сын, например, очень сильно переживал, когда Наталья уходила. Малыш, видимо, испугался, что все пропали, и думал, что если сейчас пропадет и мама, то он останется один. Когда его забрал Андрей, то же самое было и с ним: нужно было, чтобы папа всегда был на виду. К сожалению, возникла еще одна проблема: когда Андрей уехал в первый раз, младший сын уже начал разговаривать, но вдруг перестал. Только спустя пару лет, когда ему уже было почти четыре года, он понемногу стал говорить. Но для этого пришлось ходить к логопеду и психологу.
После истории с ФСБ Наталья «спряталась в психологический панцирь» и просто терпела. Благодаря рождению младшей дочери она снова ушла в декретный отпуск, а старшая дочь помогала ей по дому.
«Балканский путь» Андрея
Спустя год жизни в Казахстане Андрей решил переехать вместе с сыновьями в Грузию, куда его позвали знакомые осенью 2024-го. До этого он зарабатывал на жизнь тем, что благодаря старым знакомствам дистанционно занимался архитектурными проектами. После переезда в новую страну Андрей устроился электриком и большую часть дня находился на работе. Часть заработанных денег он платил друзьям как няням, чтобы они присматривали за детьми. После работы Андрей приходил домой уставший, готовил еду и шел спать.
Он рассказывает, что чувствовал, будто теряет контроль над жизнью. Как и Наталья, он всё время думал о том, как их семье снова быть вместе. Решение пришло из новостей: французский МИД выдал шестерым российским дезертирам документы, позволившие им приехать во Францию без загранпаспорта и податься там на убежище. Теоретически такой же laissez-passer могла получить и Наталья.
Первым во Францию решил ехать Андрей, но шенгенской визы у него не было, и он воспользовался «Балканским путем». Долгие годы этот маршрут, пролегающий через боснийско-хорватскую границу в ЕС, использовали беженцы с Ближнего Востока и Африки, но после начала войны в этом потоке стали попадаться россияне, например, дезертиры или бегущие от кадыровского режима чеченцы. Хорватские силовики известны своим жестоким и унижающим достоинство обращением с мигрантами. С этим Андрей с детьми столкнулись на собственном опыте: их полдня продержали на пограничном пункте, перевернули все сумки и отправили в миграционную тюрьму.
— Там, конечно, был кошмар, — вспоминает Андрей. — Если пограничники к нам отнеслись более-менее, то в этой тюрьме хорошо нас не пинали… Ноутбуки, техника, что-то дорогое — всё это вывалили на пол в коридоре, выбросили. Нас посадили в камеру с двухъярусными кроватями. Внутри прям грязища, особенно на полу, на котором еще было что-то разлито. „
Нас заставили снять обувь и ходить по всему этому, правда, через полчаса пришел начальник, отчитал подчиненных, и нам разрешили надеть ботинки.
Весь день мы были голодные, только после моих вопросов охранники дали нам консервы с водой и хлебом.
В конце концов в миграционную тюрьму пришли люди, которые оформляли Андрея еще на границе, отчитали местных сотрудников за то, что те поместили отца с детьми в такие условия. Затем у Смекалиных сняли отпечатки пальцев и отвезли на вокзал, дав предписание ехать в лагерь беженцев. Но Андрей купил билет до Загреба, где снял апартаменты, чтобы сыновья могли спокойно отдохнуть. Затем в октябре 2024 года он с детьми долетел до Франции и подался на убежище.
Воссоединение
— Представьте, я в декрете, но моей младшей дочери скоро будет два года, а война продолжается, — говорит Наталья. — И я не знаю, сколько она еще продлится. В одном я убеждена: на службу не вернусь и участвовать в преступлениях нашей армии, даже оформляя бумажки, не буду.
О проекте «Идите лесом» Наталья знала давно. Она написала им в чат, и ей посоветовали добраться до Армении, для въезда в которую загранпаспорт не нужен. 13 марта 2025 года Наталья взяла дочек и поехала в аэропорт. В решении дезертировать младшая сержантка была уверена, хотя ей было очень страшно нарушить закон и снова попасть в лапы ФСБ.
Несмотря на переживания Натальи, поездка в Армению прошла без приключений. Правда, она вспоминает, как ее паспорт проверяли перед вылетом 20 минут, и признается, что в тот момент она жутко боялась:
— Пока я стояла возле окошка в зоне пограничного контроля, а мой паспорт чуть ли не под лупой рассматривали, у меня вся жизнь пронеслась перед глазами. Я думала, что меня точно нашли в базе, — и всё, конец, но, слава богу, меня выпустили! Я расплакалась, когда вышла оттуда.
В Армении Наталья продолжала заботиться о дочках и жила на сбережения. Но жизнь была полна тревог: дезертирка боялась, что ее найдут силовики. Несколько месяцев она продолжала оплачивать служебную квартиру в Смоляниново, чтобы продать остаток вещей, — с этим ей без особого желания согласились помочь родители, одновременно укоряя ее за «предательство». Через неделю после отъезда Натальи ее мама разбирала вещи в квартире. В этот момент в дверь постучали.
— Стучался человек в гражданском, — рассказывает Наталья. — Это был мой сосед с пятого этажа, бывший военный. Он сказал, что меня ищет ФСБ. Когда я об этом узнала, у меня случилась истерика. Я уверена, что в покое они нашу семью не оставят. Стали поступать сообщения и звонки в ватсап от коллег: они требовали сообщить командованию мое местоположение. Потом был момент, „
когда я искала в Армении квартиру, и в автобус, в котором я ехала, зашел российский военный. Я сразу убрала телефон, глаза в пол, стою молча и не понимаю, какого черта он здесь?
Муж меня потом успокаивал и шутил: «У тебя что, на лбу написано, что ты из России?» Я головой понимаю, что таких, как я, скрывающихся в Армении дезертиров — сотни. Кто я такая, чтобы за мной охотились? И всё равно было страшно. Я трусиха, всего боялась, даже включать геолокацию, хотя у меня была армянская сим-карта.
Смекалина признается, что на фоне постоянного стресса в Армении ее очень поддерживали гостеприимство и доброта местных жителей. Она с теплом вспоминает, как боялась обратиться в больницу, когда ее младшая дочь простудилась, но благодаря поддержке практически незнакомых людей смогла бесплатно попасть на прием и получить рекомендации без документов.
— Армения — это просто невероятная страна, — говорит Наталья. — Все очень отзывчивые: пакет порвался — подошли, помогли собрать. Лялечка упала, пускай и на мягкую траву, — все бегут помогать. Хозяин [съемной квартиры] очень помогал — спускать коляску по ступенькам, например.
У Натальи всё еще не было загранпаспорта, но она не рискнула обратиться за ним в российское посольство: тем самым можно было бы раскрыть свое местоположение силовикам. Чтобы попасть во Францию, Наталья обратилась за проездными документами в посольство этой страны. С задачей Смекалиной помогла справиться кризисная группа Intransit. Семья уже начала отчаиваться — и тут пришли хорошие новости.
— Когда правозащитники сообщили мне, что laissez-passer одобрили, я не поверила, — вспоминает Наталья. — Мы с мужем в последнее время думали, что рассмотрение идет очень долго, и не верили, что что-то получится. Муж уже хотел плюнуть на всё и ко мне [в Армению] ехать. Когда я наконец приехала во Францию и увидела его, разревелась. И даже когда первый день побыли вместе… до сих пор не можем прийти в себя и поверить в то, что это случилось. Что мы это пережили, что мы такие сильные.
Поскольку Андрей подался на убежище с двумя детьми, ему выдали трехкомнатную квартиру. Теперь, с приездом Натальи, их переселят в квартиру побольше: по местным законам такая большая семья не может размещаться в тесноте. В России они жили в двухкомнатной квартире.
Смекалины определили детей в школу. По их словам, младший сын уже хорошо понимает французский, а старший может на нем изъясняться. Родителям язык дается сложнее, но впереди еще много времени на то, чтобы его освоить. Сейчас супруги, еще недавно находившиеся на грани отчаяния, смотрят в будущее с надеждой.

Американский актер Роберт Дюваль умер в возрасте 95 лет. Об этом на его странице в фейсбуке сообщила его жена Лусиана.
«Для всего мира он был актером, удостоенным премии “Оскар”, режиссером, рассказчиком. Для меня он был просто всем», — написала супруга актера.
Роберт Дюваль снялся в более чем 100 фильмах. Наиболее известными стали его роли в фильмах «Крестный отец», где актер сыграл приемного сына дона Вито Корлеоне Тома Хейгена, и «Апокалипсис сегодня», в котором он появился в образе подполковника Килгора.
В 1984 году Дюваль получил «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме «Нежное милосердие». Помимо этого, актера шесть раз номинировали на эту премию за фильмы «Крестный отец», «Апокалипсис сегодня», «Великий Сантини», «Апостол», «Гражданский иск» и «Судья». Актер получил премию BAFTA и четыре премии «Золотой глобус».

ФСБ сможет блокировать связь в России и отдельных ее регионах даже в случае отсутствия угрозы безопасности. Решение о шатдаунах будет принимать Владимир Путин, следует из поправок к закону «О связи», подготовленных ко второму чтению.
В новую редакцию законопроекта внесены изменения, которые сделают процесс принятия решений о шатдаунах еще проще, чем планировалось изначально, сказали опрошенные «Агентством» юристы.
В версии документа, прошедшей первое чтение, говорилось, что услуги связи прекращаются после «запроса» ФСБ в случаях, «установленных нормативными правовыми актами президента и правительства, в целях защиты граждан и государства от возникающих угроз безопасности».
В текущей редакции «запрос» спецслужбы изменили на «требование», а также убрали упоминание правительства и «угроз безопасности», отметило «Агентство».
Текущая версия законопроекта предполагает, что ограничения будет устанавливать только Владимир Путин, сказал изданию киберадвокат Саркис Дарбинян. Помимо этого, внесенные изменения позволят ограничивать связь не только из-за «угроз безопасности», добавил юрист «Первого отдела» Евгений Смирнов.
Юристка «ОВД-Инфо» Валерия Ветошкина отметила, что законопроект расширит полномочия ФСБ. Из-за исчезновения из поправки упоминаний правительства и «угроз безопасности», по ее словам, введение шатдаунов будет более централизованным и менее ограниченным по основаниям.
При этом изменение формулировок вряд ли повлияет на практику применения законопроекта, полагает Ветошкина. По ее словам, оно скорее «упростит юридическое оформление таких требований и снизит формальные барьеры».
Подготовленные правительством поправки в закон «О связи» были внесены в Госдуму в ноябре 2025 года. В конце января депутаты единогласно приняли документ в первом чтении.

Сергей Плохий — известный украинский историк, который с начала нулевых преподает в Гарварде. В своей работе «Российско-украинская война. Возвращение истории» он рассматривает не только военное время, но и российско-украинские отношения до войны — даже в советский и имперский периоды. Изначально книгу выпустили в США на английском языке, но теперь она вышла и на русском — в издательстве «Бабель». В книге хватает малоизвестных сведений, а трактовки отличаются от привычных для наших читателей. Но есть и сомнительные тезисы, и странные умолчания — литературный обозреватель «Новой газеты Европа» Сорин Брут считает, что не поспорить с Плохием сложно.
Структурно книга делится на две равные части, написанные в разных жанрах. Первая половина — историческая, о развитии и взаимодействии России и Украины. Дойдя до 24.02.2022, историк превращается в летописца и анализирует контекст войны. Плохий рассказывает, что современная Украина во многом опирается на память о козаках (в книге используется написание «козаки», чтобы подчеркнуть отличие от «казаков» — привилегированного военно-служилого сословия более позднего периода. — Прим. авт.) Дикого поля (нейтральная зона между Польшей и Крымским ханством), заявивших о себе в конце XVI века.
В середине XVII-го козаки под управлением Богдана Хмельницкого восстали против Польши, образовали государство Гетманщина и, нуждаясь в союзниках, заключили договор с Москвой. Козакам помогли выстоять — тогда была важна идея помощи православным братьям; вспомнилась и концепция преемственности Москвы от Киевской Руси, которую для оправдания захвата Новгорода использовал еще Иван III.
Но Москва и сама посягала на «права и вольности» козаков — «элементы их демократического уклада». Те сопротивлялись, но постепенно сдавали позиции. «Последние следы козацкой демократии были ликвидированы» в конце XVIII столетия. В XIX веке, на фоне подъема национального самосознания в Европе и попыток империй его сдержать, идеолог Николая I Сергей Уваров конструировал идентичность большой русской нации, куда входили украинцы и беларусы (отсюда идея триединого русского народа).
Эта концепция лепила из народов управляемую общность, но обесценивала их различия. Теперь к ней во многом отсылает Путин. В 1840-е группа киевских интеллигентов (историк Николай Костомаров, поэт Тарас Шевченко и др.) создали тайное общество, изучавшее украинский язык и народную культуру. Костомаров рассчитывал, что на смену Российской и Австрийской империям со временем придет федерация славянских республик. Именно эти люди, опираясь на опыт козаков, формировали украинский национальный проект.
УНР, провозглашенная осенью 1917-го, выросла отсюда. До Октябрьской революции украинцы отсоединяться не спешили и верили в автономию в рамках будущей Российской республики. По итогам гражданской войны УНР вошла в СССР. Ленин не «создавал Украину», но шел на уступки, которые пересмотрели в сталинское время: украинская интеллигенция подверглась репрессиям. К распаду СССР у Украины был исторический идейный фундамент для построения национального государства.
Тогда на референдуме Донбасс проголосовал за независимость (84%), небольшой перевес был даже в Крыму (54%) и Севастополе (57%). Часть российского руководства, по мнению Плохия, не считала распад СССР окончательным. Они видели его тактическим отступлением России, которая выйдет из кризиса, сохранив нефтяные и газовые доходы, а когда «встанет на ноги, все опять к ней потянутся, и тогда вопрос [о Союзе] можно будет решать заново». Не гибель империи — перезагрузка.
А вот следующий тезис выглядит сомнительно: «Российское общество и значительная часть элиты считали падение имперской сверхдержавы проигрышем для России». Плохий озвучивает эту позицию как самоочевидную, никак не аргументируя. Хотя в этой логике выходит, что прогрессисты не опирались ни на какую часть монолитного имперского общества.
Процент сожалеющих о распаде СССР по данным Левада-центра и ФОМ, действительно, был высок уже с 1992 года. Пика ностальгия по СССР достигла на рубеже 1990–2000-х, а в нулевые поползла вниз: главная причина тоски была экономической, а рост великодержавных настроений произошел уже в путинские годы — под воздействием пропаганды. При том противоположной точки зрения всегда придерживалось значимое меньшинство (минимум — 16%, максимум — 37%). Один из явных недостатков книги — почти полное игнорирование этого социального раскола, который во многом определял облик страны в последние десятилетия.
Отсюда растет и пренебрежение российской оппозицией — протесты 2010-х и Навальный упоминаются вскользь, а речь об аресте Кара-Мурзы заходит там же, где и об аресте Гиркина. Может сложиться впечатление, что антивоенного протеста до мобилизации и поражений не было вовсе.
У предисловия автора к русскоязычному изданию другая тональность. Там говорится о «старомодной имперской войне, которую ведет российская верхушка», об «остатках демократических и проевропейских надежд российских граждан», наконец, о том, что «для выживания российского общества необходимо нанести поражение российскому государству». Проявление ли это вежливости по отношению к читателю или уточнение позиции — не вполне ясно. „
Историк рассказывает, что российская власть воспринимала постсоветские страны как независимые лишь отчасти, и уже в 1990-е намекала, что станет вмешиваться в их дела, если они не будут союзниками.
Вопрос Крыма тоже поднимался и был рычагом давления на Украину. При этом Ельцин не стремился забрать его, когда в начале 1990-х была такая возможность, чтобы не стимулировать идею отсоединения у российских автономий и не портить отношения с США.
В ельцинские годы мечты о демократии быстро отступили перед авторитарным рефлексом с ручным управлением, пренебрежением законами, силовой борьбой с оппонентами, использованием госресурса для выборов, наконец, назначением преемника. В Украине же, по мысли Плохия, защитой от автократии стал сильный регионализм.
Русифицированные восток и юг сталкивались с западом, долго входившим в империи Центральной Европы, имевшим националистическую антисоветскую традицию. Украиноязычный, преимущественно сельский центр колебался между полюсами. «Ни одна политическая партия или региональная элита не были достаточно сильными, чтобы взять под контроль парламент и навязать свою волю или политическое видение всей стране. Компромисс оказался единственным возможным способом, с помощью которого элиты могли разрешить свои разногласия и учесть взаимные интересы»
В российском обществе с культурой компромисса всегда было сложно. Проблемы были и с ощущением общности, какое может дать регион. Раскол же определялся не политическими пристрастиями, а пониманием роли власти — «слуга народа» или всесильный архитектор человеческих судеб.
Плохий показывает, что президенты предпринимали попытки (Кравчук, второй срок Кучмы, Янукович), но добиться устойчивого авторитаризма не могли: активная часть общества протестовала и, очевидно, находила поддержку у части элиты. Консолидации финансовых и политических элит, силовых структур, церкви вокруг вождя не происходило, и этим контекст радикально отличался от российского.
Если стоит задача сравнить два общества и их политическую жизнь, логичным кажется вопрос о специфике протестного опыта: у российского общества опыт успешных протестов был, но давно, несмотря на многочисленные и порой массовые попытки его воскресить. Протестующие в Украине, напротив, не раз достигали результатов. Историк обходит этот вопрос стороной, а между тем он выглядит принципиальным.
Из книги Плохия легко может возникнуть впечатление, что россияне за Путина горой и активно заинтересованы в присоединении чужих земель. Но одна из главных характеристик нашего общества — пассивность. В плане проявления несогласия это легко объяснить атомизацией, репрессиями (и их психологическим эффектом), невозможностью повлиять на власть мирным путем. Однако и „
имперство, о котором говорит историк, тоже ведь редко выходит за границы бытового шовинизма и похвальбы родной мощью. Милитаризм и путинизм обычно остаются на уровне наклейки на машине.
Всё это мало кого завлекает на фронт — в отличие от денег. Госпатриотизм в нынешнем изводе выглядит как попытка прижаться к власти, но лишь чтобы спрятаться от нее в ее же тени. Пространством приложения усилий для большинства остается частная жизнь. Идейно мобилизовать общество на войну не получилось, и даже участие в ней пришлось превратить в решение личных вопросов: заработка, карьерного роста или снятия судимости (подробнее об этом можно прочитать в нашем разговоре с Олесей Герасименко. — Прим. авт.). Другой вопрос, что вовлечение в войну способствует идеологизации. Мобилизовавшееся украинское общество тут кардинально отличается.
По мысли Плохия, трансформация Украины произошла вследствие аннексии Крыма и войны на Донбассе. Путин исключил из политпроцесса самые пророссийские регионы, ослабив опирающиеся на них партии. Произошло сплочение общества. Была проведена декоммунизация. Заметно возрос интерес к украинской истории и культуре.
Один из явных мотивов книги: Путин разрушает то, что ему (на уровне деклараций) дорого и помогает коллективным страхам многих россиян сбываться. Он физически и культурно уничтожает «русский мир» (наибольший ущерб от войны понесла русскоязычная часть Украины), убивает идею братских народов, создает действительно враждебную Украину (один из мотивов книги — общество и политическая верхушка страны не верили в возможность такой войны, пока она не началась) и подталкивает ее к Западу. Наконец, «защитник суверенитета» превращает Россию в младшего партнера Китая.
Досадно, что в книге мало говорится о Донбассе, с которого всё и началось. Плохий бегло рассказывает о развитии региона до 2014-го. Дальше же по сути исключает его из повествования, хотя отношение к его жителям в стране и взгляд на реинтеграцию, которой пыталась заниматься в том числе и команда Зеленского, были важными политическими вопросами.
Историк акцентирует внимание на том, что быстрая «спецоперация» для «защиты» русских Донбасса и «денацификации» вскоре превратилась в большую войну с намерением оккупации.
Плохий обоснованно не воспринимает «защиту русских» как реальную причину, а трактует российско-украинскую войну как старомодную колониальную. Звучит это убедительно, но, думается, что имперство власти специфично. Изначальный план Путина был рассчитан на быструю победу, опирался на ложные представления об украинском обществе и провалился. Не является ли всё дальнейшее реакцией в расчете извлечь из него максимальную выгоду? Ведь дальше мы получили войну-хамелеон: «священную войну с Западом» — не то оборонительную, не то за установление «многополярного мира», не то за «традиционные ценности». То ли с НАТО, то ли с США, то ли с Европой, то ли с глобальным либерализмом.
Ситуативная потребность напугать весь мир в силу обстоятельств стала «возрождением империи», под которое судорожно подбирались идейные основания. В результате из имперства получилась такая же фальшивка, как дворец в Геленджике и игры российских элит в дворянство.
«Российско-украинская война» — яркая и спорная, иногда слишком размашистая книга. Впрочем, исторические труды и спокойных времен только притворяются аккуратными и объективными: отбор и трактовка фактов определяются личными или корпоративными ценностями. У истории, складывающейся из совокупности оптик, больше шансов приблизиться к истине, и взгляд Плохия читателю пригодится.
Перевод книги на русский и ее выход в эмигрантском издательстве — хороший знак. Это напоминание, что язык не принадлежит ни стране, ни, тем более, власти.

16 февраля 2024 года в колонии в Харпе был убит Алексей Навальный. Последние три года своей жизни политик провел в заключении: его арестовали в январе 2021-го прямо в аэропорту Шереметьево, когда он возвращался в Россию из Германии, где проходил лечение после того, как сотрудники ФСБ попытались отравить его «новичком». Оказавшись в колонии, Навальный получал десятки и сотни писем как от своих друзей и знакомых, так и от совершенно чужих людей. На многие из них он обстоятельно отвечал, его адресаты писали вновь — так завязывались переписка и даже дружба. В годовщину смерти Навального спецкор «Новой газеты Европа» Ирина Кравцова поговорила с пятью корреспондентами Навального о том, что они обсуждали с политиком, как складывались их отношения и что эти письма значат для них теперь.
«Последнее письмо, которое я получил уже после его смерти, было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит “Звездные войны”»
Евгений Фельдман, 34 года, журналист и фотограф, Рига
— Мы познакомились лично в апреле 2012 года, когда Алексей приехал в Астрахань, чтобы поддержать Олега Шеина: он голодал после того, как у него украли победу на майских выборах. Где-то в тот период я понял, что Навальный — единственный из лидеров, соразмерный новому протесту. И с 2012 года я стал прицельно снимать Алексея при каждой возможности. При этом я очень долго сохранял дистанцию, сознательно принял такое решение. Было понятно: для того чтобы сохранять объективность, нельзя взаимодействовать с ним по-дружески. Мы с Алексеем были на ты, но когда кто-то из его команды спрашивал, за кого я буду голосовать, я отвечал, что за Собчак или Явлинского. И всё это время у нас были исключительно рабочие сдержанные отношения.
В 2021 году, когда снимать стало нечего и Алексей оказался за решеткой, эти отношения трансформировались в переписку — и стали дружескими. Мне всё еще странно произносить это вслух.
В первый раз я написал ему буквально в ночь, когда он вернулся в Россию и стало понятно, что его отправили в Матросскую тишину. Я снимал его около здания полиции в Химках, [где проходил суд по аресту Навального], пришел домой в полном отчаянии и написал: «Привет, Алексей, держись». Будучи в Матроске, он отвечал, но коротко — его там заваливали письмами.
Потом он сидел в колонии, куда писать было невозможно, но мы виделись очно на судах. Потом я приезжал на суды в Петушки. А потом, еще до начала войны, в январе 2022 года, я уехал из России: тогда начали заводить дела по статье об экстремизме на тех, кто сотрудничал с ФБК, и было понятно, что оставаться — это риск. Накануне отъезда я через жену передал Навальному бумажное письмо, в котором писал: „
«Алексей, я уезжаю из России, слишком высока вероятность преследования. Ты единственный человек, перед которым мне за это решение стыдно. Мне важно тебе про это сказать.
Надеюсь, что когда-нибудь вернусь и буду тебя снимать». Он ответил через своего пресс-секретаря Киру Ярмыш: «Всё хорошо, но пасаран, хорошо обустройтесь на новом месте».
Потом началась война, и его перевели в другую колонию, где работал сервис «ФСИН-письмо», так что с ноября 2022 года я начал ему писать регулярно. А он отвечал огромными письмами на много листов. Понятно было, что письма проходят цензуру, поэтому огромное количество вопросов, которые я хотел бы задать, я не мог. В первую очередь это касалось его рефлексии о прошлом: про мэрскую и президентские кампании, вообще про разные вещи.
Обычно, получив очередное письмо от него, я, где бы ни был — дома, в самолете, в поездке, — сразу садился писать ответ. С ноября 2022 года до дня его смерти это была довольно интенсивная переписка. Два больших письма от каждого в месяц, иногда больше. Я советовал ему разные книжки про американскую политику, мы обсуждали уличную еду, депрессию, кино, книги и что угодно. Иногда он просил меня проводить какой-нибудь ресерч. Например, однажды ему стало интересно, как устроена работа поллстеров в американских политических кампаниях. Я подробно изучил и рассказывал ему в письме. За всё время я отправил ему примерно 50 писем и получил ответ на каждое, кроме самого последнего.
Или я ему писал: слушай, я сейчас в Лондоне, тут бум уличной еды, я на Камден-маркете съел йоркширский буррито. „
И он мне отвечает из колонии во Владимирской области: «Ух, я бы сейчас не отказался от йоркширского буррито!»
И я теперь, каждый раз приезжая в Лондон, стараюсь этот йоркширский буррито — ужасно невкусный — съесть с пюрешечкой. А однажды я ему писал, что мы едем в Барселону, и он писал: «Обязательно съешьте паэлью в таком-то месте». И мы теперь каждый раз стараемся в это место ходить. Это очень глупо, но почему-то эта переписка так работает.
В колонии в Харпе не работал «ФСИН-письмо», но работал «Зона-телеком». Устроено это было так: они печатают письма где-то в европейской части России, засовывают в конверт, отправляют физической почтой в Ямало-Ненецкий автономный округ, там цензурируют, ждут ответа, а потом ответ засовывают в конверт и отправляют тебе на физический адрес. Я нашел знакомого в России, который был готов принимать эти письма, хотя понятно, что стремно было. И за декабрь 2023-го и январь 2024-го я ему четыре письма написал. Потом Алексея убили. А потом вдруг, в конце марта, мне из России пишут о том, что мне пришел ответ от Навального. Даже три письма пришли. На четвертое он ответить не успел.
В этих последних письмах мы обсуждали вот что: он меня полгода уговаривал завести ютуб-канал про американскую политику, и в январе 2024 года я его завел, но жаловался Алексею, что смотрят плохо. И он, будучи уже в Харпе, писал мне очень подробные советы, что делать. А самое последнее письмо было просто трогательным, живым, человеческим. Он написал, что не любит «Звездные войны». У меня тогда были сильные боли в спине, и мы обсуждали это, потому что Алексея тоже мучили боли в спине. Ну и какие-то еще житейские штуки: про статьи в The Economist, про возвращение Трампа, про старость Байдена. Просто человеческий разговор, вдруг продолжившийся после смерти.
Когда осенью 2023 года Алексею уже мешали писать и были моменты, когда он вдруг не отвечал чуть дольше, чем обычно, я ему однажды написал что-то в духе: «Ну вот не знаю, непонятно, каждое письмо может стать последним». Имея в виду, что его просто законопатят и лишат возможности писать. И он на это ответил в духе: «Почему я читаю твое письмо о том, что мое письмо может стать последним, и не вижу на нем твоих слез? И вообще, если какое-то письмо станет последним, выстави его на Ebay. А потом выстави следующее, и следующее, и следующее». Алексей умел быть ясным, яростным и, может быть, даже веселым на фоне максимума давления. И сохранить память о нем такой, оставить в ней надежду или издевку над теми, кто его мучил, мне хочется больше, чем впускать в сердце истории про возможный обмен и убийство.
В письмах заключенные редко хотят обсуждать свои страдания в тюрьме. Они просят информацию про внешний мир, про нашу жизнь. Потому что те пять-десять минут, что они будут читать про концерт, на который ты съездил, или про то, как ты погулял по Лондону, они будут с тобой на концерте или в Лондоне, а не сидеть в этой чертовой камере. И с письмами, которые я после его смерти получил от него, это сработало немного в другую сторону: „
ты их читаешь, и в эти несколько минут Алексей еще жив. Раз ты читаешь что-то новое от человека, значит, он есть.
Его же не может не быть в этот момент.
В одном из последних писем я написал Алексею, что мы в Риге стали регулярно играть в покер. Собирали компанию дома, играли на какие-то совсем небольшие деньги — это стало важной частью нашей эмигрантской жизни. Его последнее письмо заканчивается так. «В покер ни разу не играл, правил не знаю. Вообще ни разу не играл в карты на деньги. Когда читал книгу Обамы, он там прикольно описывает, как у них был такой кружок по игре в покер в конгрессе штата, я подумал, что нам такой кружок тоже стоит попробовать сделать, но я не умею и карточную игру на деньги осуждаю. Всем привет. А.».
Я вообще со временем понял, что история Навального для меня не только и не столько про трагедию и потерю. Главное чувство, которое я испытываю, — это чувство благодарности за надежду, которую он подарил, за всё, что он делал, за его борьбу, за то, что я это снимал, а потом с ним дружил, за то, что он посоветовал мне завести ютуб, который теперь стал моей основной работой. Я перечитываю эти письма и чувствую в них очень много поддержки, ресурса, участия, внимания. Может, это глупо или пафосно прозвучит, но благодаря этим письмам я чувствую вдохновение заниматься честной журналистикой, говорить про войну, про Россию. Это не умаляет трагедию, но делает ее небессмысленной.
«Однажды написал ему трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: “Илья, так пишет Константин Богомолов. Это не к добру”»
Илья Красильщик, 38 лет, медиаменеджер, Берлин
— Мы с Алексеем познакомились в 2012 году, когда я был главным редактором журнала «Афиша». Но близко не дружили. Тет-а-тет я встречался с ним один раз в жизни, когда я уже работал издателем «Медузы», которой тогда удавалось зарабатывать какие-то деньги, он позвал меня поболтать о том, может ли так получиться у ФБК. Иногда мы сталкивались с Навальным в каких-то публичных спорах, сейчас они кажутся уже совсем нелепыми — например, про [Михаила] Мишустина. Когда его назначили [премьером], я выступил в фейсбуке с тезисом, что он вроде бы нормальный чувак. А Навальный разразился огромным постом в своем блоге по этому поводу. Написал, что мои слова — это полное безумие.
Потом Навального отравили, затем посадили. После того как он нашел своих убийц, я написал ему короткий имейл в духе: «Что за пиздец. Алексей, держись». Он ответил: «Спасибо». Это было за пару месяцев до того, как он прилетел обратно в Россию. Когда он вернулся, я очень сильно переживал. Но пытаться общаться мне было неудобно: у меня в голове еще оставалось чувство неловкости после того спора про Мишустина.
В начале 2023 года я поговорил с [главой отдела расследований ФБК Марией] Певчих, и она мне сказала: «Слушай, да напиши ему. Я думаю, он тебе ответит». И я ему написал коротенькое письмо: «Алексей, хочу тебе сказать, что ты был прав, а я был неправ». И он мне ответил: «Пиши еще».
Кстати, в самом начале переписки он попросил меня пройти некую аутентификацию: «Я надеюсь, что это ты. Ведь любой может написать сюда письмо и подписаться твоим именем. Не обломайся, плиз, скажи Ю. (Юлии Навальной) или К. (адвокату Навального Вадиму Кобзеву), что ты это ты. Данке». Я написал им обоим, еще сфотографировался со свежим номером немецкой газеты и прислал фото Алексею. Вскоре он ответил: „
«Аутентификация пройдена, она была многоканальная даже. Твоя борода — тоже преступного вида — убедительнее всего».
Будет некоторым преувеличением сказать, что изначально я стал писать, чтобы поддержать Алексея. Это тоже было, но во многом я писал для себя. Я про него много думал, и возможность поговорить была для меня невероятно ценна. Я с ним во многих вещах не соглашался, но он вызывал у меня абсолютное уважение в своей смелости, цельности, последовательности, честности и уникальности. Его могло бы просто не быть, и тогда мы жили бы совсем по-другому. Он всегда давал огромную надежду, потому что было ощущение, что, пока он сам есть, надежда жива. И, конечно, даже теоретическая возможность получить от него ответ казалась огромной ценностью. Но так было до первого письма. А потом это вообще превратилось для меня в непонятно чем заслуженный подарок — в дружбу.
Мы переписывались с апреля 2023 года до октября, когда его увезли в Харп. Болтали обо всём на свете. Раз в две недели я садился и рассказывал человеку обо всём, что меня волновало, а он потом меня прожаривал или поддерживал.
Ему было интересно обсуждать, как обустроить Россию будущего так, чтобы весь этот ад не повторился, но гораздо больше ему нравилось переписываться про какие-то нелепые сплетни и дёнер в Берлине. Его интересовало вообще всё. В какой-то момент ответы приходили на десяти страницах. Я не знаю, сколько у него было таких адресатов (очевидно, что довольно много), но для меня на полгода он стал просто ближайшим другом.
Я ему рассказывал о своих волнениях, он меня поддерживал: «Да, ты так об этом переживаешь, потому что ты честный, тонко чувствующий, искренний человек». Или: «Очень здорово, что ты этим интересуешься. Конечно, иди и делай, если тебе это нравится». Это была такая дружеская, но и наставническая поддержка. Он даже говорил, что пересказывал потом мои истории конвоирам или что он «две недели ходил по камере и думал, как ответить Красильщику на его возмутительное письмо». Чувствовалось, что человек к тебе относится по-доброму: не подозревает тебя в гадостях, в глупости, в подлости. Просто добрая, дружеская переписка. При этом очень прямая — Навальный не ходил вокруг да около. Я ему однажды написал очень-очень длинное письмо, почти трактат со своими рассуждениями, а он мне ответил: «Илья, твое письмо меня напугало. Оно нарублено очень короткими предложениями, каждое по три слова. Это очень плохой признак. Так пишет [театральный режиссер, муж Ксении Собчак] Константин Богомолов. Это не к добру».
Я только тогда понял, насколько невероятен эпистолярный жанр. Ты долго пишешь письмо для человека и через несколько недель получаешь на него большой ответ. Это изменило темп моей жизни: что-то случалось, и я думал, что напишу про это Алексею; какая-то мысль пришла в голову — я сразу старался запомнить ее, чтобы рассказать ему. В результате я думал и жил этой перепиской.
Последнее письмо я писал ему, когда летел в самолете в Израиль 7 октября 2023 года и нас по дороге развернули обратно в Берлин. Это длилось четыре часа, и я всё это время писал. Письмо до него дошло, а ответ, который он мне написал, уничтожили. Я понял это, потому что Алексей тогда написал в твиттере, что есть список тех, с кем цензоры зарубили переписки, и больше не получится переписываться. „
Я не знаю, имел ли он и меня в виду, но я это воспринял как сигнал: «Я тебе написал письмо, но оно не дошло».
Потом его перевели в Харп, и я всё думал, как бы ему написать. Но, пока я думал, его убили.
В последнем письме, которое я от него получил, он писал про свое переосмысление собственного прошлого: про Русский марш, 1993 год и многое другое. Я ему тогда написал о том, что война уничтожила наше будущее, именно наше, горизонт улучшения ушел за пределы нашей активной жизни. Когда это закончится, тема реформ будет волновать людей меньше, чем тема адового насилия в семьях и на улице. Миллионы инвалидов с искалеченной психикой и невозможностью признать, что воевали-то зря. Я спросил его: ты думал об этом? Как через это продираться? Какие аналогии тут работают? Он ответил: «Надежда. У меня с ней нет проблем. Мои аналогии — Южная Корея и Тайвань. Азиатчина, диктатура, расстрелы, демонстрации, разгон студентов и так далее. Путин курит в стороне. А сейчас там либеральная, но самобытная демократия с высочайшим уровнем жизни. Пиши. А.».
«Он всё время троллил нас нашей чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, а ее нужно изловить и изжарить. Но, когда она пропала, а потом нашлась, он радовался вместе с нами»
Наталия Зотова, 34 года, журналистка Би-би-си, Рига
Я много лет общалась с Алексеем как журналистка — когда ты подбегаешь к человеку и просишь: «Дайте комментарий!» Алексей всё время продуцировал инфоповоды, и я всегда была там. Конечно, я всегда очень радовалась, когда он ретвитил мои материалы.
Однажды он окликнул меня на улице. Это был 2020 год, июнь, выходной. Мы жили недалеко от Воробьевых гор и набережной Москвы-реки. Я туда ходила кататься на самокате и скейтборде. И вот еду и слышу мужской голос: «Зотова!» Оборачиваюсь, а там Алексей и Юлия в спортивной одежде и беговых кроссовках — они бежали по набережной и увидели меня. Мы поболтали, он что-то шутил на тему очередных журналистских скандалов. Я потом очень часто мысленно возвращалась к этому дню, потому что, по сути, „
это был один из последних моментов, когда в глобальном смысле всё было нормально
— когда можно было нормально работать журналистом в России и не бояться, можно было быть крупнейшим оппозиционным политиком и просто бегать по набережной Москвы-реки в свободное от расследований про коррупцию чиновников время. Это был последний раз, когда я видела Алексея вживую.
Я всегда писала многим политзаключенным, еще начиная с 2013 года и узников Болотной. Алексею я писала почти сразу, как его посадили, но регулярные и развернутые ответы от него начала получать уже после начала войны, осенью 2022 года. Я старалась рассказывать ему новости и обязательно пояснять — в тюрьме же невозможно погуглить контекст. Помню, про голую вечеринку подробнейшим образом писала: а этот извинился, а этот сказал, что зашел не в ту дверь, а вот еще мемы. Еще писала про свою жизнь, какие-то прикольные сюжеты, яркие впечатления, то, что могло развеселить или отвлечь от реальности в виде крошечной камеры и решеток на окнах.
В своих письмах он много шутил: «Кто в тюрьме, вы или я? Почему вы такие унылые?» Он писал: «Меня ничто не вгоняет в хандру и тоску. Я жизнерадостный человек, верящий в Бога, а не чахлый, меланхоличный хипстер. Поэтому я, хоть убей, не понимаю, откуда берется оглушительный дизморал». Это был стандартный его вайб — когда Алексей более позитивен, чем человек, который ему пишет с воли. Я писала, чтобы поддержать его, но вместе с тем он поддерживал меня. Письма от него всегда были огромной радостью. Пришло письмо — значит, день удался.
Однажды он спросил, какими из своих текстов я горжусь. И я ему ответила, мол, Алексей, я вам не скажу, потому что я знаю, что вам всё хиханьки, вы всё обсмеете, а мне потом самооценку собирать с пола совочком. И он ответил: «Как я могу ранить твою самооценку, если я тебя постоянно расхваливаю?» И он правда расхваливал. То есть он мог жестко подшутить надо мной и надо всем, но он действительно очень щедро хвалил. Я ему рассказывала про свою жизнь в Латвии, что я учу латышский, и он говорил: «Какая ты молодец. Я ужасно зол на всех релокантов, кто ноет из-за языковой проблемы, — ну пойди же и поучи язык хоть немного».
Еще в Латвии я нашла себе новое хобби: пошла в хор петь песни на латышском. И он тоже над этим подшучивал по-доброму. Говорил, что у него в колонии играло радио, где какой-то хор на «Милицейской волне» поет: мол, представляю, как вы тоже выходите и поете это с Кобзоном.
В Харп я написала только одно письмо. Когда собиралась писать второе, узнала, что он погиб. Но я получила ответ, правда, уже после его смерти. Более того, его ответ пришел мне в мой день рождения — 24 февраля.
В своем последнем письме он писал, что сейчас читает «Дар» Набокова. И там герой ходит по Агамемнон-штрассе, и тут он вспомнил про нашу чайку — к нам домой, в мансарду, прилетала чайка, которую мы назвали Агамемнон, потом она пропала, а потом вернулась, и я ему как раз про это написала. Он всё время троллил нас этой чайкой — мол, он не хочет смотреть ее фотки, лучше людей, а ее нужно изловить и изжарить. У него такой юмор, но это всё говорилось по-доброму. И вот он шутил-шутил про эту чайку, но, когда она пропала, а потом нашлась, он просто уже радовался вместе с нами. „
Я много раз представляла картину, как изменится очень много всего и мы все вернемся в Россию и поедем встречать политзаключенных,
которых освобождают из колонии, как мы уже много раз делали, — и в том числе Алексея. Я представляла такой конец этой истории. А конец оказался совершенно другим, и в это сложно было поверить. Очень хотелось цепляться за то, что всё как обычно, скоро придет следующее письмо. И тут оно приходит. Моему мозгу было очень сложно это принять. Знаешь, как будто мертвый заговорил. Было в этом что-то страшное, но чудесное.
«Он написал: “Вы рекордсмен по письмам и открыткам”. Я ответила: “Умеете вы сделать человека счастливым!”»
Ольга, 63 года, педагог, Тбилиси
В советское время я работала в ПТУ, потом была учителем в начальной школе и воспитателем группы продленного дня, вела кружки по рукоделию. А в последние годы перед выходом на пенсию работала в техникуме социальным педагогом. С осени 2015 года я была волонтером на протестах [российских дальнобойщиков против системы] «Платон», участвовала в акциях против строительства мусорного полигона на станции Шиес в Архангельской области.
В марте 2017 года я посмотрела [документальный фильм-расследование ФБК] «Он вам не Димон» и приехала из своего города Н., где жила, в Архангельск, чтобы найти единомышленников. В тот день по следам расследования в городе проходила акция, на которую люди пришли с кроссовками и резиновыми уточками.
На этой акции я действительно познакомилась с единомышленниками. А еще вскоре в Архангельске открыли штаб Навального, и я в него вступила. 12 июня 2017 года по всей России проходили митинги против коррупции. [Леонид] Волков из ФБК вел девятичасовой стрим. Я в тот день выступала на нашем митинге в Архангельске, и отрывок моей речи туда попал. „
И Волков сказал: «Вот эта женщина так правильно говорит о коррупции, я бы ее сейчас обнял и расцеловал».
Я ему потом в фейсбуке написала: «Ловлю вас на слове: когда приедете в Архангельский штаб, будем обниматься и целоваться». Он ответил: «Да ладно».
1 октября 2017 года к нам приехал Алексей Навальный. Я его спрашиваю: «А где Волков?» Он говорит: «А зачем вам Волков?» Я говорю: «Ну, он обещал меня обнять и расцеловать». И Алексей сказал: «Я вас сам обниму», — мы обнялись, сделали совместное селфи. Потом он вышел на сцену к микрофону, а я с другими активистами стояла за его спиной с красными значками с восклицательным знаком. Он сказал: «Вы можете мне не верить. Только я сам верю на сто процентов в то, что я говорю». И у меня непроизвольно вырвалось: «И я!» А он услышал, поворачивается и говорит: «Вот! Есть еще один человек, который мне верит». И локтем меня поддел. А на прощание я ему подарила варенье из шишек и разные наши местные чаи для улучшения здоровья — это же как раз был период, когда ему глаза сожгли зеленкой. Он удивился, говорит: «Ого! У вас чай растет здесь, на севере?»
За поддержку его деятельности меня преследовали на работе. Я получила четыре штрафа за участие в митингах, которые организовывал ФБК в 2018 и 2021 годах. После акции, которую я провела в 2021 году от нашего Архангельского штаба ФБК, меня забрали в полицию и ночь продержали в ледяной камере.
Когда Алексей вернулся из Берлина в Россию и его посадили, я сразу узнала адрес колонии и стала ему писать. Каждую неделю я отправляла письма и по 20–30 открыток ему и его соратникам, которые тоже оказались за решеткой. Я ему присылала подборки новостей, просила беречь себя, насколько возможно, отправляла фотографии, которые Юля публиковала с Дашей и Захаром, когда фильм о Навальном «Оскар» получил. Старалась, чтобы у него было много информации про его семью. Когда к нему врачей не пускали, в ШИЗО сажали, я всегда долбила госструктуры письмами электронными и бумажными в защиту его прав.
За всё время он прислал мне в ответ два коротеньких письма. В первый раз открываю ящик, чтобы забрать письма от политзаключенных, — и глазам своим не верю: на конверте написано: «Навальный». Я чуть не закричала на весь подъезд своего многоквартирного дома. Писала, писала еще. И совсем не ожидала, что будет еще и второе письмо от него. Оно пришло прямо в мой день рождения — 6 апреля. У меня как будто крылья за спиной выросли, я всем его показывала. (Плачет.) Он написал: «Вы рекордсмен по письмам и открыткам». Я ответила: «Умеете вы сделать человека счастливым!»
Осенью 2023 года отец [бывшего директора ФБК] Ивана Жданова Юрий Павлович, с которым я тоже переписывалась, посоветовал мне книгу Виктора Франкла «Сказать жизни да!», [написанную после заключения в нацистских концентрационных лагерях]. Там говорилось, что первыми сдались те, кто думали, что это быстро закончится. Я относилась как раз к таким людям. Я думала, что Путину не дадут бомбить Украину, что его прижмут и не позволят. Вторыми сдались те, кто думал, что это не закончится никогда. К этой категории я никогда не относилась. А выжили те, кто занимались своими повседневными делами, не думая о будущем. И в ноябре 2023 года я решила, что буду так жить. До этого я ждала арестов и обысков. Но решила, что отныне буду просто продолжать поддерживать политзеков и разговаривать с людьми на улицах, и еще в ноябре затеяла ремонт в квартире.
У меня дома был только проводной интернет, а на телефоне интернета не было, потому что я жила на пенсию, да еще четверть пенсии тратила на открытки: 20–30 открыток, марки, конверты красивые. 16 февраля 2024 года я иду по городу: мне одна знакомая по штабу звонит, потом другая, третья, и все только спрашивают, смотрела ли я новости, а что случилось, не говорят. Мама звонит: «Оля, видела новости?» Я всё бросила, побежала домой. Бегу на шестой этаж без лифта — у меня замена сустава, мне необходимо больше ходить пешком. Бегу, и у меня сразу мысли, что что-то с Алексеем. Думаю: если с ним что-то случилось, то мне незачем жить. Захожу в интернет — и вижу эту новость, что он убит. Нашла в интернете номера телефонов, стала звонить в колонию и полицию Харпа, там никто не брал трубку. Звоню в скорую и больницу. В больничной регистратуре девушка взяла трубку. Я спросила только: «Это правда?» Она сразу поняла, о чем я, и так молчала в ответ, что я поняла, что это правда.
Мне было очень плохо. Это был страшный удар. Ко мне сразу же приехали друзья из Штаба и увезли в Архангельск. Алексей всегда говорил: «Ненависть к режиму переводите в действия»: поэтому мы развешивали на деревьях и столбах картонные плакаты с надписями «Путин убил Навального». „
19 февраля я вышла в одиночный пикет с плакатом «Навальный убит, и я знаю убийцу».
После него меня продержали в полиции много часов. Они изъяли плакат на проверку и сказали, что скоро заведут на меня дело.
С того дня ко мне каждый день стучала полиция, я не открывала, они шли по соседям, спрашивали, где я. Друзья говорили мне: «Оля, уезжай!» Но я не хотела. В итоге 21 февраля 2024 года мне привезли и собрали последнюю мебель, а 22-го я уехала из России. Надела крупные темные очки, взяла трость, в спортивную сумку закинула одежду, вышла из подъезда. Подруга вызвала мне такси со своего телефона до ее дома, а затем довезла меня до станции в области, где я села на поезд. Я доехала до Питера. Подъезжая, попросила дочку, которая встречала меня там, проверить и сказать мне, есть ли полиция у входа в вокзал (чтобы, если что, я могла выйти через другой выход). Друзья купили мне все билеты, и я приехала в Грузию. Первые месяцы жила у друзей по Штабу, которые эмигрировали чуть раньше. Немного пришла в себя я уже в мае.
В России у меня был стаж работы педагогом 42 года. Оказавшись в Грузии, я мониторила чаты с вакансиями. Работала тут горничной, в частном русскоязычном детском садике, больше года работала на кухне, пекла вафли и делала сэндвичи, но в декабре 2025 года меня уволили, потому что не было выручки. Моей пенсии хватает только на покрытие арендной платы. Но я еще занимаюсь рукоделием, вяжу варежки на продажу. Недавно Иван Жданов и Любовь Соболь ретвитнули мое объявление об этом, варежки в твиттере быстро раскупили, еще донатов мне собрали. Потом мне предложили временную подработку в русской частной школе. Теперь мне есть на что жить в феврале и марте. Хотя после убийства Навального я только физически живу, но внутри я мертвая.
«Когда я написал летом 2022 года, Навальный радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, всё будет хорошо!”»
Сергей Смирнов, 50 лет, главный редактор «Медиазоны», Вильнюс
Мы познакомились с Навальным еще в 2000-х, когда он состоял в партии «Яблоко», а я был нацболом. Тогда активистская среда была очень небольшой и все друг друга знали — но не более того: это не значит, что мы общались. Лучше я его узнал по твиттеру в конце 2000-х — туда тогда пришли самые продвинутые политические активисты, и Навальный был одним из них. Потом, работая в «Газете.ру», я писал про Болотное дело — и Навальный был одним из тех, кто постоянно приходил поддерживать людей в судах. Иногда он часами сидел просто в коридоре, его даже не пускали в зал, чтобы буквально помахать человеку, который проходил по коридору. „
Он говорил тогда: «Рано или поздно так будете и ко мне приходить».
Потом уже появилась «Медиазона», и Навальный часто стал ретвитить ее материалы.
Мы пересекались где-то раз в три месяца. Просто уважительно относились к деятельности друг друга. Когда Навальный в Берлине проходил реабилитацию после отравления, я прилетал к нему брать интервью. Был октябрь 2020 года. У меня об этом остались такие тяжелые воспоминания… Он сказал, что будет возвращаться в Россию. И у меня не было иллюзий насчет того, что его там ждет.
Когда он вернулся и его посадили в тюрьму, я очень долго не писал ему. Мне казалось, что Навальному очень много кто пишет, он всем ответить не может, а еще и я буду забивать эфир своими письмами. Я даже спрашивал у людей из ФБК, уместно ли это будет, и мне сказали: пиши, конечно. И когда я написал летом 2022 года, он радостно ответил: «Ну, ты-то явно не будешь писать “держись, все будет хорошо!”»
Мы говорили об эмиграции, об истории, о книжках. Много обсуждали книгу воспоминаний советского диссидента [Анатолия] Марченко, судьбу которого Навальный в итоге повторил. Марченко умер в результате голодовки в 1986 году, за несколько недель до того, как Горбачев стал ослаблять давление на политзеков. Он спрашивал, какие сериалы я смотрю. Много обсуждали детей. Я переживал, как сын будет учить английский в эмиграции. Он говорил, что с английским очень просто: отправляешь детей в лагерь надолго, туда, где вообще русскоговорящих нет, — сами заговорят, никуда не денутся.
Узнав, что я с семьей эмигрировал в Литву, Навальный примерялся: «Если бы я сейчас был в Литве, я бы весь офис заставил пойти учить литовский, развиваться. Я сейчас сижу в тюрьме и про себя думаю, что я так мало этим всем занимался. Было бы классно, если бы я по 100–200 слов знал по-мордовски, по-чувашски». Иногда он говорил что-то вроде: «А я нифига не знаю про колониализм, историю коренных народов на севере». И я ему рассказывал.
Как у человека, который не питает иллюзий и думает о плохом, у меня всегда было чувство, что каждое его письмо может быть последним. И каждый его ответ вызывал чувство: хорошо, что еще живой. В итоге последнее письмо Навального я получил после его смерти, в конце февраля. Он мне отвечал буквально накануне своего убийства. Шутил, рассказывал байки про [политика Бориса] Надеждина, который тогда был кандидатом в президенты.
С того момента я ни разу не перечитывал нашу переписку.

Вербовщики и пропагандисты, которые ранее работали на ЧВК «Вагнер», стали «основным каналом» для организации диверсионных атак в странах Европы по заданию Кремля. Об этом пишет Financial Times со ссылкой на представителей западных разведок.
Журналисты отмечают, что в последние два года Кремль расширил по всей Европе кампанию дестабилизации и саботажа, направленную на ослабление поддержки Украины и посев социальных волнений. Это произошло после того, как страны ЕС выслали ряд российских дипломатов, занимавшихся разведывательной работой.
По словам источников FT, наиболее эффективным инструментом для «посева хаоса» в странах Европы в руках ГРУ стали бывшие сотрудники ЧВК «Вагнер». Они стали вербовать «экономически уязвимых» европейцев для совершения диверсий.
В публикации говорится, что вербовщикам «Вагнера» поручали самые разные задачи: от поджогов автомобилей политиков и складов с гуманитарной помощью для Украины до выдачи себя за нацистских пропагандистов. Как правило, исполнителями этих поручений становились «маргинализированные личности, лишенные цели или направления в жизни», отмечают авторы.
По словам одного из собеседников FT, у ЧВК «Вагнер» уже была готовая сеть пропагандистов и вербовщиков, которые «говорят на одном языке» с потенциальными диверсантами. «Они знают свою аудиторию», — отметил другой источник.
Один из опрошенных европейских чиновников подчеркнул, что российские разведслужбы обычно стремятся создать минимум два слоя прокладок между собой и агентами, чтобы «всегда иметь определенную степень отрицания причастности».

С самого начала полномасштабного вторжения в Украину российские власти оправдывают репрессивные законы, ограничение связи, отсутствие интернета и многое другое тем, что идет «специальная военная операция». «СВО» стала в России универсальным оправданием. На нее ссылаются не только при принятии законов или шатдаунах, но и тогда, когда надо обосновать местные непопулярные решения — чтобы запретить митинг, построить храм в парке или объявить «внутренним врагом» того, кто жалуется на ЖКХ.Как еще власти в последние месяцы использовали военную риторику для оправдания мер — в материале «Новой-Европа».
Застроить набережную 70-метровой церковью
Администрация Краснодара в пятый раз подряд отказалась согласовывать митинг против возведения храма на Рождественской набережной, подсчитали 9 февраля в «7х7».
Чиновники объясняли каждый отказ одинаково: площадка, по их словам, занята все эти дни — с 16 по 20 февраля. Вместо этого городские власти предложили активистам перенести акцию в другой район города.
Протесты против строительства начались еще в конце 2024 года. Именно тогда администрация решила воздвигнуть храм высотой 70 метров. Местные жители встали на защиту единственного зеленого участка в микрорайоне и одного из немногих в городе. Как писала «Новая-Европа», люди собирали подписи, устраивали пикеты, записывали видеообращения и даже требовали отправить в отставку главу города Евгения Наумова.
В ответ власти направляли на митингующих полицию, называли их «мракобесами», а в декабре прошлого года, оправдывая свое решение, решили назвать храм «духовным центром для бойцов СВО».
Возвести церковь в жилом квартале — вопреки жалобам жителей
В городе Пушкине на перекрестке Петербургского шоссе и Детскосельского бульвара, вблизи жилых домов, власти хотят построить большой храм в честь «участников СВО». Проект получил название «Храм-воин». Специально для него Комитет по охране памятников предложил увеличить высоту разрешенного строительства на участке — с 12 до 30 метров. Это сопоставимо с 10-этажным домом. Госстройнадзор согласовал проект.
Против этого решения выступили многие местные жители: по их мнению, 30-метровое здание полностью лишит их квартиры и дома солнечного света. Кроме того, „
люди расценивают отсылку к «СВО» как спекуляцию: «Именно с той целью, что если кто-то будет возмущаться по поводу строительства храма, всегда можно сказать, что эти люди против “специальной военной операции”»,
— говорили местные изданию «Окно».
Возводить храм начали в конце декабря.
Не проводить митинги
В марте 2025 года администрация Красноярска не разрешила проводить митинг против эвтаназии бездомных животных. Формальным основанием стали «ковидные» ограничения, хотя на тот момент они уже были не актуальны.
В ответ на это депутат Заксобрания Красноярского края Алексей Бойко решил провести митинг против этих самых «ковидных» запретов и подал на него заявку. Однако и тут власти отказали и сослались на две причины: запланированные работы по благоустройству и то, что «проведение публичных мероприятий в период ведения специальной военной операции, объявленной президентом РФ Путиным, недопустимо». При этом такой нормы нет в российском законодательстве.
Не запускать фейерверки
В этот Новый год более десяти российских регионов ввели ограничения на использование пиротехники. Кто-то прямо ссылался на «СВО», кто-то никак не комментировал свое решение.
Так, мэр Новороссийска Андрей Кравченко попросил жителей города не запускать фейерверки во время новогодних праздников: он сказал, что «проведение специальной военной операции диктует новые правила поведения и безопасности». По его словам, пиротехника наиболее опасна при диверсиях, использовании БПЛА, гранат или других взрывных устройств. «Это прекрасная маскировка для звуков взрывов. Наши военнослужащие сражаются, чтобы мы и наши дети в будущем отмечали праздники без ограничений», — написал он.
А глава Удмуртии Александр Бречалов вообще предложил запретить салюты «до победы».
Не проводить корпоративы
Власти Тувы и вовсе запретили проводить новогодние корпоративы в знак поддержки российских военных. Глава республики Владислав Ховалыг заявил, что «в текущих условиях проведение масштабных новогодних мероприятий с корпоративами и салютами является неэтичным» по отношению к «бойцам СВО». Сэкономленные деньги Ховалыг посоветовал потратить на помощь участникам вторжения.
В Саратовской области также отказались от новогодних гуляний: «Не время устраивать шумные праздники, когда в этот момент наши военнослужащие, рискуя жизнью, защищают нас и продвигаются вперед, а их жены и матери ночами не находят себе места», — сказал глава региона Роман Бусаргин.
В то же время глава Башкортостана Радий Хабиров попросил не всех жителей республики, а лишь глав районов и членов правительства воздержаться от проведения новогодних корпоративов до окончания войны: «Кончится война, как говорится, закатим хороший праздник», — сказал он.
Не писать комментарии о плохом состоянии ЖКХ
На заседании правительства Белгородской области в середине января губернатор поручил усилить мониторинг социальных сетей, писало местное издание Go31. По его словам, в них присутствуют «внутренние враги», которые накаляют обстановку. Это заявление возмутило жителей: они попросили властей разъяснить, не относятся ли к категории «вражеских» обычные обращения по поводу бытовых проблем.
«Уж не имеете ли вы в виду, что воспринимаете людей, которые жалуются в интернете на отсутствие коммунальных услуг, как внутренних врагов? „
Я понимаю, что идет СВО и область подвергается атакам, но зачастую для людей единственный способ привлечь внимание власти к проблемам, решение которых затягивается, — это выступить публично.
А вы вместо признания того, что не все службы работают как часы, оправдываетесь этими самыми внутренними врагами», — заявил один из жителей.
Сносить арт-объекты
15 января администрация Красноармейска решила демонтировать арт-объект с историческим немецким названием города. Убрать надпись «Бальцер», установленную возле городской площади в 2023 году, потребовали участники войны. В мэрии официально заявили, что рассмотрели обращения жителей города, а также приняли во внимание «текущую ситуацию, связанную с проведением специальной военной операции».
Построить школу имени «героев СВО» на месте парка
Как рассказывала «Новая-Европа», в Саратове на месте парка «Территория детства» планируется построить школу имени «героев СВО» на 1100 учеников. Против этого выступили жители Ленинского района. Они организовали митинги, собрали тысячи подписей, предлагали альтернативные площадки и безуспешно пытались присвоить парку статус объекта культурного наследия. Активисты заявляли, что готовы встать «щитом перед техникой», чтобы защитить зеленую зону.
Власти и сторонники строительства называли парк «заросшим сквером», а будущую школу — «источником патриотизма». Депутат от «Единой России» Юлия Литневская обвиняла митингующих в провокациях «в духе навальнистов». В итоге 3 июля 2025-го Саратовский областной суд разрешил застройку, отклонив иск жителей.
Тратить миллиарды — в честь «героев СВО»
В конце декабря власти Чувашии выделили 84,7 млн рублей на создание памятника «участникам специальной военной операции». Активно ставить памятники «бойцам СВО» в России начали на второй год войны. Русская служба «Би-би-си» подсчитывала в 2025 году, что всего в стране появилось около 440 таких памятников. Тратят на них деньги из бюджета — где-то по сотне тысяч рублей, где-то — по миллиону.
В 2024 году «Агентство» писало, что суммарные расходы на памятники войне составили не менее 1,2 миллиарда рублей. При этом тогда издание подсчитало цифры исходя из информации ТАСС о том, что в стране возведено лишь 20 монументов. Сейчас эта цифра должна быть намного больше.
Не говорить о «провале СВО», иначе — донос
Самарская губернская дума направила заявление в правоохранительные органы из-за выступления в областном парламенте представителя «Демократической партии России» Григория Еремеева. 23 декабря 69-летний пенсионер Еремеев заявил, что депутаты «должны разделить с президентом Путиным ответственность за провал СВО». „
Активист также потребовал, чтобы законодатели «предложили президенту остановить в течение 10–30 дней военные действия в Украине в одностороннем порядке».
На том же заседании депутаты единогласно решили обратиться к силовикам, чтобы дать оценку таким высказываниям. В итоге Еремеева оштрафовали на 30 тысяч рублей за «дискредитацию армии».

Через два года после гибели Дмитрия Маркова — одного из самых знаковых фотографов современной России — издательство Freedom Letters выпустило его биографию. Ее автор, журналист Владимир Севриновский, называет свою работу не просто портретом Маркова, а хроникой современной России — от распада СССР до войны с Украиной. Однако автора начали критиковать за то, что он взялся писать о человеке, с которым не был знаком лично, и упрекать в раскрытии сексуальной ориентации фотографа после его смерти. «Ветер» поговорил с Севриновским о Маркове, его взгляде на фотографию и о неожиданной реакции на книгу.

Текст был впервые опубликован на сайте издания «Ветер».
— Изначально вы собирались написать о Маркове лишь статью. Почему эта история вас так захватила, что в итоге получилась книга?
— Просто, что называется, случился мэтч. Любой журналист, исследователь знает, что, когда ты пишешь материал, есть временные рамки, которые не позволяют погрузиться глубже в историю, ради которой ты приехал. А мне всегда хотелось пойти по возможности до конца. Это подход, которому учит в кинодокументалистике Марина Разбежкина [режиссер-документалист, основатель и руководитель Школы документального кино и театра. — Прим. авт.].
Она считает, что документалистика — это не просто пришел, снял историю — и до свидания. Ты должен вжиться, войти в ту самую зону змеи [термин, придуманный Разбежкиной, который означает «личное пространство». — Прим. авт.], наблюдать изнутри, максимально подробно, и часто при таком подходе картина полностью меняется.
Начав работать над материалом про Дмитрия Маркова, я понял, что этот человек гораздо важнее, чем мне казалось. В том числе и лично для меня. В его жизни есть ответы на вопросы, которые меня волнуют.
Первый месяц работы у меня не было даже мысли о книге, я просто писал очередную статью. Но, общаясь с людьми, я понял, что не лезет это в формат статьи, нужно что-то большее. Когда я этот материал принес в «Такие дела», мне сказали: «Ты, может, сам этого не понял, но ты пишешь книгу, и давай-ка ты ее доделаешь».
И я год работал над книгой. Насколько мне это было важно, лучше всего говорит то, что даже в момент, когда я и так был перегружен, потому что сейчас для России крайне важное, ключевое время, я всё равно почти каждый день садился и работал над историей Маркова. Как ни странно, история человека, которого уже нет, оказалась даже важнее, чем то, чем я занимался всё остальное время.
— Если я правильно понимаю метод Разбежкиной, это прежде всего глубокое длительное наблюдение. Как такой подход может работать с человеком, которого вы не знали при жизни? Как вы в этом смысле выстраивали работу с источниками?
— Над этой книгой я работал так же, как и над другими историями, я всегда беру материалы из самых разных источников: взятые мной интервью, личные наблюдения, научные статьи, а потом их свожу и сортирую по темам, ищу связи. В итоге у меня получился огромный объем сырой информации. Думаю, больше, чем «Война и мир».
Было несколько главных источников. Во-первых, соцсети и книги самого Дмитрия. Он любил рассказывать о своей жизни. Плюс я взял около 40 достаточно глубоких интервью. Некоторые беседы длились месяцами: я мог поговорить с человеком, потом узнать новые факты, снова к нему вернуться. И так несколько раз. К счастью, с некоторыми людьми сложилось что-то вроде партнерства. Они мне колоссально помогли. У них принципиально разные взгляды, и я уверен: Дмитрию бы понравилось, что память о нем сохранили такие разные люди.
Понятно, что с живым героем этот метод работает иначе, потому что в документальном кино ты просто, условно, ходишь за ним. Но и здесь погружение тоже срабатывает: зачастую человек, с которым ты общаешься три-четыре месяца, в итоге говорит тебе совсем другие вещи, не те, что при первой встрече. И это гораздо интереснее: всё скрытое постепенно поднимается на поверхность. Сюжет самой книги, как ни странно, продолжается до сих пор: всё не закончилось с последней точкой, с некоторыми персонажами потрясающие метаморфозы происходят прямо сейчас. И это, конечно, похоже на Диму Маркова: его истории тоже почти никогда не заканчивались там, где он ставил точку или делал кадр.
— Вы сказали, что изначально недооценили личность Маркова и по-настоящему поняли его уже в процессе работы. Как бы вы описали его человеку, который о нем не слышал, и почему вы считаете, что его фигура так важна?
— Я о нем знал то, что знают абсолютно все: он выдающийся фотограф. Наверное, главный фотограф России того времени, которое, по сути, не закончилось и сейчас. Поразительно, что с началом войны многие его снимки поменяли смысл и сейчас воспринимаются иначе. Его искусство, эти «картинки», как он сам их называл, после смерти автора продолжают развиваться.
Например, знаменитый снимок, где белокурый мальчик в берете стоит в окружении десантников. Кадр абсолютно по-другому сейчас смотрится, хотя был снят давно.
А уж его фотографии, снятые после начала вторжения, когда он вроде бы молчал… Ты просто видишь парня, который сидит в вагоне, и у него на лице столько всего написано. И эта толпа снаружи, которая на него не смотрит, и женщина, глядящая в кадр… Можно снять фильм, и он не будет выражать столько, сколько эта обманчиво простая фотография. Казалось бы, он всего-то снял человека напротив себя в вагоне, но нет.
Потом я узнал, что сам Дмитрий видел свою главную роль не в фотографии, а в волонтерстве. И это еще одна потрясающая, очень противоречивая ипостась.
Пока я ее изучал, мое мнение о Маркове несколько раз менялось, там такие были эмоциональные качели. Сначала видишь, что человек-то молодец, прекрасные вещи делал. Но потом такие ужасы начинаются… А затем начинаешь понимать уже на другом уровне, о чем всё это было на самом деле. По сути, он — далеко не идеально, как умел, — давал воспитанникам свободу. И даже если кто-то распорядился этой свободой не лучшим образом, у него хотя бы была возможность. Я говорю о тех подростках из интерната в Бельском Устье [деревня в Псковской области, где расположен детский дом. — Прим. авт.], с которыми он работал в деревне Федково.
Впоследствии он собирал для благотворительных организаций очень серьезные деньги. [Дмитрий Марков с 2007 года сотрудничал с благотворительной организацией «Росток», помогающей воспитанникам коррекционных детских домов, а позже был воспитателем в созданной ею «детской деревне» Федково — проекте по социальной адаптации подростков из интерната в Бельском Устье. — Прим. авт.]. Когда я общался с руководителем «Ростка» Алексеем Михайлюком, он мне сказал, что фонд до сих пор на деньги Димы работает. Через год после его смерти всё ещё Марков их кормил и до сих пор кормит несколько проектов.
И, наконец, третья ипостась — его способность видеть и принимать людей разных взглядов. Для меня, человека, работающего в России во время войны, это самое близкое [в Дмитрии Маркове]. Мы любим всех огульно судить. Нам часто кажется, что мы такие замечательные и во всём правые, а с людьми вне нашего прекрасного круга и говорить не стоит. На фоне колоссальной травматичной разобщенности российского общества эта способность Маркова очень важна.
Он видел всех. Он человек, который мог пойти на митинг Навального, а потом бухать с десантником или с ментом на том же митинге пообщаться и увидеть в нем человека. Мне кажется, это очень важное умение, потому что, если части России не научатся говорить друг с другом, эта ужасная ситуация будет только ухудшаться. И излечит нас когда-нибудь только такое взаимное принятие, за которым придет и примирение, и прекращение векового круговорота насилия, из которого мы никак не можем выскочить.
Мне кажется, это самый важный урок Маркова, который, думаю, стоил ему жизни.
Между его гибелью и той финальной вспышкой, когда он всё-таки написал свой ответ и прочитал реакцию на него, я вижу прямую связь. Думаю, для него самого было очень важно, чтобы его принимали. И когда он понял, что это уже невозможно, что его человеческий, понятный, гуманный и абсолютно немилитаристский поступок вызывает шквал ненависти, — именно это во многом и приблизило его преждевременную смерть.
Важно учиться у него такому взгляду. Он умел объединять очень разных людей. Какую ни возьми проекцию: верующий и неверующий, либерал и консерватор — он оказывался где-то посередине. Он принимал всех и со всеми умел дружить.
— На обложке книги интересный портрет. Как будто бы Марков с лицом голубя, почему вы его выбрали?
— Это не голубь. Кстати, для меня большая загадка, почему сразу несколько человек посчитали, что это голубь. Это аист. И это опять же тема принятия — одна из ключевых для книги. Вначале, когда Дмитрия называли аистом, его это бесило, а потом всё совсем иначе обернулось.
Над этим портретом работал прекрасный дагестанский художник Мурад Халилов. И ему было тяжело, потому что вначале он хотел сделать простой человеческий портрет, и тот ему не давался. Мурад быстро написал фон, тельняшку, позу, а с лицом были проблемы. Он прочитал книгу и долго думал, а потом у него как-то в голове эта тема аиста щелкнула — и сразу всё сложилось.
Сам Марков бы понял смысл портрета. Это ключевая для него птица, и, конечно, Мурад очень мудро решил его изобразить таким образом. Я даже думал повесить эпиграф из Введенского:
и все смешливо озираясь
лепечут это мира аист
он одинок
и членист он ог
он сена стог
он бог
Аист — важный символ в этой книге, который, надеюсь, поймут все, кто ее дочитает до конца.
— В вашей книге есть только описания фотографий героя, самих фотографий нет. А почему так получилось?
— У меня возникли разногласия с семьей Маркова по ряду вопросов, связанных с этой биографией. В итоге я решил не просить у них фотографии.

[В книге Владимир Севриновский упоминает, что некоторые близкие Дмитрия Маркова выступали против публикации информации о гомосексуальности фотографа. Вот как автор объясняет свое решение всё-таки включить эту информацию в книгу:
«Сперва я хотел промолчать. Так было бы удобней для всех. Но чем дальше я продвигался по сюжету, тем больше убеждался, что без этого — вроде бы небольшого — элемента в истории Дмитрия остались бы зияющие лакуны, ведь без него нельзя понять ни его отношения со многими людьми, ни его искусство. Без упоминания этой стороны жизни Маркова, такой важной для него самого, вся книга приобрела бы сладковатый привкус вранья. Но нет. Он был тем, кем был, и жил полной жизнью, и любил, и мечтал, чтобы его принимали таким, какой он есть».]
И кроме того, сразу несколько людей мне сказали, что [для книги] всё-таки важен мой именно взгляд, важно было пересказать эти снимки так, как я их вижу. Книги Маркова, несмотря на то что он блистательно писал, всё-таки скорее фотоальбомы с текстами. И я понимал, что будет спекуляцией с моей стороны, если я свою книгу тоже превращу в его фотоальбом, но уже с моим текстом.
Надеюсь, что те, у кого вдруг нет прекрасных книг Маркова, прочитав эту биографию, их приобретут. Очень легко там найти фотографии, которые в книге упоминаются, и много других таких же потрясающих.
— В книге вы смотрите на Дмитрия не только как на фотографа, такого исключительно фиксатора реальности, но и как на отражение реальности. Что история Маркова говорит о современной России?
— Моя первая большая прозаическая книга была о России в целом, обо всех ее регионах. Следующую я написал про один регион — Дагестан. А сейчас, по сути, довел концентрацию до предела и сделал книгу об одном человеке, но при этом о человеке, в жизни которого отразилась вся Россия, тем более что он посетил многие регионы, а в некоторых успел пожить.
И он обладал поразительным даром, который бывает у очень хороших документалистов: оказываться в нужном месте в нужное время. Иногда даже практически против своего желания. Когда он переселялся в Псков, например, он не мог предугадать, что в 2014 году окажется в гуще международного скандала и примет активное участие в историческом событии [Речь идет о событиях 2014 года, когда в Пскове проходили похороны военнослужащих 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, погибших во время боевых действий на востоке Украины. Российские власти тогда отрицали присутствие своих военных на территории Украины, поэтому похороны были «закрытыми». Дмитрий Марков, живший в то время в Пскове, документировал происходящее для агентства Reuters. — Прим. авт.].
Конечно, мне было важно показать не только Маркова, но и Россию. В книге много внимания уделено другим героям — это ведь тоже его взгляд: посмотрите инстаграм Дмитрия, там почти нет селфи, в основном портреты и истории других людей. И, когда ты читаешь про них, начинаешь понимать и Маркова, и страну — всё это существует вместе.
Не хочется говорить клише в духе «герой нашего времени», но, наверное, точнее про него сказать невозможно. Да, он герой нашего времени, это время в его биографии потрясающе отразилось. И эта биография дает возможность отрефлексировать всю судьбу современной России, потому что он застал и самое ее начало, и нынешнее время, когда всё подошло к такой трагической, но логичной развязке.
— Я вас спрошу тогда про другое клише. В комментариях иногда пишут, что он занимался «чернухой». Что его фотографии — это вот такое выпячивание самого неприятного. У вас есть ответ на такие комментарии?
— Я советую таким людям немножко проехаться по провинции — вы увидите вещи гораздо хуже. И, главное, мне кажется, странно его снимки воспринимать как какой-то ужас, «чернуху», потому что Марков занимался чем-то противоположным. Я бы не сказал даже, что его работа — объективное отображение реальности. Как и работа любого художника, это эстетизированное отражение реальности. Люди [на его фотографиях] красивые. „
Человек, который ценит творчество Маркова, может встретить кого-то из его героев в жизни и либо просто не заметить, либо перейти на другую сторону улицы, потому что не захочет с ним общаться.
Но на фотографиях Маркова на этих людей можно любоваться.
Когда Марков работал с подростками из Бельского Устья, там некоторые страдали от энуреза (непроизвольное мочеиспускание. — Прим. авт.). Соответственно, приходилось менять простыни. И вот эти простыни кто-то из ребят забивал в угол, они там воняли, их потом приходилось буквально выковыривать. Если бы Марков занимался «чернухой», он бы снял в углу эту грязную простыню в пятнах мочи. Но он снял другое — как эти простыни сушатся на улице, на ветру, и это фотография изумительной красоты. Ты любуешься и даже не думаешь о том, что было до того: что Марков чуть раньше вынужден был дышать вонью, возиться со всем этим… А потом он вывесил эти простыни и как будто добавил в мир немного красоты.
— Марков учился у Александра Лапина, которого вы в книге описываете как последнего настоящего фото-гуру. А может ли появиться какой-нибудь другой Марков без Лапина?
— Другой Марков, на мой взгляд, не нужен, как не нужен другой Пушкин, другой Толстой, потому что Марков один в своем роде, как любой выдающийся талант, он уникален и не надо его бездумно копировать. Есть фотографы, на мой взгляд, вполне с ним сопоставимые по таланту, но другие.
Когда Дудь его спрашивал, кого вы выделите из коллег, он назвал Алексея Васильева. И если вы посмотрите фотографии этого, на мой взгляд, виртуознейшего якутского фотографа, то поймете, что да, они другие, и хорошо, что они другие, но он точно так же видит красоту и поэзию в своей прекрасной республике.
— Если попытаться экранизировать жизнь Дмитрия, например, по вашей книге, какие эпизоды в ней ключевые?
— Кульминацию книги — главу «Королева ветоши» — в кино, возможно, сложнее передать, чем в тексте, но это уже задача режиссера. Потому что там всё сходится воедино. Жизнь Маркова, при всей ее хаотичности, очень гармонично выстроена с литературно-художественной точки зрения. В этом нет моей особой заслуги как автора — просто так сложилось.
Или вот в самом начале эпизод с кинотеатром в Пушкино, на мой взгляд, фантастический. Невозможно представить, чтобы такое вот творилось, да еще и под эгидой каких-то чиновничьих проектов официальных.
Или абсолютно кинематографичная история, как он в ярости прогоняет ухажера своей подруги… Многое можно перечислять, но это уже будут спойлеры.
— В книге есть упоминания сексуализированного насилия, с которым Дмитрий Марков столкнулся в детстве. Это известно с его слов?
— Да. Для него было важно рассказать про эти два эпизода. Очевидно, они не прошли бесследно, если он потом о них вспоминал.
— Давайте поговорим о реакции на вашу книгу. Вас что-то удивило в ней?
— Начнем с того, что реакций на мою книгу я практически не видел. Ее прочитало еще мало людей. У тех, кто читал, реакция была в основном положительная, мне очень понравилась рецензия Константина Кропоткина.
Что касается реакции на известный материал «Медузы» [речь идет о публикации, где говорится о том, что в книге был сделан «каминг-аут» Маркова как гомосексуального человека. — Прим. авт.], пусть это будет на их совести. Да, как и для любого человека, для Маркова ориентация была важной частью жизни. Но мне обидно, когда, не читая книгу, из нее выхватывают только это. Как будто единственное, что может интересовать в жизни Дмитрия, — его ориентация, а всё остальное никому не нужно. Я бы понял, если б это сделал портал, специализирующийся на тематике ЛГБТ, — для них это, конечно, особенно важно, и я благодарен представителям квир-сообщества, которые меня поддержали. Но когда это делает «Медуза»… Не знаю, на мой взгляд, это было не очень правильное решение. В книге есть и по-настоящему острые моменты, потому что Марков не был святым. Если бы из контекста выхватили какой-нибудь другой эпизод и так же отбросили всё остальное, реакция, возможно, была бы еще жестче.
Надеюсь, что, когда люди будут читать книгу, они воспримут ориентацию Маркова просто как один из многих элементов его жизни. Это важный факт, который необходим, чтобы понять героя. Но я хотел, чтобы он вошел в культуру без скандала.
— Как вы считаете, этично ли аутить героя после смерти?
— Узнав о гомосексуальности своего героя, я обратился за консультациями к представителям квир-сообщества и изучил мировой опыт. На Западе посмертное раскрытие ориентации происходит нередко, хоть и сопровождается до сих пор дискуссиями. Уподоблять его аутингу, который может быть только при жизни, некорректно. Мне понятна позиция Гэбриэла Ротелло, который упрекнул критиков в двуличии: сперва газета Daily News обругала его за неуважение к памяти Малькольма Форбса из-за рассказа о его гомосексуальности, а вскоре вышла с передовицей о том, что Грета Гарбо перед смертью страдала алкоголизмом. „
В последние два года о Дмитрии писали многое, в том числе и нелицеприятные факты, о которых он сам публично не заявлял. Неужели именно гомосексуальность так его порочит, что только о ней и надо молчать?
Марков чувствовал потребность сообщать друзьям о своей ориентации. Об этом рассказывали знавшие его и в начале 2000-х, и в конце 2010-х. Ему было важно, чтобы его принимали таким, какой он есть. В итоге это было, по сути, секретом полишинеля. Еще до поста «Медузы» под анонсом книги в фейсбуке появились вопросы — будет ли раскрыта эта тема? Люди заранее готовились возмущаться, поднимать скандал, не обнаружив ее в биографии. Умолчание не только исказило бы личность героя, но и показало бы всем, что я считаю эту его ипостась постыдной. И вот за это меня бы упрекали уже справедливо.
— Вы видели публикацию в фейсбуке художника Федора Павлова-Андреевича? И то, что писал журналист Митя Алешковский?
Они оба довольно резко отреагировали на публикации о гомосексуальности Маркова. И Алешковский, например, пишет, что «делать вид, что гомосексуальность составляла основу Диминого мировоззрения, — совершенно ошибочно и непростительно».
— Я с ним абсолютно согласен. Думаю, если бы Митя и Федор просто прочитали эту книгу, они бы отнеслись, скорее всего, с пониманием, потому что ничего противоречащего их взгляду в книге нет. Гомосексуальности героя посвящено, мне кажется, около 1% текста. А остальные 99% вообще о другом.
— Алешковский в дискуссиях в фейсбуке также написал, что люди, знавшие Диму, не читают биографию написанную человеком, который Диму не знал.
— Я знаю друзей Димы Маркова, которые уже заказали книгу и очень ее ждут. Одна и вовсе стала первой читательницей черновика, еще до редактора. Если человек не хочет читать, это его право. Но зачем осуждать, не читая? „
Мне кажется, что, с одной стороны, плохо, что я не знал Диму, но с другой стороны, это дает мне определенное преимущество.
Я был чистый лист, tabula rasa. Когда очень разные, непохожие люди мне про него рассказывали, я не пропускал это через фильтр своей предвзятости, а пытался реконструировать его личность с нуля, она развивалась по мере работы, как живой человек. Мне хочется верить, что у меня получилось. Есть много случаев, когда хорошие биографии писали те, кто не знал человека, жил в другой стране или в другую эпоху, так что этого аргумента я не принимаю.
— А с родственниками Дмитрия почему у вас в итоге случились разногласия?
— Я общался с его сестрой и ей признателен, потому что она сообщила много важного, прочитала книгу и помогла исправить некоторые неточности. Думаю, она поняла, что я вложил в работу много души. Это очень печальная ситуация: ты уважаешь человека, понимаешь его мотивацию, но всё равно вы не можете договориться [сестра Дмитрия Маркова не хотела, чтобы в книге была информация о его гомосексуальности. — Прим. авт.]. Я считаю, если берешься рассказывать, да еще и такую важную историю, нельзя делать так, чтобы книга превращалась во вранье. А изъятие определенных фрагментов, конечно, приводит к тому, что вся жизнь Дмитрия искажается. Для меня было мучительно не соглашаться с Татьяной. Если б я столько не вложил в эту книгу, я бы, наверное, от нее просто бы отказался.
— У художника Павлова-Андреевича есть такой аргумент против этого «каминг-аута»: «Вы посмертно лишите Диму доступа к его огромной аудитории в России. Потому что если сегодня Димины книги там еще криво-косо можно заказать (и организовать его выставку, чем и занимается его семья, — и вы оказали ей отличную услугу!), то сейчас, post mortem, вы сделаете Диму нелегалом, пришив его к запрещенному несуществующему движению». Что вы про это думаете?
— Я категорически не согласен. Нет такого аргумента, над которым бы я долго и напряженно не думал. Мы сейчас живем, слава богу, не в середине XX века, когда можно было книги сжечь и люди не могли их читать до падения режима. Фотографии Димы как были легко доступны любому, который имеет доступ в интернет, так и будут доступны. Что же до печатных изданий, даже куда более острые книги купить не проблема.
Марков с точки зрения российской власти был «правильным геем» — несмотря на открытость перед близкими, он публично не афишировал свою ориентацию и был против гей-парадов. Такие же люди есть в Госдуме, и все про них знают. Уверен, что книги Димы всё так же будут продаваться. Думаю, их тиражи на волне нового интереса только увеличатся.
— Еще хотел напоследок спросить: может быть, пока вы работали над этой книгой, вы заметили какие-то устойчивые заблуждения о Маркове? Что, на ваш взгляд, люди чаще всего в нем не понимают?
— Как это часто бывает с известными людьми, в воображении у многих существует не сам человек, а созданная вокруг него легенда. И каждый лепит эту легенду по-своему. В особенности это касается Маркова — человека крайне амбивалентного. Люди, в том числе те, кто хорошо его знал, рассказывают о нем противоположные вещи: одни говорят, что он ненавидел режим, другие — что он «перековался» и был «за наших».
И каждый тянет его на свою сторону. Потому что даже люди, которые знали его много лет, — к вопросу о том, хорошо это или плохо, что я не был с ним знаком, — всё равно пропускают его через собственное восприятие, подгоняют под свою картину мира, иногда слишком простую.
А он был сложным человеком, он не помещался в простые рамки, этим он и интересен. Я попытался отразить в книге его противоречивость, его готовность вместить всё. Важно показать его живым человеком, а не каким-то памятником. В книге есть образ, связанный с одной из его фотографий: огромный нелепый ленинский монумент, а под ним сидит мальчик с мобильником и смотрит в другую сторону. Воображаемый забронзовевший Марков — это такой вот монумент, у которого до сих пор сидит мальчик, его творчество живет и развивается, и я попробовал его понять.
Конечно, на этом пути я во многом потерпел поражение, какие-то лакуны так и остались незаполненными. Это закономерно и, как ни странно, правильно. Потому что и Марков постоянно терпел поражения. Мне даже нравится, что эта книга, с ее уже непростой судьбой, в чем-то на него похожа. Наверное, так и должно быть.
Влад Докшин